Глава двадцать вторая. Крещендо

«Публика встретила финальный удар меди как вершину вечера. Мне же показалось, что настоящее крещендо началось несколькими тактами раньше, когда из общего движения впервые отделилась партия альта. Оркестр продолжал нарастать, ударные заполняли зал, медь теснила всё остальное, но слушатель уже выбрал, за чем следить. Всё, что звучало громче после, лишь делало эту тихую линию заметнее.» — из рецензии Кэйко Мацуды на исполнение Второй симфонии Сюнъити Нагаи. «Токийское музыкальное обозрение», июль 2012. *** В двадцатом районе ветер был другим. В Четвёртом он застревал между вывесками, стеклом, стенами баров и узкими переулками. Здесь проходил свободнее: поднимался с тёмных улиц, скользил по крышам, бил в лицо сухими прохладными потоками и уносил за край здания запахи асфальта, влажной листвы, бензина, старого дерева. Ута стоял у парапета. Бетон под ладонями успел остыть. Дневная жара ушла из него без остатка, оставив шероховатую холодную поверхность, пыль и мелкую крошку у края. Внизу лежал район, слишком тихий для того, что с ним происходило. Низкие дома, узкие улицы, тёмные окна. Редкие балконы с бельём, забытым до ночи. Крыши частных построек, пристройки, полосы садов за заборами. Место, где вечером закрывают ставни, выключают телевизор и оставляют у входа детский велосипед. Теперь через эти улицы двигались CCG. Сначала пришли машины — тяжёлая техника на узких жилых улицах: бронированные фургоны, тёмные микроавтобусы, легковые машины с выключенными мигалками. Они вставали у перекрёстков, перекрывали выезды со дворов, зажимали квартал тихо и без лишней суеты. Фары били низко, по асфальту и колёсам соседних машин. Там, где днём ещё могли пройти школьники с портфелями, теперь стояли люди в броне. Следователи шли в тёмных бронежилетах, с касками, защитой на руках и плечах, с рациями у подбородка. Куинке держали в кейсах, за спиной, в руках, каждый по-своему, и по этому Ута сразу видел разницу между теми, кто уже ждал боя, и теми, кто ещё держался за инструкцию. Один отряд прошёл вдоль стены частного дома, пригибаясь под низкими проводами. Первый поднял руку, остановил остальных у калитки. Второй присел возле ворот, заглянул в щель, коротко сказал что-то в рацию. Третий всё это время смотрел на крышу напротив, и луч фонаря дрожал вместе с его дыханием. Ута задержался на нём взглядом. Молодой. Слишком крепко держит плечи. Левая рука всё время ищет рукоять куинке, хотя приказа ещё не было. Через пять минут такой человек либо начнёт двигаться чище, либо умрёт первым. В соседнем переулке вспыхнул красный отблеск. Одно раскрытие, быстрый рывок вверх, затем темнота. Кагуне полоснуло по стене, оставив на штукатурке мокрую борозду. Следователь у угла отлетел к витрине закрытой прачечной. Стекло выдержало, пошло белой сеткой трещин и осыпалось внутрь только после второго тела, влетевшего следом. Кто-то крикнул. Голос сорвался на середине. Отряд справа сработал быстрее. Два кейса раскрылись одновременно, металл щёлкнул, встал в форму. Узкая лента куинке сверкнула под фонарём и ушла в переулок, туда, где уже металась тень гуля. Ута не видел лица. Только руку, выбросившуюся из темноты, раскрытый рот под чужой маской и кровь, брызнувшую на белую табличку с названием улицы. Табличка качнулась. Кровь потекла по иероглифам тонкой тёмной линией. Вот теперь было лучше. Ута чуть подался вперёд. С этой высоты люди становились маленькими, но не теряли формы. Они складывались в короткие сцены: следователь, упавший на одно колено и всё равно поднявший оружие; боец у фургона, который тащил раненого за лямку бронежилета; двое у садовой ограды, державшие проход, пока за их спинами открывали новый кейс. В одном окне второго этажа шевельнулась занавеска. Прожектор прошёл по ней, и тонкая ткань стала на секунду красной от отражённого света. Район сохранил чужую жизнь в мелочах, и CCG проходили через эти мелочи грубыми ботинками. У ворот одного дома остался детский велосипед. Жёлтый, с корзинкой. Следователь задел его бедром, когда перебегал улицу. Велосипед упал, переднее колесо продолжило крутиться. Несколько секунд оно вращалось в пустоте, цепляя свет спицами, потом остановилось. Ниже, ближе к главной улице, загудел двигатель. Бронированный фургон дал назад, освобождая место группе с крупными чемоданами. Один из следователей ударил ладонью по задней двери, подгоняя водителя. Дверь хлопнула, из машины вывели ещё троих. Каски, броня, закрытые лица. Они бежали тяжело, но слаженно, и асфальт под ними отдавал сухой дробью. Ута следил за тем, где порядок начинал рваться. CCG умели входить в район. Этого у них было не отнять. Но гули редко умирали по инструкции. Один выскочил из окна первого этажа прямо в свет фар. Маленькая лавка, закрытая решёткой, вывеска с выцветшей зелёной краской над входом. Стекло разлетелось наружу, решётка выгнулась. Гуль упал на крышу машины CCG, продавил металл спиной и тут же поднялся на четвереньки. На нём болталась маска, съехавшая к подбородку. Лицо было залито кровью, и от этого глаза казались слишком большими. Прожектор поймал его целиком. Он успел сделать два движения. Первое, к горлу ближайшего следователя. Второе, назад, когда куинке вошло под рёбра. Потом его прижали к капоту втроём. Ута смотрел, не моргая. На расстоянии смерть обычно становилась чище, но всё равно оставалась неловкой. Тело дёргалось, ботинок скользил по мятой крыше машины, пальцы пытались зацепиться за гладкий металл. Один из следователей навалился плечом, другой держал оружие обеими руками. Каска третьего сползла набок, ремень впился ему в щёку. Всё это выглядело некрасиво, тяжело, слишком человечески. И оттого интереснее. Они разошлись ещё у старого торгового ряда. Рома не выдержала высоты: ей нужен был шум снизу, мокрый асфальт под подошвами, лица на последней секунде. Нико пошёл за ней с тем довольным вздохом, с которым принимают приглашение на неприятности. Сейчас Ута их не видел. Между крышами и улицами стояли дома, провода, дым от повреждённой проводки. Но место Ромы угадывалось безошибочно: ниже, ближе к перекрытиям, туда, где страх собирался плотнее всего. Нико наверняка держался рядом. Ута остался наверху и собирал сцену иначе: не отдельный крик, не один красивый всплеск крови, а то, как весь район начинал работать на уничтожение. Слева вспыхнул кагуне, широкий и тёмный. Он ударил по наружной лестнице, сорвал с креплений нижний пролёт. Железо сложилось вниз с визгом, ударилось о стену и посыпало искрами. Следователи под лестницей бросились в стороны. Один упал, прикрыл голову руками. Другой успел перекатиться под припаркованный грузовик, и через секунду из-под него показались только ботинки. Ута усмехнулся. Неловко. Но жив. Ветер донёс до крыши запах крови. Не сразу. Сначала шёл бензин, пыль, нагретая резина, металлическая гарь от повреждённой проводки. Потом, когда внизу стало больше открытых ран, воздух изменился. Кровь поднялась тонко, неровно, с чужим потом и страхом, с мокрой тканью под бронёй, с мясом, которое ещё недавно держало форму. Ута вдохнул глубже. Двадцатый район больше не был тихим. Он всё ещё выглядел жилым, слишком жилым для такой ночи: чашка за стеклом кухни, бельё на балконе, горшок с базиликом на подоконнике. Но по этим улицам уже шла охота, и каждая бытовая деталь от этого становилась острее. Домашний район, аккуратно вскрытый ножом. Где-то дальше, за линией крыш, ударило тяжелее. Звук пришёл из глубины квартала: глухой пролом, скрежет металла, короткая россыпь криков. Следом CCG начали перебрасывать людей выше. Свет прожектора, ползший по фасаду, резко поднялся к крышам. Ещё два луча сорвались с боковых улиц и пошли туда же, выхватывая антенны, трубы, края надстроек. Отряды у ближайшего перекрёстка развернулись к центру операции. У фургона распахнулась задняя дверь, из темноты вынесли кейс. Следователь, державший его, споткнулся о бордюр, выругался так громко, что ветер донёс хриплый обрывок. За крышами что-то крупное задело антенну. Тонкая металлическая мачта согнулась, прочертила в воздухе дугу и упала на соседний дом. По черепице побежала россыпь осколков, и над кварталом поднялась огромная фигура. Она двигалась тяжело. Тяжесть шла изнутри. В каждом движении проступала короткая рваная задержка, странная для такой огромной формы. Свет поймал тёмную оболочку сбоку, скользнул по изломанным пластам, вырвал из темноты влажный блеск крови и глубокий разрыв у плеча. Там кагуне уже расходился, открывая живое, кровящее мясо под бронёй. Йошимура поднялся на крышу. Следователи внизу задрали головы. Прожекторы сошлись на нём, рации захрипели громче, люди с кейсами побежали к соседним зданиям. Йошимура стоял над ними тяжёлый, тёмный, уже израненный, но всё ещё заставляющий CCG менять порядок вокруг себя. Голуби видели цель и перестраивали схему. Ута видел другое: старик снова занял место на пути удара. Всё вокруг меняло масштаб происходящего, но сам жест оставался прежним. Ута знал: Йошимура не изменился. В «Антейку» старик всегда стоял между опасностью и теми, кто приходил к нему за передышкой. Тогда — за стойкой кафе. Сейчас — посреди развороченного квартала, под огнём CCG. Разница была только в масштабе. Ута чуть наклонил голову. Интерес поднимался внутри плотным тёплым слоем. Кровь ради крови быстро становилась скучной. Крик, разорванное тело, белый плащ, летящий на асфальт, всё это город выдавал регулярно и щедро, стоило только дождаться нужной ночи. Йошимура был другим зрелищем. В нём не было жажды сцены. Он не играл с CCG, не растягивал момент, не украшал собственную силу лишними движениями. Каждый удар ложился туда, где следователи подходили ближе к сердцу операции. Каждый рывок отбрасывал их от кафе, от узких улиц за ним, от тех невидимых маршрутов, по которым кто-то сейчас уходил. Старик покупал время собственным телом. Это было почти грубо по честности. Ута смотрел, как Йошимура принял на себя очередной тяжёлый удар куинке, качнулся, удержался и шагнул вперёд. Повреждённая броня у плеча разошлась глубже; по тёмным пластам скользнула новая кровь, но старик не отступил. В ответ он снёс край крыши вместе с ограждением, и несколько следователей исчезли из света. Один упал на соседний балкон, проломил навес, заорал уже внизу. Звук прошёл над кварталом, а затем утонул в шуме раций и криков. Йошимура даже не повернул головы. Он смотрел туда, где CCG продолжали стягиваться к «Антейку». Ута негромко хмыкнул. Йошимура бросал себя между CCG и «Антейку» с такой уверенностью, хотя никто не мог обещать ему даже одной выигранной минуты. Те, кого он прикрывал, могли уже погибнуть. Могли уйти не той улицей. Могли выйти прямо туда, где их уже ждали кейсы. Но старик всё равно продолжал платить. Ута находил это забавным и раздражающим одновременно. Сбоку, у бетонного борта соседней крыши, уходившей выше на полэтажа, зашуршал гравий. Ута не обернулся. Кто-то прошёл по той крыше: короткий толчок, мягкое приземление, скользнувшая под подошвой пыль. Ветер тут же разорвал звук и унёс его в темноту. Гуль. Больше по этому движению сказать было нельзя. В такую ночь крыши двадцатого района становились вторым слоем улиц. Это могла быть Рома, которой надоела прежняя точка. Мог быть кто-то из местных, выброшенный операцией наверх. Мог быть любой, кто предпочитал держать под ногами бетон, а не перекрытый CCG асфальт. Новый шаг лёг ближе. Ветер съел его почти целиком, оставив на слухе только мелкую металлическую дрожь. Ута знал этот звук слишком хорошо, чтобы вслушиваться в него. Он не обернулся. Арису подошла к парапету и остановилась рядом. Ветер принёс от неё холод бетона, лаванду, дым и кровь с улицы. Тонкая прядь выбилась у виска, и Арису машинально заправила её за ухо кончиками пальцев. Телефон она держала в руке, но экран оставался тёмным. На соседней крыше у вентиляционных коробов следователи разошлись в стороны. В образовавшийся проход вышли двое. Они двигались медленнее остальных, тяжело, с низкой посадкой корпуса. Броня на них была тёмной и странной: пластины закрывали плечи и грудь плотными слоями, лишали тело привычных пропорций. Ута прищурился — голуби принесли на крышу что-то новое. Арису подалась вперёд. Один вдох. Пальцы сжались на телефоне. Всё остальное в ней осталось собранным, тихим, рабочим. Ута наконец посмотрел на неё. — Ты пропустила начало. Арису качнула головой. Взгляд остался на соседней крыше, там, где под рваным светом прожекторов Йошимура продолжал ломать строй CCG. Она подняла телефон, большим пальцем разблокировала экран и набрала коротко: "Я была севернее." Ута задержал на ней внимание. Значит, видела. Не отсюда. С другой точки: выше по улице, за надстройкой, может, у выхода на соседний дом, где ветер бил поперёк крыш и рации снизу звучали чище. Она уже успела разложить район по слоям: Йошимура, верхний кордон, прожекторы, машины у перекрёстка, пути отхода, голоса CCG внизу. Потом свет поднялся, крыши на несколько секунд раскрылись, и она заметила знакомый силуэт. Ута представил эту картину без труда. И в этом было что-то очень её. — Я так и думал, что ты останешься, когда CCG начнёт выводить район, — сказал он. Арису провела большим пальцем по экрану, но ответ задержался. Внизу кто-то закричал, потом звук резко оборвался, и рации на несколько секунд забили эфир чужими голосами. Ветер принёс к парапету пыль и острый запах свежей крови. Телефон вспыхнул в её руке. "Я не оставалась.” Пауза. Следующая строка появилась отдельно: "Я больше не живу в Двадцатом.” Ута прочитал первую строку, потом вторую. Вторая весила больше. Он держал в голове прежнюю версию: Арису, оставшаяся внутри района после приказа CCG, поднявшаяся на крышу вместо того, чтобы идти вместе с потоком людей. Упрямая, любопытная, связанная с этим местом сильнее, чем ей удобно признавать. А перед ним стояла другая картина. Арису пришла сюда снаружи. Двадцатый район больше не держал её адресом, соседями, привычной дорогой до дома. Она могла оставить эту ночь за пределом своих маршрутов, закрыть новости, убрать телефон, переждать операцию в другом районе, где сирены звучали бы глуше. Вместо этого она выбрала высоту, путь по крышам и шум, бьющий по её слуху жёстче ветра. Остаться внутри катастрофы было одним жестом. Вернуться к ней по собственной воле — другим. Ута мог бы спросить, куда она перебралась. Вопрос был бесполезный: Арису никогда не пускала людей в свою жизнь дальше, чем считала нужным. Даже ему она отдала бы только сухое веселье во взгляде и пустой экран. Ута оставил вопрос при себе. Первая капля упала на бетон между ними. Вторая ударила по парапету, третья разбилась о тёмный экран телефона в руке Арису. Дождь пошёл сразу крупный, тёплый, июльский. Он не принёс прохлады: только прибил пыль к крыше и сделал воздух гуще. Арису цокнула языком. Ута посмотрел на неё. Она подняла ладонь, подставила под капли, наблюдая, как вода собирается на коже. Потом указала пальцем на собственное ухо. Ута понял. Дождь забирал у неё район. Не глушил, наоборот: крыши, трубы, вентиляционные короба, ограждения, стекло, металл, бетон, всё вокруг заговорило сразу и одним голосом. В этом шуме отдельный шаг, приказ или щелчок кейса теряли свою чёткую выразительность. Арису опустила руку и снова посмотрела на соседнюю крышу. На соседней крыше двое в тёмной броне сменили положение. Один вышел ближе к краю, второй держался сбоку, и между ними Йошимуре оставалось всё меньше места. Ута проследил за ними взглядом. — С этими двоими старику придётся тяжело. Арису повернулась к нему. Телефон в её руке остался тёмным. Вопрос возник раньше текста — быстрый, резкий, на мгновение отразившийся на её лице. До этой секунды огромная раненая фигура на крыше оставалась для неё просто целью CCG. Уровнем угрозы. Чужой боевой формой в свете прожекторов. Осознание, кто это был, пришло лишь сейчас. — Ты не знала? — спросил Ута. Арису снова посмотрела на соседнюю крышу. Дождь стекал по её пальцам, капал с подбородка, темнил ткань у плеч. Она стояла неподвижно и смотрела уже иначе. На соседней крыше открылась дверь технического выхода. Свет выхватил ещё одного следователя: высокий, в мокрой броне, с куинке в руке. Он поднялся последним, и отряды у края расступились перед ним сами. — Ходжи-сан! — крик прорезал дождь и сразу распался в шуме воды. Ута усмехнулся. Арису заметила это и повернула к нему голову. — Знакомая фамилия. Арису ждала. — Когда-то помог CCG разогнать Клоунов, — добавил он. — Правда, работу сделали не до конца. Дождь забил гуще. Йошимура рванулся вперёд. Один из следователей в странной тёмной броне оказался слишком близко: кагуне ударил сверху, броня хрустнула, и оторванная рука покатилась по мокрому бетону к водостоку. Линия CCG дрогнула. Ходжи вошёл в неё спокойно. Куинке поднялся перед ним тяжёлой металлической дугой, поймал свет прожекторов и развернулся к Йошимуре. Кольцо вокруг старика снова сомкнулось. Всё случилось быстро. Ходжи шагнул вперёд, когда Йошимура повернулся к нему боком. Куинке ударил точно, без красивого замаха, без лишней ярости. Просто вошёл в уже раскрытую рану и продавил старика вниз. Йошимура рухнул на мокрый бетон. Несколько секунд CCG молчали. Потом рации взорвались голосами, и один из следователей крикнул что-то в общий шум. Смысл дошёл до крыши обрывками: SSS-ранг, цель нейтрализована. Ута смотрел не туда. Арису стояла рядом с парапетом, мокрая до нитки, с потемневшими от дождя. Взгляд оставался там, где лежал Йошимура. Теперь она знала, кого видит, и Ута ждал хотя бы одной мелочи: движения пальцев, сбитого вдоха, злости, жалости, отвращения. Любой трещины, через которую можно заглянуть внутрь. Арису не выдала ни единой эмоции. Ута задержал взгляд. Вариантов было несколько. Самый простой: Йошимура ничего для неё не значил. Кофе в «Антейку», спокойный голос за стойкой и вежливость старика остались для неё частью района, который она уже покинула. Тогда его падение становилось только фактом операции. Объяснение было слишком удобным, чтобы нравиться. Другой вариант лежал ближе к её ремеслу. Арису считала — подавление SSS-ранга превращалось в данные раньше, чем успевало стать чужой потерей. Она могла стоять рядом, мокрая до нитки, и собирать трагедию в сухой внутренний отчёт. И оставался третий вариант. Арису знала, что он смотрит, и знала, чего ждёт. Любой мелочи, сбоя, случайно отданного движения. Она слишком хорошо выучила его, чтобы принять внимание за пустой взгляд. Значит, могла закрыться именно от него. Эта мысль понравилась Уте больше остальных. В ней было сопротивление. Осознанное, тихое, точное. Арису стояла рядом, на расстоянии вытянутой руки, и не давала ему войти туда, куда он смотрел. Он не знал, какая версия верна. В этом и было самое досадное. Самое приятное тоже. Следующая секунда выбила из этого мира дно. Что-то упало сверху. Свалилось на крышу с такой силой, что бетон под ним ответил глухим тяжёлым ударом. Луч прожектора резко ушёл вверх, затем в сторону, поймал в дожде огромную рваную массу и тут же потерял её в движении. Второй луч дрожал на фасаде, выхватывая то плечо, то пасть, то развернувшийся пласт кагуне, слишком быстрый для такой величины. CCG не успели среагировать сразу. Это было лучшим. Пауза длилась меньше вдоха, но Ута ощутил её целиком: тот крошечный провал, в котором люди ещё смотрят, но уже не понимают, что именно видят. На крышу обрушился глухой удар. Один следователь врезался в вентиляционный короб спиной, короб смялся, крышка сорвалась и ушла вниз по скату. Второй исчез за парапетом, даже не успев поднять куинке. Третий выстрелил в громадину, но оружие встретило не тело, а движение: кагуне смело мгновенно, и человек покатился по бетону вместе с обломками собственной защиты. Одноглазая Сова развернулась над Йошимурой. Вот теперь масштаб стал настоящим. Кузен был тяжёл. Страшен для тех, кто стоял перед ним. Но в нём оставалась мера: старик занимал пространство, держал удар, платил за каждую секунду. Его можно было окружить. Можно было продавить. Можно было назвать целью. То, что опустилось сейчас на крышу, целью назвать было нельзя. Это было событием. Существо двигалось резко, с чудовищной свободой, не считаясь ни с краем крыши, ни с оружием, ни с человеческой попыткой выстроить линию. Там, где Йошимура удерживал место, Одноглазая Сова ломала само понятие места. Ходжи отступил на шаг. Сделал единственное верное движение человека, который успел понять, что прежняя дистанция больше не существует. Остальные поняли позже. Кагуне ударило в мокрый бетон перед ними, и крыша брызнула крошкой, водой и кровью. Один из следователей поднял оружие, но Одноглазая Сова уже была сбоку. Пластина на его груди вдавилась внутрь с коротким сухим треском. Тело отлетело к двери технического выхода и осталось там, нелепо согнувшись, с рукой, застрявшей под спиной. Рации захлебнулись. Приказы накладывались друг на друга, путались, распадались на обрывки званий и коротких команд. Внизу люди задирали головы, прожекторы метались по крышам, отряды, уже начавшие расходиться после нейтрализации Йошимуры, разворачивались назад. Одноглазая Сова разбрасывала следователей так легко, что вся предыдущая победа CCG за несколько секунд стала похожа на ошибку в расчётах. Ута улыбнулся. Вот оно. Смена масштаба. Вечер, который уже казался достаточно хорошим, наконец показал настоящие зубы. Арису перестала двигаться. Она стояла рядом с Утой — промокшая, тихая — и смотрела на соседнюю крышу, не моргая, с вниманием человека, у которого только что отняли привычный способ понимать мир. Внизу хлопнула дверь. Потом ещё одна. CCG лезли наверх: поднимались через технический выход, перебирались с соседних крыш, цеплялись за мокрые выступы, вытаскивали кейсы, кричали друг другу короткие команды. Кто-то поскользнулся на краю и ударился коленом о бетон; его тут же подхватили за ремень бронежилета и втянули обратно в общий поток. Новые прожекторы поднялись к крыше, скользнули по дождю и телам у вентиляционных коробов. Поддержка прибывала быстро, но вся эта спешка стала похожа на попытку залить пожар стаканами воды. Следователи перестраивались, занимали позиции, но крыша уже не принадлежала их порядку. Каждый новый человек приносил с собой ещё один крик, ещё одну вспышку металла, ещё один удар тела о бетон. Арису смотрела. Ута видел её профиль: мокрые ресницы, приоткрытые губы, зрачки, расширившиеся до тонкого оранжевого обода. Вся её привычная собранность осталась на месте, но под ней что-то замерло. Она впервые не узнавала то, что видела. Арису знала сильных гулей. Слышала их шаги через стены, считала дыхание за дверями, уходила с их маршрутов. Она знала, чем отличается хищник от жертвы, боец от мяса, угроза от слуха о ней. Но сейчас перед ней было нечто совершенно другое. Не просто сильный или опасный гуль. А редкая форма, которую невозможно вписать в отчёт и продать под правильным именем. Она пыталась считать происходящее. И не смогла. Наконец она моргнула и медленно повернула голову к Уте. На её лице не было просьбы объяснить. Скорее короткая, очень сухая ярость человека, которому под нос положили вещь без названия и предложили считать это частью известного мира. Ута понял вопрос без экрана. — Так бывает, когда гуль слишком усердно ест других гулей. Арису не отвела взгляда сразу. Ута чуть улыбнулся. — Какуджа, — добавил он. — В редком исполнении. Арису снова повернулась к крыше, где следователи всё прибывали, а Одноглазая Сова принимала их без разницы между подкреплением и мусором. Свет ударил сверху. Белый разряд рассёк дождь и врезался в Сову. На мгновение крыша исчезла в слепящем треске: мокрый бетон, тела, поднятые куинке, открытые рты следователей. Всё стало плоским и белым, а затем мир вернулся обратно, уже с другим центром тяжести. Одноглазая Сова отшатнулась. Совсем немного, но этого хватило. Ута перевёл взгляд туда, откуда пришёл удар. На крышу вышел Арима. Белый плащ намокал под дождём и делал его чужим среди всей этой крови и чёрного бетона. За ним двигались люди его отряда. — Красивое имя ему придумали, — сказал Ута негромко. — Бог Смерти CCG. Арису повернула к нему голову. — Видела когда-нибудь его в бою? Она качнула головой. Арима остановился и поднял Наруками без лишнего движения. Люди его отряда расходились за спиной, занимая позиции молча, с той выученной точностью, от которой обычная суета CCG сразу начинала выглядеть дешёвой. — Тогда смотри, — сказал Ута. — Это один из тех случаев, когда прозвище заслуженное. На крыше снова вспыхнул белый свет. Арису не вздрогнула. Только её зрачки сузились, впуская в себя меньше света и больше смысла. Ута заметил это и чуть наклонил голову. Теперь она смотрела не на легенду. На работу. Следователи не пытались встать между Аримой и Совой. Они держали периметр, прикрывали выходы, поднимали оружие только тогда, когда движение уходило слишком близко к ним. Не вступали и не мешали. CCG умели быть умными, когда рядом стоял тот, кому не требовалась помощь. Белый разряд сорвался с оружия и разорвал дождь перед Совой. Та ответила сразу: кагуне ударило вниз, тяжёлое, широкое, способное смести половину крыши вместе с людьми. Арима уже был не там. Ута едва заметно прищурился. В следующий миг белый плащ мелькнул сбоку от Совы. Наруками сменил форму движения: свет коротко ушёл по дуге, и рука Совы отделилась от тела. Она упала на бетон с мокрым тяжёлым звуком, дёрнулась, расплескала воду и кровь. Несколько следователей отступили одновременно, хотя до них оставалось достаточно места. Ута посмотрел на отрубленную руку, потом на Ариму. Да. Очень занимательно. Но вопрос уже был не в том, смогут ли CCG остановить Сову, а сколько ещё времени Сова будет сопротивляться, прежде чем этот человек отнимет у неё следующую часть. Ута тихо выдохнул через нос и выпрямился. — Пожалуй, хватит, — сказал он негромко. Арису кивнула, не глядя. Ута посмотрел вниз, туда, где между кордонами, прожекторами и мокрыми переулками терялись чужие маршруты. — Мне нужно забрать Рому. Арису достала телефон, прикрыв экран ладонью от дождя. “Она у южного квартала?” — Была там, когда мы разделились. Арису посмотрела на улицы внизу. Не туда, где шёл бой. Ниже: на выходы, переулки, скопления машин CCG, пустоты между отрядами. Пальцы быстро застучали по экрану. “Через западный ряд крыш не ходи. Там второй кордон. Уходи ниже, через прачечную и двор с автоматами. Дальше — за линию оцепления по пожарной лестнице.” Дождь собирался на экране мелкими дрожащими точками. Ута посмотрел вниз ещё раз. Западный ряд крыш выводил прямо к кордону. Пройти там он мог. Потом пришлось бы оставить за собой тела и крики в рациях. У прачечной было тише. Дверь под выцветшей вывеской, двор с автоматами, фургон CCG, закрывавший обзор с улицы, пожарная лестница на глухой стене. Маршрут позволял исчезнуть раньше, чем кто-нибудь понял бы, что он вообще был здесь. — Приму к сведению, — сказал Ута. Арису не ответила. Убрала телефон и отступила от края. Развернулась и пошла к противоположной стороне крыши, не прощаясь и не обозначая, куда направится. У парапета она опёрлась ладонью о мокрый бетон, легко перекинула ноги через край и спрыгнула на крышу соседнего дома, этажом ниже. Бубенчики коротко отозвались при приземлении. Она пересекла крышу, поднялась на вентиляционный короб и с него перешла к наружной пожарной лестнице. Металл дрогнул под её весом. Арису взялась за перекладину и начала спускаться, быстро скрываясь между стенами домов. Ещё несколько раз в дожде звякнул металл. Потом стих. Ута остался у края. Последний звон растворился между стенами, и дождь снова занял всё пространство: шорох по бетону, вода в желобах, глухой стук капель по металлическим козырькам. За спиной продолжалась операция. Прожекторы резали крыши, в рациях перекликались отряды, где-то внизу заводили двигатели. Арима, Сова, кровь на бетоне. Несколько минут назад зрелище ещё удерживало его внимание целиком. Теперь Ута смотрел туда, где исчезла Арису. Ещё недавно ему пришлось воспользоваться именем Ренджи, чтобы посадить её напротив себя. Другого пути к ней она не оставила. Убрала его студию из своих маршрутов, перестала писать, исчезла из тех мест, где её присутствие успело стать привычным. Ута всё-таки до неё добрался. Нашёл нужную дверь и открыл чужой рукой. Сегодня она сама заметила его среди крыш и пришла. Пересекла разделявшее их пространство одним прыжком, осталась рядом до конца, а затем снова ушла, выбрав собственный момент. В этом была вся она. Подойти без приглашения. Задержаться без обещания. Оставить после себя только редкий звон, который ещё несколько секунд жил между стенами. Раньше этого хватало, чтобы заинтересовать его надолго. Уте нравилось ждать следующего появления. Нравилось обнаруживать её у двери студии, на знакомой крыше, в чужом баре. Каждый раз она возвращалась немного иначе, приносила с собой новый кусок собственного мира и решала сама, сколько ему достанется. Её капризы удерживали внимание крепче любой предсказуемой преданности. Она могла пропасть на неделю, на месяц, сменить маршрут, оставить сообщение без ответа. За этим всегда сохранялось продолжение. Невидимое, ещё не назначенное, но существующее. Последние недели лишили его этой уверенности. Арису умела уходить чище, чем он предполагал. Стоило ей принять решение, и от неё оставалась только привязка к целому району, слишком широкая даже для начала поисков. Она продолжала жить где-то в том же городе, выполнять заказы, встречаться с людьми, двигаться по своим дорогам. Просто ни одна из этих дорог больше не проходила рядом с ним. Это оказалось гораздо менее занимательным, чем должно было. Ута провёл языком по кольцу в губе. Дождь стекал по подбородку, попадал за ворот, собирался на пальцах. За спиной продолжалась операция, прожекторы ходили по крышам, в рациях перекликались отряды. Он видел всё это краем зрения и по-прежнему слушал тишину между домами. Он мог окликнуть её. Предложить пойти вместе. Арису либо вернулась бы, либо продолжила путь, и оба варианта касались только этой ночи. Ута думал уже о следующей. О студии, в которую она однажды снова может перестать приходить. О сообщениях, на которые она способна больше не ответить. О городе, достаточно большом, чтобы спрятать её даже от него, если она действительно захочет исчезнуть. Ему по-прежнему нравилось, что она уходит. Но теперь он хотел знать, что она вернётся. Мысль легла спокойно, без внутреннего спора. Ута ещё не искал для неё форму. Причина приходить. Общее дело. Что-то оставленное в его руках. Что-то из его мира, от чего Арису уже не сможет отступить, просто выбрав другой маршрут. Возможностей было достаточно. Он умел ждать, наблюдать и находить подходящий момент. Главное уже изменилось. В следующий раз он не собирался оставлять её возвращение целиком на волю случая. Он отступил от края, развернулся к западной стороне крыши и направился к прачечной по маршруту, который она оставила ему. Через несколько секунд Ута исчез за краем крыши. Дождь продолжал стучать по бетону. Прожекторы медленно проходили по стенам домов, выхватывали антенны, мокрые парапеты и чёрные провалы переулков. Над двадцатым районом снова вспыхнул белый разряд, и вслед за ним прокатился тяжёлый грохот. Битва продолжалась. На крыше, откуда Ута и Арису наблюдали за ней, больше никого не было.