Глава двадцать пятая. Понарошку

«Папа позовёт, мама позовёт, всё равно не ходи.» — японская детская считалочка «Дзуй-дзуй дзуккоробаси» *** Прошла неделя. Было уже поздно. За окнами город успел перейти на ночной ритм, и редкие звуки с улицы доходили до квартиры разреженными, легко отделимыми друг от друга пластами. Арису сидела на полу перед низким столиком, поджав одну ногу под себя. Ноутбук стоял открытым прямо перед ней; белый свет экрана ложился на пальцы и край тёмной футболки. Из бокового разъёма выступала маленькая чёрная флешка. Комия передал её тем способом, о котором они договорились заранее. Теперь способ уже не имел значения. Носитель был у неё, архив скопирован, соединение с сетью отключено. Арису ещё раз проверила это машинальным движением, затем положила ладонь на тачпад и открыла корневую папку. На экране развернулось содержимое заказа, который неделю назад уместился в несколько коротких строк. Где-то за окном прошёл поезд. Глухой рокот поднялся на несколько секунд, коснулся стекла и быстро ушёл дальше, не успев развернуться в привычный городской гул. Арису машинально прислушалась и снова опустила глаза к экрану. В Девятнадцатом ночи звучали иначе. После Двадцатого она заметила это в первый же вечер: меньше непрерывного фона, больше отдельных звуков, между которыми оставалось достаточно пустоты, чтобы не приходилось отсеивать её усилием. К новому адресу она привыкла быстрее, чем к району. Этому помогала сама квартира. В темноте Арису уже не приходилось проверять, куда тянуть руку за выключателем в коридоре или сколько шагов отделяют кровать от кухонной зоны. Низкий столик стоял там, где ему полагалось стоять; розетка была справа, окно — за спиной, дверь ванной открывалась в привычную сторону. Даже зажигалку, оставленную с вечера на краю подоконника, она нашла бы не глядя. Она давно перестала считать это совпадением. При каждом переезде сначала смотрела не на вид из окна и не на цвет стен, а на планировку. Подходящие квартиры отличались этажом, адресом, состоянием ремонта, иногда размером на несколько лишних метров, но внутри повторяли одну и ту же схему достаточно точно, чтобы тело не тратило недели на новое пространство. Остальное Арису устраивала уже под себя и больше об этом не думала. Архив оказался тяжелее, чем она ожидала. Комия собрал материалы из нескольких подразделений CCG и не стал сводить их в одну удобную выжимку: внутри лежали списки задействованных сотрудников, оперативные сводки, данные об эвакуации и госпитализации, предварительные перечни потерь, поздние уточнения, приложения к рапортам. Одни файлы насчитывали десятки страниц, другие состояли из нескольких строк и служебных пометок. В некоторых папках один и тот же документ повторялся дважды, трижды, с разными датами и небольшими изменениями в содержании. Арису прошлась по структуре сверху вниз, не открывая ничего надолго. Комия оставил рядом короткие пояснения: откуда получен файл, к какому подразделению относится, когда был сформирован и есть ли более поздняя версия. Даты он сохранил даже там, где проще было оставить только последнее исправление. Несколько ранних списков явно пришлось добывать отдельно: их поздние копии уже содержали внесённые задним числом изменения, а исходники сохранили первые формулировки. Арису задержала пальцы на тачпаде. Хорошая работа. Даже слишком хорошая для оговорённой суммы. Комия заслуживал доплаты. Мысль была достаточно простой, чтобы не требовать решения прямо сейчас. Она отметила её и отложила, возвращая внимание к экрану. С деньгами можно будет разобраться после. Перед ней лежало то, за что она ему платила. Она создала рядом пустую таблицу и начала разбирать массив уже по собственной системе. Дата формирования, подразделение, источник сведений, первоначальный статус, последующие изменения. Полевые сводки ушли в одну группу, документы, составленные после сверки, — в другую. Последние были аккуратнее, зато первые сохраняли ошибки, которые позже исчезли вместе с обстоятельствами их появления. Для Арису это делало их полезнее. Через несколько минут в записях проступил порядок. Одна фамилия встречалась дважды из-за разного написания имени. У другого сотрудника в первой сводке значился один номер отряда, а в следующей уже исправленный. Троих сначала внесли в число пропавших; один позднее оказался в госпитале, второй вернулся в своё подразделение, третий перешёл в перечень погибших. Арису отмечала изменения и двигалась дальше. Причины ранения, место эвакуации, медицинские подробности, награды, должности сами по себе её не задерживали. Если новая строка ничего не меняла в цепочке статусов, взгляд проходил по ней и больше не возвращался. Очень быстро стало понятно, каким образом CCG собирала картину после рейда. Первые документы фиксировали то, что удалось выяснить на месте: кто вышел на связь, кого увезли, кого не нашли после боя. Затем к ним добавлялись рапорты командиров, сведения из госпиталей, подтверждения от подразделений. Фамилии перемещались между списками не сразу. Иногда между двумя версиями проходили часы, иногда сутки. Поздняя аккуратность скрывала эту промежуточную путаницу, зато ранние сводки позволяли увидеть, в какой момент организация переставала искать человека и начинала считать его судьбу установленной. Арису оставила строку общего поиска пустой. Она могла сократить работу до нескольких секунд. Вместо этого открыла общий персональный состав и пошла сверху вниз, подразделение за подразделением. Сотни фамилий, номера отрядов, должности, короткие отметки о состоянии. Масштаб операции проступал сам собой: слишком много строк заканчивались госпиталем, слишком многие меняли статус после первой сверки. Арису не задерживалась на них. Чужая сломанная рука, потерянный глаз или смерть оставались значимыми для тех, кому принадлежали; для неё здесь имело значение только движение записи из одного документа в другой. Она листала дальше с той же размеренной внимательностью, пропуская всё, что не требовало проверки. Имя появилось ближе к середине очередного перечня и стояло между двумя другими, в той же колонке, тем же шрифтом, с номером подразделения и служебной отметкой справа. Арису прочитала строку вместе с соседними и уже повела пальцем по тачпаду ниже. Движение остановилось. Она вернулась на несколько строк вверх и снова посмотрела на имя. Котаро Амон. Поза не изменилась. Арису по-прежнему сидела перед столиком, одна рука лежала возле клавиатуры, другая застыла на тачпаде. Только дальше список больше не двигался. Она прочитала строку ещё раз, теперь медленнее. К таблице больше не вернулась. Взгляд задержался на служебной отметке рядом с именем, затем скользнул к номеру связанной сводки. Арису открыла её. Ранняя сводка была составлена ещё до того, как операция успела окончательно осесть в отчётах. Напротив фамилии Амона короткая служебная формулировка сообщала только одно: местонахождение сотрудника после боевого столкновения не установлено. Арису открыла перечень эвакуированных. Прошла его до конца один раз, затем вернулась к началу и проверила ещё раз, уже по подразделениям. Амона там не было. Следом пошли сведения из госпиталей: доставленные с места операции, переведённые позднее, поступившие без первоначальной привязки к отряду. Несколько фамилий, знакомых по ранней сводке, нашлись здесь с новыми пометками. Его не было среди них. Оставался ещё один путь, по которому исчезнувшие возвращались в документацию сами. После окончания операции часть сотрудников объявлялась в своих подразделениях с задержкой, и ранний статус «местонахождение не установлено» снимался после подтверждения командира. Арису просмотрела эти записи тоже. Имя Амона не появилось ни в одной. Строка общего поиска так и осталась пустой. Теперь она двигалась только по следу, оставленному самими документами. Номер ранней сводки выводил на уточнение; дата уточнения находила следующую версию; пометка внизу страницы отсылала к приложению, составленному уже после сверки с медицинскими учреждениями и командирами подразделений. Остальной архив перестал существовать для неё даже в качестве фона. Арису открывала только то, что продолжало одну и ту же цепочку, и каждый следующий файл отвечал на прежний вопрос чуть точнее, чем предыдущий. Поздний перечень выглядел уже иначе. Исчезли временные пометки, сократилось число неустановленных статусов, возле многих фамилий появились окончательные формулировки. Арису дошла до нужной строки и остановилась. «Котаро Амон. Погиб при исполнении служебных обязанностей в ходе операции по зачистке Двадцатого района.» Ниже стояла ещё одна отметка: посмертно повышен до особого класса. Арису перечитала обе строки и открыла документ, на основании которого было внесено изменение. Затем следующий. Ещё один. Формулировки повторялись, обрастали номерами рапортов и ссылками на проведённую сверку, но того, что она искала теперь, среди них не было. Ни сообщения об обнаружении тела. Ни протокола опознания. Ни записи о передаче останков. Ничего, что позволяло бы связать слово «погиб» с установленной смертью, а не с итогом административной процедуры. Она вернулась к ранней сводке и поставила два документа рядом. В первом Котаро Амон не вернулся после боя, и его местонахождение оставалось неизвестным. Во втором он был мёртв. Между ними лежали списки госпиталей, рапорты подразделений, сведения об эвакуации, уточнения по тем, кто вышел на связь позднее. Его имя не появилось ни в одном. CCG дождались, пока исчезнут разумные варианты возвращения сотрудника в систему, сверили данные и закрыли оставшуюся пустоту наиболее вероятным статусом. Это было логично. И этого было недостаточно. Арису не позволила себе сделать из отсутствующего тела противоположный вывод. Если смерть не доказана, из этого не следует, что человек жив. В материалах Комии не было ни одного сообщения, ни одного свидетельства, ни одной случайной записи, указывающей на то, что Амон пережил бой и оказался где-то за пределами учёта CCG. Возможность существовала только потому, что окончательного подтверждения не существовало вместе с ней. Она снова посмотрела на две строки. «Местонахождение не установлено». «Погиб». За время между их появлением с Котаро Амоном в этих документах ничего не произошло. Не нашлось тело. Не появился свидетель его смерти. Не возник новый факт, способный объяснить исчезновение. Изменилось только решение организации о том, каким словом это исчезновение следует называть. Арису сидела неподвижно и смотрела на вторую формулировку. В правой части экрана всё ещё была открыта её таблица. Несколько незаполненных строк ждали продолжения. Ниже в архиве оставались подразделения, до которых она ещё не дошла, десятки сводок, сотни фамилий и изменений, которые несколько минут назад имели своё место в выстроенном порядке. Она больше не открыла ни одного файла. Руки медленно соскользнули с края столика и легли на колени. Несколько секунд она просто сидела перед экраном, а потом медленно отодвинулась от столика, помогая себе ладонью о пол. Тело внезапно стало тяжёлым. Не больно, не дурно — просто сил в нём оказалось меньше, чем минуту назад. Арису отползла ещё немного и привалилась спиной к небольшому дивану, так и оставшись на полу. Колени подтянулись сами, плечи опустились. Столик остался на расстоянии вытянутой руки. Ноутбук продолжал светиться открытыми документами, флешка торчала из разъёма, незаконченная таблица никуда не исчезла. Арису больше туда не смотрела. Она потянулась к лежавшей рядом пачке сигарет. Достала одну, зажала губами, щёлкнула зажигалкой. Огонёк на секунду высветил пальцы, затем погас. Она затянулась глубже обычного и, не меняя позы, протянула руку к столику. Пепельница с тихим скрежетом сдвинулась по поверхности и остановилась рядом с её коленом. Дым медленно вышел через нос. Арису осталась сидеть, привалившись спиной к дивану, и только спустя несколько секунд опустила взгляд на собственные руки. Сигарета лежала между пальцами привычно, уверенно. Большой палец едва касался фильтра, на ногте дрожал слабый отсвет от ноутбука. Ничего необычного в этом не было. И всё же взгляд задержался. Арису смотрела на свою руку. Только рука была уже другой. Маленькие пальцы покраснели от холода и плохо слушались. Она попробовала спрятать их глубже в рукав синего дождевика, по которому жёлтыми пятнами разбегались утята, но ткань тоже успела остыть и тепла не дала. Дождя не было. Воздух оставался сырым и промозглым, забирался под одежду через ворот и манжеты, и чем дольше она стояла возле двери, тем сильнее хотелось свернуться в комок. Мамы всё ещё не было. Она посмотрела в сторону улицы, потом снова на дверь за спиной. Ждать становилось скучно. Потом холодно. Потом снова скучно. Она не знала, сколько прошло времени. Умела считать только до небольших чисел, да и считать здесь было нечего. Мама сказала ждать. Значит, нужно ждать. Она села на ступеньку, подтянула ноги к груди и спрятала лицо в коленях. Дождевик тихо зашуршал под подбородком. Она подышала на спрятанные в рукавах пальцы, потерла их друг о друга и снова устроила руки между коленями. Мама обязательно придёт. Эта мысль была простой и совершенно надёжной. Она продолжила ждать. За спиной протяжно скрипнула дверь. Она не сразу подняла голову. Щека успела нагреться от колена, и холодный воздух неприятно коснулся кожи, когда она выпрямилась. Дверь приоткрылась шире, выпуская наружу полосу тёплого света. Раздался негромкий мужской голос: — Здравствуй. Она развернулась на ступеньке и посмотрела вверх. Мужчина оказался очень высоким. Сначала она увидела длинную чёрную одежду, потом выше, маленький крест на груди и только после этого лицо, до которого пришлось запрокинуть голову. Волосы у него были короткие и светлые. Нос длинный, веки тяжёлые, а на лбу и возле глаз лежало столько складочек, что ей захотелось рассмотреть их получше. Она несколько секунд разглядывала его, пытаясь понять, старый он или просто так выглядит. Лицо казалось непривычным. Люди, которых она видела рядом с мамой, выглядели иначе. Мужчина продолжал смотреть на неё. Глаза у него были спокойные. Возле рта собрались ещё две складки, когда он слегка улыбнулся. Она ждала, что он скажет дальше. Он не сердился из-за того, что она сидела на ступеньках. Не говорил уходить и не повышал голос. Просто стоял в открытой двери, придерживая её одной рукой, пока тепло изнутри добиралось до её замёрзших ног. Мужчина чуть наклонил голову. — Что ты здесь делаешь? Она посмотрела на дверь, потом на дорожку перед ступенями. Вопрос показался простым. — Жду маму. Мужчина помолчал. — Она велела тебе ждать здесь? Она кивнула. — Мама сказала сидеть и никуда не уходить. Это было важно уточнить. Она всё сделала правильно. Не ушла, даже когда стемнело, даже когда замёрзли пальцы и ноги начали болеть от долгого сидения. Мужчина перевёл взгляд на пустую дорожку, потом снова на неё. — Понятно, — сказал он тихо. Мужчина отпустил дверь и спустился на одну ступеньку. Потом присел перед ней, опираясь локтем о колено, и сразу стал гораздо меньше. Теперь ей больше не приходилось задирать голову. Несколько секунд он молча её рассматривал. Взгляд прошёлся по мокрым от сырости волосам, синему дождевику, рукам, спрятанным в рукава, и остановился на лице. На глазах задержался дольше всего. Она моргнула. Мужчина ничего не сказал. Только посмотрел ещё немного, а затем спросил: — Как тебя зовут? Она открыла рот и задумалась. Вопрос оказался труднее предыдущего. Она знала, что люди называются. У мамы было имя. У других взрослых тоже. Иногда мама произносила их, когда разговаривала с кем-нибудь, и тогда было понятно, к кому именно относятся эти звуки. Про себя она ничего такого вспомнить не смогла. — Не знаю. Мужчина слегка нахмурился, но голос остался таким же спокойным. — А мама тебя как зовёт? На этот раз она думала недолго. — Эй. Он замер. Она решила, что ответила недостаточно точно, и добавила: — Иногда «ты». Мужчина ещё немного смотрел на неё, а потом спросил: — Сколько тебе лет? Она вытащила руку из рукава дождевика и показала четыре пальца. Пальцы слушались плохо. Кожа на них покраснела, ногти побелели у краёв, и без рукава сразу стало холоднее. Она поспешила спрятать руку обратно. Мужчина посмотрел на неё внимательнее. — Четыре, значит. Она кивнула. Он поднялся, но теперь уже не казался таким огромным. Наверное, потому что она успела увидеть его вблизи. — Хочешь зайти внутрь? Там тепло. Она сразу покачала головой. — Мне надо ждать маму. Он не спорил. Не говорил, что она сидит здесь слишком долго, и не спрашивал, почему мама до сих пор не пришла. Только оглянулся на открытую дверь, откуда на ступени падал жёлтый свет. — Можно ждать и внутри, — сказал он. — Возле самой двери. Она нахмурилась. Это было уже не совсем то, что сказала мама. Мужчина, видимо, понял. — Если она придёт, я услышу. А ты сразу выйдешь к ней. Она посмотрела через его плечо. За дверью начинался коридор. Дальше она ничего толком не видела, только свет, кусочек стены и пол. Оттуда тянуло теплом. Оно уже успело нагреть одну сторону лица, и от этого холод снаружи чувствовался сильнее. — Прямо возле двери? — спросила она. — Прямо возле двери. Она ещё немного подумала, потом упёрлась ладонью в ступеньку и поднялась. Ноги затекли так сильно, что колени сразу подогнулись. Мужчина протянул руку, но не схватил её. Просто держал ладонь рядом, пока она снова не встала ровно. Она посмотрела на дорожку в последний раз. Мамы там не было. Тогда мужчина открыл дверь шире и отступил, пропуская её вперёд. Она вошла. На следующий день мама не пришла. И на следующий тоже. Поначалу она часто сидела возле двери. Иногда подбиралась к окну в коридоре и вставала на цыпочки, стараясь разглядеть улицу. Если мужчина оказывался рядом, спрашивала, можно ли посмотреть ещё немного. Вдруг мама уже идёт и просто пока далеко. По утрам она вспоминала о ней сразу после пробуждения. Спрашивала, приходила ли мама ночью. Потом начала спрашивать реже. В доме всегда что-нибудь происходило: кто-то бегал по коридору, кто-то плакал, кто-то отнимал игрушку, звали есть, умываться или ложиться спать. Иногда мужчина давал ей какое-нибудь маленькое дело, и тогда несколько минут проходили быстрее. Она всё ещё прислушивалась к двери. Потом стала забывать. Сначала на час. Потом до вечера. Однажды целый день прошёл, прежде чем она вспомнила, что сегодня ни разу не посмотрела на улицу. На следующий посмотрела снова. Мужчина оказался добрым. Он никогда не кричал на неё. Если она роняла чашку, просыпала что-нибудь на пол или слишком долго возилась с пуговицами, он просто помогал убрать или ждал. Когда она просыпалась ночью и долго лежала с открытыми глазами, иногда замечал это и приносил воды. Следил, чтобы она не ходила босиком по холодному полу, поправлял съехавшее одеяло и всегда находил для неё место рядом с остальными детьми за столом. Она довольно быстро перестала вздрагивать, когда он протягивал к ней руку. Потом привыкла искать его глазами, если ушибалась или кто-нибудь из детей начинал слишком громко спорить. Привыкла к тому, что вечером он проверяет комнаты перед сном, а утром уже где-то поблизости: разговаривает со старшими, несёт корзину с бельём, чинит оторванную пуговицу или разбирается, кто опять оставил обувь посреди коридора. Иногда после ужина он собирал детей вокруг себя и читал. Тогда самые шумные тоже ненадолго затихали. Кто-то садился прямо на пол, кто-то забирался с ногами на стул, самые маленькие устраивались поближе. Она поначалу держалась с краю, потом однажды села рядом с его коленом и на следующий вечер заняла то же место. Когда именно мужчина стал папой, она потом не смогла бы вспомнить. Наверное, никакого отдельного дня для этого и не было. Однажды она просто услышала, как кто-то зовёт его из коридора, и тоже повернула голову. Папа был там. Больше всего ей нравилась одна книжка. Она была старой, с потёртыми углами и корешком, который папа придерживал пальцами, когда открывал ближе к середине. На картинках девочка в светлом платье бежала за белым кроликом, разговаривала со странными существами и всё никак не могла понять правила места, в которое попала. То становилась слишком большой, то слишком маленькой, встречала людей, говоривших непонятные вещи, и постоянно куда-нибудь шла. Девочку звали Алиса. Она просила читать про неё чаще остальных. Некоторые места уже знала и всё равно слушала, каждый раз устраиваясь возле папиного колена. Ей нравился кролик. Нравилась кошка, которая умела исчезать. Нравилось, что Алиса потерялась далеко от дома, но продолжала идти дальше и всё время находила кого-нибудь нового. Однажды папа остановился посреди страницы и посмотрел на неё. Она подняла голову. — Что? Он перевёл взгляд на книжку, потом снова на неё. — Я думаю, тебе нужно имя. Она сразу заинтересовалась. Папа закрыл книгу, оставив палец между страницами. — Как тебе Арису? Она повторила про себя, проверяя, удобно ли оно помещается во рту. Арису. Она подумала ещё немного и кивнула. — Мне нравится. Папа улыбнулся и снова открыл книгу. В тот вечер Алиса продолжила путешествие по Стране чудес. А Арису впервые легла спать с именем. С другими детьми оказалось труднее. Первые дни они в основном смотрели. Замолкали, когда Арису входила в комнату, провожали глазами, переглядывались между собой. Некоторые подходили ближе под выдуманным предлогом и разглядывали её лицо, пока она сама не начинала разглядывать их в ответ. Больше всего их интересовали глаза. Потом одна девочка сказала, что они противные. Арису посмотрела на неё внимательнее, пытаясь понять, что именно в них противного. — У тебя глаза уродские. Рядом кто-то засмеялся. Арису ничего не ответила. Она ещё не очень хорошо понимала, что полагается делать, когда тебя называют уродкой. Через несколько дней мальчик постарше больно ущипнул её за руку и убежал, прежде чем она успела спросить зачем. Потом кто-то толкнул в спину в коридоре. Кто-то дёрнул за рукав и потребовал показать глаза поближе. Арису показывала, если от неё этого хотели, и каждый раз ждала, что после наконец объяснят, что с ними не так. Объяснил папа. Он заметил синяк на её руке, когда помогал застегнуть манжету, и спросил, откуда тот взялся. Арису рассказала. Про мальчика тоже. И про уродские глаза. Папа долго смотрел на синяк, потом поправил ей рукав. — Некоторые люди боятся того, чего не понимают, — сказал он. — Почему? — Потому что оно другое. Арису нахмурилась. — Я другая? — Да. Ответ прозвучал спокойно, и она подумала, что, наверное, в этом нет ничего страшного. Папа объяснил, что другие люди будут замечать её глаза. Иногда станут спрашивать. Иногда испугаются. Поэтому лучше не давать им причины смотреть слишком долго. Он учил её отводить взгляд раньше, чем человек успеет насторожиться, и не разглядывать незнакомцев, даже когда очень хочется. С едой было ещё неприятнее. За общим столом перед Арису ставили то же самое, что перед остальными детьми. Рис, хлеб, овощи, суп. От одного запаха иногда сводило живот, а во рту любая еда быстро превращалась в вязкую массу, которую хотелось выплюнуть. Папа научил её брать понемногу. Жевать. Делать обычное лицо. Если получится, проглатывать. — Люди замечают, когда кто-нибудь совсем не ест, — объяснял он. Арису старалась. Иногда получалось проглотить кусочек. Иногда она долго держала его во рту, пока никто не смотрел, а потом незаметно избавлялась от него. Папа видел и это, но сердился только тогда, когда она становилась слишком беспечной. Он вообще много чему её учил. И всё-таки дети не перестали дразниться. При папе они вели себя тише. Никто не щипался у него на глазах, не дёргал Арису за волосы и редко говорил про её глаза. Зато стоило ему уйти в другую комнату, правила снова становились другими. Арису перестала спрашивать почему. Она уже знала ответ. Потому что она другая. Папа это тоже знал, поэтому жаловаться ему каждый раз казалось бессмысленно. Он останавливал детей, если видел. Иногда ругал. Иногда разводил по разным комнатам. Но завтра кто-нибудь снова мог толкнуть её в коридоре, спрятать её вещь или прошептать вслед знакомое слово. Со временем Арису привыкла и к этому. У неё был дом. У неё было имя. Был папа. Остальное можно было потерпеть. Однажды Арису сидела под большим столом в столовой. Скатерть свисала до самого пола и закрывала её со всех сторон. Здесь было темно, тесно и пахло деревом, пылью и чем-то оставшимся после обеда. Она подтянула колени к груди, обхватила их руками и постаралась сделаться совсем маленькой. Плакать тоже старалась тихо. Если зажать рот рукавом, звук получался меньше. Слёзы всё равно текли, щекотали щёки и собирались на подбородке. Арису вытирала их ладонью, потом этой же ладонью тёрла нос, пока кожа под ним не заболела. Она не хотела, чтобы её нашли. Под столом никто её не видел. Здесь можно было посидеть, пока плакать не надоест, потом выбраться и сделать вид, что ничего не случилось. Арису уже решила, что именно так и поступит. Оставалась только одна проблема — она слишком громко шмыгала носом. Снаружи послышались шаги. Арису сразу перестала дышать. Шаги остановились совсем рядом. Несколько секунд ничего не происходило, потом край скатерти приподнялся, и в темноту заглянуло лицо. Арису отшатнулась к ножке стола. Мальчика она знала. Он был старше, и казался ей очень большим. Тёмные волосы падали на лоб, лицо всегда было серьёзным, даже когда остальные дети шумели или смеялись. Она несколько раз замечала его за столом и в коридоре, но они никогда не разговаривали. Теперь он смотрел прямо на неё. Арису быстро вытерла лицо рукавом. Она уже знала, что обычно бывает дальше. Сначала смотрят. Потом спрашивают про глаза. Иногда смеются. Мальчик нахмурился. — Ты почему под столом сидишь? — Он посмотрел на её мокрые щёки, потом на рукав, которым она снова вытерла нос. — И вся в соплях. Арису засопела и снова провела рукавом под носом. — Мидори дёрнула меня за волосы. Мальчик перевёл взгляд на её волосы. — Сильно? Арису кивнула. — И сказала, что я уродка. Последнее слово вышло тише. Она немного подумала и добавила: — Они все так говорят. — Почему? Арису посмотрела на него с удивлением. Ей казалось, старшие должны знать такие вещи. — Из-за глаз. Она моргнула несколько раз и подняла лицо выше, чтобы ему было лучше видно. Мальчик посмотрел ей в глаза. Долго, внимательно, так что Арису даже перестала шмыгать носом. Она ждала привычного: вопроса, смешка, хотя бы того выражения, которое появлялось у других детей, когда они подходили посмотреть поближе. Но он только пожал плечами. — Ну и что? Арису растерялась. Мальчик опустил край скатерти чуть ниже и уселся на пол с другой стороны, оставив между ними просвет. Теперь его лицо оказалось почти на одном уровне с её. — Меня Котаро зовут, — сообщил он. Арису вытерла нос рукавом ещё раз. — Я Арису. — Я знаю. Это почему-то удивило её сильнее всего. Котаро полез в карман. Некоторое время возился там, хмурясь от сосредоточенности, потом вытащил небольшое красное яблоко. Оно было немного помято с одного бока, но всё равно блестело в полумраке. Он протянул его под стол. — На. Арису посмотрела сначала на яблоко, потом на него. — Мне? — Угу. Она осторожно взяла яблоко обеими руками. Оно было прохладное и тяжёлое. Котаро ничего больше не сказал. Просто остался сидеть рядом. Яблоко Арису не съела сразу. Сначала спрятала его в карман и весь остаток дня время от времени проверяла рукой, на месте ли оно. К вечеру на кожуре появилась ещё одна вмятина, но Арису всё равно отнесла его в комнату и долго сидела на кровати, держа перед собой. Папа учил её есть человеческую еду понемногу. Арису знала, что будет неприятно. Она откусила маленький кусочек. Сок сразу вызвал тошноту. Мякоть хрустнула на зубах, затем стала рыхлой и противной, и тело потребовало выплюнуть её прежде, чем она успела прожевать. Арису зажала рот ладонью и подождала, пока первый позыв пройдёт. Потом продолжила жевать. Котаро дал его ей, когда она плакала под столом. Не посмеялся над глазами. Не спросил, почему они такие. Просто отдал своё яблоко и остался рядом. Поэтому Арису ела. Медленно, маленькими кусочками, с длинными паузами между ними. Несколько раз подкатывала тошнота, один раз пришлось лечь и подождать, пока перестанет мутить. Потом она снова садилась и брала яблоко. До огрызка дошла уже поздно вечером — завернула его в салфетку и выбросила только утром. Котаро она ничего не сказала. На следующий день он просто сел рядом за завтраком. Через несколько дней позвал смотреть, как двое старших мальчиков пытались починить сломанную игрушечную машину, а потом сунул Арису в руки отвёртку и велел держать, пока сам ковырялся в колесе. Иногда проходил мимо и ничего ей не говорил. Иногда замечал первой среди остальных и махал рукой, подзывая к себе. Арису постепенно привыкла к тому, что в комнате может оказаться человек, рядом с которым ей разрешено просто быть. Однажды несколько мальчишек затеяли новую игру. Первый толкнул Арису в плечо. Она отступила и врезалась во второго, тот засмеялся и отправил её обратно. Потом ещё раз. Руки появлялись с разных сторон, толкали то в спину, то в плечо, и Арису никак не удавалось остановиться достаточно надолго, чтобы удержать равновесие. После очередного толчка она запнулась о собственную ногу и едва не упала. — Хватит. Мальчишки обернулись. Котаро стоял в дверях. Он подошёл ближе и остановился рядом с Арису. — Ещё раз её тронете — получите от меня. Один из мальчиков фыркнул. — Чего ты? — Затрещину хочешь? — Котаро произнёс это совершенно серьёзно. Мальчик посмотрел на него, затем на приятелей. Никто уже не смеялся. Котаро был выше и вполне мог выполнить обещание собственными руками. — Подумаешь, — буркнул тот, который толкнул её первым. Они ушли. Арису проводила их взглядом, потом посмотрела на Котаро. — Они теперь получат затрещины? — Если ещё полезут. Больше эти мальчишки её не трогали. Арису запомнила. Оказывается, некоторые вещи менялись, если Котаро говорил, что так нельзя. После этого Арису стала чаще искать Котаро глазами. Заходила в общую комнату и сначала смотрела, где он. Если рядом оставалось свободное место, занимала его. Если Котаро уходил во двор или в другую часть дома, иногда пристраивалась следом. Первое время он оборачивался. — Ты куда? — С тобой. — Зачем? Арису обычно пожимала плечами. Потом спрашивать перестал. Она могла сидеть рядом, пока он чем-нибудь занимался, подавать то, что просил, или просто смотреть. Иногда Котаро ворчал, что она мешает. Иногда велел отойти, потому что сейчас всё уронит. Через пять минут сам звал обратно, если ему требовалась ещё одна пара рук. Однажды у Арису действительно всё упало. Чашка выскользнула из пальцев и разбилась об пол. Звук получился такой громкий, что она замерла среди осколков. Котаро выглянул из-за двери. — Ты чего? Арису указала вниз. Он успел подойти раньше папы. — Что случилось? — спросил тот из коридора. Котаро посмотрел на Арису, потом на разбитую чашку. — Это я уронил. Папа велел ему принести веник и впредь быть осторожнее. Ко-тян буркнул, что понял, и пошёл за веником. Арису смотрела ему вслед. Она могла сказать правду. Папа всё равно не стал бы ругаться сильно. Ко-тян тоже это знал. Но сказал, что чашку разбил он. После этого у них стало больше маленьких секретов. Арису тоже научилась оставлять ему место рядом с собой. Если кто-нибудь успевал занять его за столом, она хмурилась до тех пор, пока Ко-тян не садился где-нибудь напротив. Знала, какие игрушки он терпеть не мог давать младшим, и не трогала их без спроса. Если папа поручал что-нибудь обоим, Арису старалась сделать свою часть быстрее, потому что Ко-тян ужасно любил командовать и обязательно начинал объяснять, что она делает неправильно. Иногда они ссорились. Ко-тян говорил, что она маленькая и поэтому ничего не понимает. Арису отвечала, что он вредный. Он мог уйти сердитый, она могла весь вечер демонстративно не садиться рядом. На следующий день всё возвращалось на место. Арису снова таскалась следом. Он снова вставал между ней и теми, кто решал проверить, действует ли ещё его обещание про затрещины. Так получилось, что Арису перестала думать, позовёт ли он её с собой. Просто шла. Время шло, и Арису почти перестала замечать, когда именно что-нибудь становилось привычкой. За окнами менялась погода. Дождевики сохли в коридоре, потом их место занимали тёплые куртки, потом снова становилось жарко и дети распахивали окна настежь. Арису вырастала из одежды, доставала до полок, до которых раньше приходилось просить кого-нибудь дотянуться, научилась сама собирать волосы и застёгивать самые упрямые пуговицы. Ко-тян тоже становился выше. Иногда ей казалось, что он делает это нарочно, чтобы по-прежнему оставаться старшим. Он вообще знал всё лучше неё. Знал, где папа хранит запасные карандаши и в какой комнате зимой теплее всего. Знал, как починить отвалившееся колесо у машинки, как правильно завязать слишком длинные шнурки и сколько ещё можно сидеть после отбоя, прежде чем папа заметит свет. Если Арису утверждала, что умеет сама, Ко-тян всё равно вставал рядом и объяснял. Иногда она злилась и прогоняла его. Иногда специально делала неправильно, только чтобы он возмутился. Иногда слушалась с первого раза, а потом очень долго делала вид, что и без него всё знала. Для неё он был страшно взрослым. При этом мог обидеться из-за ерунды, спорить с ней до хрипоты, жадничать и совершенно по-детски радоваться, если ему удавалось первым занять хорошее место. Мог отобрать у неё какую-нибудь вещь, потому что она «ещё маленькая», а потом принести другую, лучше. Мог ворчать, если она слишком долго за ним ходила, но первым замечал, когда она вдруг переставала. Арису знала его разным. Сердитым, сонным, довольным собой, ужасно серьёзным. Знала, как он хмурится, когда думает, и как старается не улыбаться, если считает, что улыбаться сейчас нельзя. Знала, что рядом с ним можно оставить своё место и вернуться, потому что оно всё ещё будет её. Что можно поссориться вечером и утром всё равно сесть рядом. Что если ей станет страшно, больно или просто плохо, сначала надо найти папу. А если папы рядом нет, Ко-тяна. К тому времени в общей комнате никто уже не спрашивал, почему Арису снова устроилась возле него. Если Ко-тян садился за стол, рядом оставалось место. Если дети разбивались на пары, они обычно оказывались вместе ещё до того, как кто-нибудь успевал их распределить. Иногда они занимались каждый своим делом и за весь вечер почти не разговаривали. Арису могла читать, Ко-тян возиться с чем-нибудь рядом, папа ходить по дому, остальные дети шуметь вокруг. Ничего особенного не происходило. Так и должно было быть. Папа был её папой. Ко-тян был её старшим братом. Тем, кого она любила. Боль пришла внезапно. Арису резко отдёрнула руку. Сигарета догорела до самого фильтра, и нагревшаяся бумага успела обжечь пальцы. Окурок выпал на край пепельницы, задел её и скатился на пол. Несколько секунд она смотрела на него. Комната медленно собиралась обратно. Тёмный диван за спиной. Низкий столик. Пепел на ткани брюк. Открытый ноутбук, заливавший белым светом край столешницы. Чёрная флешка всё ещё торчала из бокового разъёма. Арису моргнула. Что-то щекотно скользнуло по щеке. Она машинально провела по лицу пальцами и только тогда посмотрела на них. Кожа была влажной. Арису снова моргнула. Она не помнила, когда начала плакать. Наверное, ещё там, в приюте, где он всё ещё был Ко-тяном. Арису опустила руку на колено. Вытирать лицо она больше не стала. Не потянулась за новой сигаретой, не подняла с пола окурок, не закрыла ни один из файлов. Просто сидела, пока слёзы текли сами, без всякого участия с её стороны. Только потом взгляд снова поднялся к ноутбуку. Экран никуда не исчез. На нём всё ещё был открыт поздний перечень, та же строка стояла на том же месте. «Котаро Амон. Погиб при исполнении служебных обязанностей в ходе операции по зачистке Двадцатого района.» Ниже: посмертно повышен до особого класса. Арису читала эти слова уже раньше. Проверяла документы, искала основание для изменения статуса, сопоставляла даты и рапорты. Тогда перед ней был Котаро Амон, сотрудник CCG, исчезнувший во время операции и признанный погибшим после сверки. Теперь имя выглядело чужим. Котаро Амон носил форму. Держал в руках куинке. Имел звание, подразделение, служебный номер и строку в ведомственном перечне. После смерти получил ещё одно звание. Ко-тян сидел с ней под столом. Отдал ей яблоко. Соврал из-за разбитой чашки. Грозил затрещинами мальчишкам, которые её толкали. Знал, что она терпеть не может морковь. Всегда оставался старше, даже когда сам был ребёнком. Арису смотрела на его имя, пока буквы не начали расплываться. В последний раз, когда они стояли друг напротив друга, он просил её сказать хоть что-нибудь. Она так и не смогла. Теперь ей было что сказать. Арису скучала по Ко-тяну.