Вернутся к фанфику

Экстра

6 сентября 2024, 01:44
Если раньше Се Лянь думала, что никогда не будет достойна обрести счастье, то теперь она поражается тому, насколько спокойной стала её жизнь. Она не чувствовала такого комфорта, наверное, со времён своего первого вознесения. Ей больше не нужно было думать, где переночевать, ведь у неё был дом, не нужно было собирать жалкие гроши на сомнительного качества еду, — в их резиденции в еде не было недостатка, и более не было необходимости по нескольку раз стирать одни и те же поношенные одежды, — благодаря её супругу, желающему дать своей жене всё самое лучшее, у неё было много нарядов самого лучшего качества и даже дорогие украшения, многие из которых были сделаны на заказ. За время жизни с Хуа Чэном Се Лянь разучилась экономить, — в том плане, что раньше она могла продержаться без еды достаточно долго, прежде чем всё-таки наполнить желудок хоть чем-то, чтобы не упасть в обморок, — сейчас же она спокойно ела трижды в день, иногда разбавляя приёмы пищи фруктами или сладостями, которых в резиденции было в достатке: Се Лянь довольно скоро поняла, что её муж — сладкоежка, скорее всего потому, что в детстве у него ничего этого не было, но он восполнил всё с лихвой, когда стал старше и могущественней. Если раньше она больше отдавала предпочтение простым нарядам, то со временем привыкла, — или даже пристрастилась, — к качественной одежде и дорогим нарядам, хотя и не брезгует надеть что-то совершенно простое и обычное. Се Лянь научилась жить для и ради себя. Медленными шажками, но Хуа Чэн смог привить ей любовь к себе и научить её заботиться о своём состоянии и не пускать всё на самотёк. Её характер не сильно изменился, но она начала ценить себя, свои усилия и время. И Се Лянь была искренне благодарна своему мужу за то, что он заботился о ней и помогал, поддерживал абсолютно во всем, и ни дня не обходилось без какого-нибудь даже крошечного комплимента в её сторону: о том, как она мило выглядит после сна, какая она красивая, какая сильная, — когда они устраивали спарринг и принцесса уложила его на лопатки (Хуа Чэн почти не поддавался), — как ему нравится её смех и улыбка, как ей идут цветы и новые одеяния, и, конечно, куда же без восхваления её готовки (в чем сама Се Лянь сильно сомневалась, но ей всё равно было приятно). Её никто и никогда так не ценил. Её никогда так не любили, и Се Лянь не могла не отвечать тем же. Она прекрасно знала о тайных (уже нет) переживаниях Хуа Чэна, о его нелюбви к собственной внешности, — здесь она была готова спорить часами, потому что просто не могла понять, как человек с такими внешними данными может ненавидеть своё отражение в зеркале, — о его мыслях о прошлом, что он сделал недостаточно, что не смог найти её за целых восемьсот лет. Много чего было в голове Хуа Чэна, с чем Се Лянь приходилось бороться, чтобы доказать ему, что о лучшем муже она и мечтать не могла. Так же, как он научил её любить себя, она научила его оставлять прошлое позади и жить настоящим. Единственное, что стало для неё открытием — это её терпимость к боли. Прожив ни много ни мало двести лет в браке, Се Лянь вдруг с удивлением поняла, что её чувствительность к боли стала намного ниже, чем была раньше. Но в этом не было ничего странного — все эти годы она прожила в комфорте и спокойствии, а редкие ранения на заданиях не шли ни в какое сравнение с тем, через что ей приходилось проходить раньше. Поэтому, когда они, наконец, после двух сотен лет жизни друг для друга решили завести детей, Се Лянь пришлось вспоминать, что значит быть женщиной, в прямом смысле. Видите ли, её духовные практики ещё в юности привели к тому, что, так скажем, одна из функций её тела её более не беспокоила, поскольку путь совершенствования предполагал отказ от любовных утех, а, следовательно — от создания семьи. И даже после жизни с Хуа Чэном, чтобы не забеременеть раньше того времени, как они будут к этому готовы, она не стала возвращать всё на круги своя. Так что теперь, когда её собственный организм, казалось, яро протестовал восстановлению забытой за тысячу лет функции, Се Лянь испытывала ужасную боль. Впервые она почувствовала это ночью, пока за окном тихо светила луна, а её муж крепко спал рядом, приобняв её за талию. Се Лянь пришлось выпутаться из его объятий и стиснуть зубы от того, как спазмами сводило живот и даже ноги. Она не ожидала такого предательства от собственного тела и теперь терпела, надеясь, что боль пройдёт сама собой, но с каждой минутой она словно нарастала, вынуждая девушку искать удобное положение, в котором ей не будет так больно, чем невольно разбудила всегда чутко спящего Хуа Чэна. Ей было ужасно, ужасно стыдно перед ним, — в голове всё ещё были свежи наставления о том, что мужчинам не следует о таком знать и особенно видеть, — но Хуа Чэну было всё равно. Следующие несколько дней он почти не отходил от своей супруги, носил её на руках в купальни, потому что каждое движение отдавало болью и слабели ноги, приносил ей фрукты и любую еду, которую она пожелает, лишь бы не голодала, а потом держал её волосы, когда Се Лянь тошнило, потому что её желудок решил взбунтоваться. Он лежал с ней рядом, мягко поглаживая живот и поясницу и посылая в них крупицы духовной энергии, согревая и уменьшая боль, и только тогда Се Лянь могла заснуть спокойно, — она не знала, что Хуа Чэн не смыкал глаз, следя за состоянием супруги. В силу своей образованности и желания знать всё на свете, он был осведомлён и о том, что некоторые женщины могут даже упасть в обморок в такие дни, поэтому боялся отходить от Се Лянь хоть на шаг. Он даже сам стирал её одежду и простыни, запрещая слугам прикасаться к ним, — и это смущало Се Лянь больше всего остального, ей хотелось провалиться под землю от стыда, из-за чего в это время она даже стала надевать исключительно черные нижние одежды, чтобы пятен не было видно так сильно. И даже так Хуа Чэн раз за разом убеждал её, что всё нормально, что это в порядке вещей и ей нечего стыдиться. И, как бы сильно Се Лянь не смущалась, она ему верила, потому что прекрасно понимала, что Хуа Чэн был искренен, что он любит её и не видит ничего зазорного в её состоянии. Которое, слава богам, продлилось всего четыре дня и с каждым разом становилось всё менее болезненным, потому что её организм постепенно привыкал к давно утраченной функции. И, не прошло и полгода, как Се Лянь поняла, что беременна. Ей даже не понадобилось идти к лекарю — в какой-то момент она просто почувствовала ещё один поток духовной энергии, ещё совсем слабый, но тем не менее он был. В браке между богом и демоном не может родиться небожитель, но Се Лянь было всё равно: она замужем за сильнейшим демоном, что такого в том, что её дети тоже ими будут? Но больше всего ей хотелось увидеть реакцию Хуа Чэна на эту новость. Конечно, она знала, что он будет рад, ведь они планировали завести детей, и всё же она не могла не думать о том, какое у него будет выражение лица в этот момент. Се Лянь сказала ему в тот же вечер. Зашла в его кабинет, пока Хуа Чэн разбирал какие-то отчёты, и, когда мужчина уже хотел совершенно безответственно оторваться от работы и посвятить всё своё внимание своей жене, она мягко отстранила его, сказав, что с любовными играми придётся повременить. Месяцев так на девять. Секундный ступор Хуа Чэна выглядел ужасно забавно, пока он сопоставлял в голове информацию, почему они не могут заниматься сексом почти год, но когда до него, наконец, дошло, Се Лянь показалось, что она никогда ещё не видела на лице мужа настолько восторженного выражения, даже когда она сказала ему «да». Он упал перед ней на колени, прислоняясь лбом к её пока ещё плоскому животу, шепча слова благодарности, как мантру, а после прикоснулся к нему в нежном, медленном поцелуе, что не оставило Се Лянь ни единого шанса, чтобы не заплакать. Даже прожив столько лет вместе, она поражалась тому, как сильно Хуа Чэн любит её, с восхищением понимая, что он смог прожить так долго, стать таким сильным именно из-за любви к ней, которая не давала ему упокоиться с миром. Это было чем-то невероятным, настолько редким, что Се Лянь не могла поверить своей удаче, что настолько самоотверженный и преданный человек влюбился именно в неё. И он не стеснялся это показывать. На протяжении всех девяти месяцев не было, кажется, ни дня, чтобы он не целовал её живот. Хуа Чэна не волновало, где они находятся и есть ли публика — он не стеснялся показывать свою любовь к Се Лянь и их будущему ребёнку, — он, Князь демонов, не стеснялся вставать на колени перед богиней, потому что эта богиня была его женой. Однажды свидетелями такой сердечной сцены стали сразу несколько небожителей, и им пришлось кардинально поменять своё мнение о Хуа Чэне, хотели они того или нет. Потому что сложно думать о человеке плохо, когда он так относится к своей жене. А Хуа Чэн, к удовольствию Се Лянь и неудовольствию остальных, ведь им пришлось признать свою неправоту, был действительно примером хорошего и заботливого мужа. Стоит начать с того, что он настойчиво, хоть и не требовательно, попросил Се Лянь на это время отказаться от миссий, которые распределяли между небожителями, чтобы не подвергать опасности ни себя, ни ребёнка. В итоге они сошлись на том, что девушка будет помогать Лин Вэнь с бумажной работой, потому что просто не может сидеть без дела так долго, а Хуа Чэн, если потребуется, сам выполнит любое поручение, которое в другое время отдали бы Се Лянь. Кроме того, если раньше он был готов сделать для своей жены что угодно, то теперь это впервые было заметно настолько сильно: чем больше был срок, тем более…капризной становилась принцесса. Она сама от себя такого не ожидала, — она не капризничала с четырнадцати лет, — но сложно не поддаться таким эмоциям, когда тебе тяжело, а рядом есть человек, который готов буквально пылинки с тебя сдувать. Когда Се Лянь случайно обмолвилась, что было бы хорошо посидеть в саду во время прогулок, — она старалась давать организму небольшие нагрузки, гуляла и делала разминку, чтобы держать тело в тонусе, но не переусердствовала, — Хуа Чэн в тот же день сам построил небольшую беседку, чтобы девушка смогла сидеть там даже в дождь, если захочет. Се Лянь не ожидала такого подарка, но была приятно удивлена. Он стал проводить больше времени со своей супругой, скинув чуть ли не всю работу на Инь Юя и других слуг, но новоявленный демон не жаловался — он прекрасно понимал причину такого поведения градоначальника и даже мысленно им восхищался. Хуа Чэн делал своей принцессе массаж, массируя поясницу и ноги, когда те отекали, носил её до купален и обратно на руках, помогая мыть длинные волосы, нашел лучшего лекаря — ею оказалась женщина, человек, из простой деревни, но она как никто знала своё дело, — и взял с неё слово держать всё в тайне и никому не рассказывать, кто стал её новым пациентом, заплатив при этом щедрую сумму. Женщина с благодарностью приняла деньги, но больше всего она была польщена, что её скромные навыки были оценены по достоинству самим Князем демонов и настоящей богиней, и взялась за осмотры и консультирование будущей матери со всей ответственностью и рвением. А ещё, что умиляло Хуа Чэна, но беспокоило Се Лянь, — она набрала вес. Это было почти неизбежно во время беременности, и речь идёт не о весе её ребенка, а о том, что она сама стала чуть-чуть…полнее, чем раньше, совсем не критично, просто мило. Так считал Хуа Чэн. Он обожал целовать её теперь немного пухлые щеки, глядя, как принцесса дуется и очаровательно краснеет. Но Се Лянь никогда не полнела. Сколько она себя помнила — у неё всегда была стройная, подтянутая и сильная, благодаря тренировкам, фигура. С момента её изгнания это стало заметно только сильнее, ведь она всегда недоедала, но даже после свадьбы она скорее просто вернула себе ту форму, что была раньше, когда она не испытывала недостатка в еде, сне и отдыхе. Поэтому эта полнота сейчас её сильно волновала, даже лучше сказать — нервировала. Се Лянь заметила за собой, что с начала беременности стала есть больше, чем раньше, — дело даже не в Хуа Чэне, который поощрял её аппетит и говорил ей ни в чем себе не отказывать, — она просто стала чаще чем-то перекусывать, будь то фрукты или сладости: это приносило ей неожиданное удовольствие. Она могла сидеть читать книгу и не заметить, как съесть целое блюдо фруктов или неизвестно какую по счёту сладкую булочку. И это ужасно раздражало. Се Лянь едва могла себя контролировать: она не хотела ограничивать себя в еде, — это могло быть вредно, — но и переедать тоже больше не хотела. В один из вечеров, после того, как они с Хуа Чэном поужинали, Се Лянь почти машинально потянулась за какой-то сладостью, но в последний момент одернула руку, поджимая губы, чем тут же взволновала супруга. — Что-то не так, цзе-цзе? Тебе не нравится? Скажи, я прикажу принести что-нибудь другое, — тут же отозвался Хуа Чэн, как всегда готовый исполнить любое желание своей принцессы, но только довёл Се Лянь до слёз (в последнее время её настроение менялось, как по щелчку, так что Хуа Чэн был почти не удивлен). — Н-нет, Сань Лан, — обиженно шмыгнула носом принцесса. — Я уже такая толстая, мне нужно меньше есть. Она никогда раньше не называла себя толстой при Хуа Чэне, и теперь он едва мог сдерживать смех. Се Лянь канючила, как ребёнок, и, если спросить Хуа Чэна, то он скажет, что это выглядит бесконечно мило. Он ни в коем случае не собирался преуменьшать волнения своей супруги, но просто не мог не думать, что Се Лянь выглядит совершенно очаровательно, когда дуется, словно маленькая девочка. — Глупая, ну посмотри на себя, в каком месте ты толстая? — с бесконечной нежностью произнёс Хуа Чэн, глядя на девушку, что смотрела на него в ответ с подозрением, как будто они дети, а он украл её игрушку и теперь клялся, что это был не он. — Моя принцесса выглядит как всегда прекрасно. Пусть Хуа Чэн и сказал это с искренними намерениями и чистыми помыслами, ему следовало бы догадаться, что так просто Се Лянь не отступит. И она поразила его самым неожиданным образом. — А, так значит, я ещё и глупая, да? — совсем обиделась девушка, сложив руки на животе и показательно отвернувшись от мужа, что смотрел на неё во все глаза (глаз) с таким удивлением, как никогда раньше. Он ещё ни разу не видел, чтобы Се Лянь капризничала так сильно, что буквально обижалась на каждое его слово. Но Хуа Чэн был не против. Он был в восторге. Он обожал свою принцессу всей своей душой и небьющимся сердцем, которое словно делало робкие удары, когда Се Лянь вела себя, как ребёнок. Потому что это значило, что она ему полностью доверяла, раз не боялась показать себя с этой стороны, не боялась вести себя глупо или беспричинно обижаться. И это было для Хуа Чэна настоящим подарком. Он не смог сдержать рвущийся наружу смех после такого заявления, чем вызвал ещё большее недовольство своей супруги. Нет, честно, это было выше его сил — Се Лянь была такой милой, и он обожал её. Так что, прежде чем Се Лянь успела обидеться на него окончательно, Хуа Чэн подсел ближе, притянув слабо сопротивляющуюся девушку на свои колени и крепко обнял, целуя в висок и заглядывая в прекрасные карие глаза. — Цзе-цзе, я хоть раз говорил, что ты полная или, может быть, что ты некрасивая? Се Лянь немного подумала, словно действительно вспоминала, но потом отрицательно покачала головой. — А что ты глупая? — снова нет. — Тогда почему ты так считаешь? — Потому что я себя вижу, Сань Лан, и я никогда раньше так не выглядела, — что интересно, все восемьсот лет скитаний её вообще не волновала собственная внешность. Только после замужества она захотела выглядеть, может, чуть красивее, следить за своей внешностью, иногда даже краситься — просто чтобы порадовать Хуа Чэна. Даже если он и говорил, что ему это всё не нужно, что он любит Се Лянь такой, какая она есть, но принцессе самой хотелось выглядеть лучше рядом с таким человеком, что так её любит. Поэтому её нынешняя полнота казалась предательством от её собственного тела. А ещё она стала немного более чувствительной и эмоциональной, чем раньше, но стойко игнорировала этот факт. — Я тоже тебя вижу, цзе-цзе, и я могу тебе сказать, что в этом нет ничего плохого. — Я богиня войны, Сань Лан, — всё не унималась девушка. — Я не должна так выглядеть. Хуа Чэн мягко вздыхает, с теплотой глядя на свою принцессу, и нежно целует её в лоб. — Ты богиня войны, с этим никто не спорит. Но ты беременная богиня войны, и это надо учитывать. Если тебе так будет спокойнее, то я более чем уверен, что после родов твоё тело вернётся в прежнюю форму. Се Лянь поджала губы, неловко отводя взгляд. Это и вправду её немного успокоило. Да она и сама знала, что это лишь временное состояние, но ничего не могла поделать со своими чувствами и разъедающими душу сомнениями. Конечно, Хуа Чэн её не разлюбит, если она наберёт пару килограммов, но рядом с ним ей хотелось быть красивой, хотелось быть той богиней и той девушкой, которую он когда-то полюбил. Хуа Чэн приобнимает её за плечи, и Се Лянь позволяет себе облокотиться на него, прижимаясь ближе и прикрывая на мгновение глаза. С Хуа Чэном так спокойно. Стоит просто посмотреть на него — и все проблемы и переживания кажутся ничего не стоящим пустяком. И за это она его любит: за то, что подарил ей такую уверенность в нём, что оказался таким надежным человеком и мужем, о котором она и мечтать не могла. — Так что, цзе-цзе, — чуть игриво произнес демон, оставляя быстрый поцелуй на слегка покрасневшей щеке. — Хочешь ещё чего-нибудь? Се Лянь опустила взгляд и, поразмыслив буквально секунду, робко кивнула, вызывая на лице Хуа Чэна широкую улыбку. — Что тебе принести, милая? — …Фрукты. Через минуту на столике уже красовался серебряный поднос со всем, что можно было быстро достать для принцессы, и Се Лянь с лёгким стеснением, но абсолютно счастливая, ела фрукты прямо из рук Хуа Чэна, сидя на его коленях, пока тот кормил свою принцессу, радуясь её аппетиту. Иногда она сама брала кусочек яблока или мандарина и подносила к губам демона, что послушно съедал лакомство, не забывая поцеловать напоследок чуть липкие от сока фруктов пальцы Се Лянь. И таких моментов было полно. Вплоть до самых родов Хуа Чэн ухаживал за своей женой, как за настоящей принцессой, — кем она, собственно, и была. На последних неделях срока в Дом Блаженства временно переехала лекарь, чтобы всегда быть рядом с девушкой, у которой в любой момент могли начаться схватки. Служанки уже были предупреждены, а комнаты — подготовлены для рождения малыша и комфорта будущей матери. На это время Хуа Чэн отпустил Инь Юя, дав ему небольшой выходной, чтобы его жена не чувствовала дискомфорта от нахождения других людей в резиденции. Но было ещё кое-что, о чем Хуа Чэн беспокоился, однако не смел сказать и слова против. В один из таких дней они гуляли по саду, наслаждаясь нежным запахом всевозможных цветов, растущих здесь, и глядя, как резвятся в ветвях деревьев птицы и серебряные бабочки. На улице было тепло — вот-вот весна должна была смениться летом, — но на плечах богини всё равно была тонкая накидка, потому что вечерами всё ещё было прохладно, а заболеть аккурат перед родами такая себе перспектива. Се Лянь держала своего мужа за руку, слегка прислоняясь к нему плечом и чувствуя себя как никогда спокойно и умиротворенно. Она замужем за прекрасным человеком и скоро родит ему ребёнка. Раньше она и думать не хотела о детях и семье, но сейчас…сейчас она не променяла бы это ни на что другое. Сам момент родов всё ещё немного пугал её, — она не знала, какой боли ожидать и сколько это продлится, но была уверена, что в любом случае пройдет через это. Она хочет этого ребенка, хочет увидеть, каким он вырастет, каким сложится его характер, на кого из родителей он больше будет похож. Ей хотелось всего этого, но больше всего на данный момент хотелось избавиться от живота: постоянные нагрузки на спину и ноги стали для неё неожиданностью, и, если честно, она уже немного устала, так что, чем быстрее всё закончится — тем лучше. Се Лянь остановилась у ограды сада, глядя вниз на раскинувшийся под ногами город со всеми его шумными улицами, болтливыми торговцами и всевозможными товарами, на некоторые из которых даже смотреть не стоит, не то что брать в руки. Се Лянь нравилось прогуливаться по этим улочкам, — все демоны уже две сотни лет встречали её с любезностями и искренней радостью, ведь им довелось увидеть или даже обмолвиться словом с самой супругой их градоначальника. Иной раз, когда она обратит внимание на какой-нибудь товар или безделушку, демоны принимались ликовать пуще прежнего: конечно, ведь принцесса одобрила их товары, а, значит, и всю лавку, — после этого продажи в таких местах обычно повышались. Но сейчас не было шума демонов и не было людных улиц, — а только спокойствие и тишина сада резиденции Князя демонов и Богини войны. Хуа Чэн подошел к своей супруге, обняв её сзади и кладя руки на округлый живот. Иногда ему всё ещё не верилось, что у них и вправду будет ребёнок. Раньше он и мечтать не смел о том, чтобы принцесса хотя бы ответила на его чувства и не прогнала, а теперь они стали настоящей семьёй, в которой в скором времени будет пополнение. Его желание быть с Се Лянь претворилось в жизнь самым неожиданным и лучшим образом, и Хуа Чэн никогда не был счастливее, чем сейчас. Се Лянь прислонилась к груди супруга, прикрывая глаза и немного выгибаясь в спине, — поясница часто болела от непривычной нагрузки, но Се Лянь терпела это сквозь зубы, чтобы не заставлять Хуа Чэна волноваться больше обычного. Однако от всегда внимательного к своей жене демона не укрылся это маленький жест, и он наклонился к уху принцессы, потираясь носом о висок. — Устала? Пойдем домой, я сделаю тебе массаж, — звучало как никогда заманчиво, и Се Лянь почти согласилась, передумав в последний момент. — Не хочу пока, здесь так хорошо. Хуа Чэну понадобилось всего пара секунд на размышления. — Давай я тогда тебе помогу, — после этих слов Се Лянь ожидала, что её просто отнесут в беседку, чтобы она могла немного посидеть, но вместо этого мужчина положил руки на низ её живота, слегка поддерживая и снимая нагрузку с поясницы, перенося вес их будущего ребенка на свои руки. Се Лянь не сдержала удовлетворенного вздоха, когда почувствовала неожиданное облегчение, с благодарностью глядя на мужа. — Мм, что бы я без тебя делала, — мягко произнесла девушка, вызывая на лице Хуа Чэна счастливую улыбку. — Моя принцесса должна получать всё, что захочет. И, я надеюсь, ты не будешь терпеть боль во время родов или стесняться меня или служанок. Лекарь уже рассказала им их обязанности, так что всё пройдет хорошо. В речи Хуа Чэна не было и грамма сомнения, однако Се Лянь восприняла его слова с некоторой тревогой. — Ты…ты хочешь присутствовать? — Да, — просто отвечает Хуа Чэн, не задумываясь ни на мгновение. — А ты…нет? Се Лянь поджимает губы, виновато глядя на мужа. — Я бы не хотела, чтобы ты это видел, Сань Лан, — начинает принцесса и, видя, что демон собирается возразить, перебивает его. — Да, я знаю, что это естественный процесс, но это очень…неприглядно. — Наш ребёнок — это что-то неприглядное? — Нет, нет, конечно, нет, — тут же спохватывается девушка. — Но его рождение — да, и не спорь со мной. Мне просто…мне будет комфортнее, если ты не будешь видеть меня в таком состоянии. Хуа Чэн молчит, и она не видит его выражения лица, но чувствует, что мужчина, кажется, немного огорчён. — Хорошо, цзе-цзе, как ты скажешь — так и будет, — с тихим вздохом произносит Хуа Чэн, понимая, что комфорт и спокойствие принцессы должны стоять выше его желаний. Если она не хочет, он не будет присутствовать. — Я просто не хочу оставлять тебя одну надолго в такой момент. Я…тогда я подожду за дверью, хорошо? Если ты всё-таки передумаешь, то можешь позвать меня так или по духовной сети. Се Лянь мягко улыбается, легко кивая и благодарно целуя супруга в щеку. Хуа Чэн подхватывает её настроение, чуть приподнимая голову принцессы и даря ей полноценный поцелуй, мягко накрывая её губы своими. На мгновение Хуа Чэн почувствовал обиду из-за того, что Се Лянь не хотела видеть его рядом во время родов. Казалось, что он делает недостаточно, раз его супруга отвергает его в такой важный момент. Но потом он попробовал поставить себя на её место, и воспринимать эту ситуацию стало гораздо проще. Наверное, ему тоже было бы стыдно находиться перед другим человеком в таком уязвимом состоянии. Так что он просто принял это решение, не собираясь настаивать на обратном. Как он уже говорил: всё, что его жена захочет — она получает, то же правило касается и родов. Поэтому в день, когда у Се Лянь начались схватки, Хуа Чэн, как и обещал, ждал за дверью, но его сердце разрывалось от криков боли его жены, а каждое временное затишье было словно подарок с небес, потому что это значило, что Се Лянь хоть немного, хоть ненадолго, но легче. Эти звуки невольно возрождали в памяти события тысячелетней давности, когда он был простым маленьким огоньком, не способным помочь своей принцессе, пока её раз за разом пронзали мечом, не заботясь о том, что она чувствует, что она тоже живой человек. Сейчас Хуа Чэн вновь почувствовал себя тем самым огоньком, который может только слушать сорванный в крике голос его жены, но не в силах помочь хоть чем-то, успокаивая себя хотя бы тем, что эту боль она выбрала сама, она сама предложила завести детей, зная, что именно ей придётся пройти через это, а это всё же сглаживало обстоятельства. Мужчина наматывал круги по коридору, ступая совершенно бесшумно, чтобы его не дай бог не услышали, — хотя он сомневался, что Се Лянь есть до него сейчас хоть какое-то дело, — а, когда начинала кружиться голова, разворачивался и шел в другую сторону. В какой-то момент он сел на пол, в нервном жесте постоянно заплетая и расплетая длинные волосы, из-за чего они в конечном итоге стали сильно виться и лежали на его плечах красивыми волнами. В голове всплыло воспоминание о том, как Се Лянь нравилось экспериментировать над его прической, раз за разом заявляя, что демону идёт абсолютно всё, что бы она ни заплела. Особенно ей нравится, когда его волосы немного вьются, — Се Лянь каждый раз это замечает, а Хуа Чэн замечает её восторженный взгляд. Он любит, когда она на него смотрит. Любит видеть в её глазах ответную любовь и привязанность. И сейчас, когда шёл уже пятый час, а идущие друг за другом минуты снаружи комнаты уже сводили Хуа Чэна с ума, к голосу Се Лянь, уже слабому, в котором отчетливо слышались нотки усталости, примешался ещё один крик. Плач новорожденного ребёнка. Хуа Чэн замер, невидящим взглядом глядя куда-то в стену перед собой, и не мог сдержать облегчённого вздоха. Всё наконец закончилось. У него, — у них, — родился ребёнок, и Се Лянь больше не придется мучиться. Мужчина подорвался с пола, сдерживая желание зайти прямо сейчас, — ему ещё не дали разрешения, — и облокотился на стену, тихо постукивая ногой по полу в нервном жесте. Прошло ещё около получаса, в течение которого он слышал, как лекарь давала указание служанкам, как они ходили между смежных комнат, — ни разу не выходя в коридор, — принося воду и ткани; слышал плач ребёнка, который постепенно стихал — стараниями лекаря или Се Лянь, он не знает, — как меняли постельное бельё и уносили грязные тряпки прачкам, хотя те было уж проще выбросить или сжечь. Однако, когда дверь всё-таки открылась, Хуа Чэн вдруг понял, что ужасно нервничает. Казалось бы, всё самое сложное позади, но он всё равно не мог подавить это неприятное чувство тяжести в груди, даже если старался не подавать вида. — Только, прошу вас, господин Хуа, не долго. Роды были быстрыми, но вашей жене нужен отдых, — мягко, но наставительно проинструктировала его женщина, стараясь говорить тише. Она сама выглядела уставшей, но, кажется, никаких проблем не возникло, даже если в голове Хуа Чэна слова «быстрые» и «пять часов» не стояли рядом даже близко, но, если лекарь говорит, что это нормально, — даже хорошо, — он не будет спорить. Комнаты, кажется, успели немного проветрить, но Хуа Чэн отчётливо ощущал металлический запах крови и невольно стиснул губы, заставляя себя задвинуть подальше панику и волнение. Конечно при родах будет кровь, чего удивляться, но он всё равно беспокоился, а запах не делал ситуацию лучше. Надо будет потом спросить у лекаря, можно ли как-то сменить комнаты или проветрить, чтобы Се Лянь не дышала этим воздухом, но при этом и не заболела. А Се Лянь… Се Лянь лежала на кровати, заботливо укрытая лёгкой простынёй; на висках ещё блестел пот, а волосы, до этого собранные, пребывали в небольшом беспорядке, заботливо поправленные служанками; лицо казалось слегка осунувшимся и бледным, а под глазами темнели едва заметные синяки, словно девушка не спала всю ночь. Хуа Чэну было больно видеть Се Лянь в таком состоянии, и он пообещал себе, что сделает всё, что угодно, окружит принцессу заботой, чтобы она быстрее восстановилась. И всё же, стоило ему подойти ближе, как всё его внимание привлёк небольшой свёрток в руках Се Лянь, что она прижимала к своей груди, глядя на него с материнской нежностью. Их ребёнок. Чёрт возьми, у него родился ребёнок. Хуа Чэн перебарывает порыв неверяще засмеяться, — даже эти девять месяцев, казалось, не могли его убедить, что у него действительно будут дети, и, только когда он увидел их ребёнка на руках Се Лянь, его возлюбленной жены, осознание, наконец, поразило его. И он был счастлив. Сейчас, в эту минуту не было на всей планете человека счастливее. Он подошёл к кровати, аккуратно присев на край и привлекая внимание Се Лянь, что посмотрела на него с усталой, но счастливой улыбкой, и Хуа Чэн мог только улыбнуться ей в ответ. — Как ты? — тихо, почти шепотом, произнес демон, невесомо касаясь виска девушки и заправляя прядку чуть взмокших волос за ухо. — Всё хорошо, Сань Лан, я рада, что это наконец закончилось. О, в этом Хуа Чэн был с ней солидарен. Он помедлил, вдруг не в силах подобрать слова, а в голосе сквозило неожиданное волнение. — Это… — он неопределенно кивнул на ребёнка, что пока не был похож ни на кого из них двоих. На взгляд Хуа Чэна все дети в таком возрасте выглядели совершенно одинаково, по ним не то что нельзя было понять, в кого из родителей он пошёл, но даже нельзя было догадаться, девочка это или мальчик. Се Лянь чуть улыбнулась, осторожно касаясь маленькой красной щёчки ребёнка. — Мальчик. С губ Хуа Чэна сорвался вздох, словно он был не в состоянии поверить в услышанное. У него родился сын. У него и Се Лянь родился сын. Ещё двести, нет, всё же лет триста назад это было за гранью фантастики, а теперь он сидит рядом со своей женой, что только что родила им ребёнка, а теперь передаёт малыша ему, и Хуа Чэн чувствует, как у него деревенеют руки. Он шумно сглатывает, со всей осторожностью, с какой не прикасаются даже к до безумия дорогим и ценным вещам, берёт их сына на руки, позволяя себе выдохнуть, только когда укладывает его правильно, под чутким надзором принцессы. — Боже, цзе-цзе, он такой…хрупкий, — шепчет Хуа Чэн, чуть сдвигая пелёнку, чтобы пальцем погладить такую маленькую голову их сына. — Я немного боюсь его держать, если честно. Со стороны Се Лянь слышится тихий смех. — Не бойся, ты не навредишь ему, — в её голосе столько нежности и простой уверенности, что Хуа Чэн сам потихоньку успокаивается. Они сидят в тишине пару минут: Се Лянь с улыбкой и умиротворением смотрит на своего мужа, держащего на руках их ребенка, а Хуа Чэн постепенно привыкает, что отныне их в семье будет трое. В конце концов он уже хочет передать сына матери, как вдруг малыш немного возится и жмурится, слегка приоткрывая глазки, и если сначала у Хуа Чэна сердце замирает от удивления, то уже через мгновение — от страха. Их сын едва лишь приподнял веки, но демону не понадобилось больше времени, чтобы заметить то, чего он так опасался. Он смотрел в глаза своего сына и видел в них себя. В его разноцветных глазах он видел своё детство, злые, ранящие сердце слова, ненависть родителей и сверстников, всех, кто встречался на пути. Он видел голод и холод, страх и боль, и нестерпимое желание причинить её другим в отместку за собственные страдания. Он видел нищету и злость, болезненные удары пьяного отца и безразличие прохожих. Он видел всё то, что ненавидел всей душой и мечтал забыть раз, и навсегда. И от Се Лянь не укрылось его состояние. Он не знает, какое у него было выражение лица в тот момент, но этого было достаточно, чтобы его принцесса начала волноваться. — Сань Лан? С нашим сыном что-то не так? Сань Лан, не пугай меня, ответь наконец, — взмолилась девушка, и только страх в голосе любимой вывел демона из оцепенения. — Прости, цзе-цзе, — прошептал Хуа Чэн, ненавидя себя до глубины души. — Прости, это моя вина. С каждым словом у Се Лянь всё сильнее разрывалось сердце. Как её муж может так пугать её? О чем он вообще говорит, в чем винит себя? Конечно, она знала, что иногда дети рождаются больными, но искренне верила, что это несчастье обойдет их стороной, и ребенок родится здоровым, но Хуа Чэн выглядит так, словно с их сыном что-то не так, и Се Лянь как хочет услышать ответ, так и всей душой его страшится. Вместо слов, Хуа Чэн просто передаёт ей ребёнка, и на мгновение это выглядит так, словно он от него отказывается, делая Се Лянь ещё больнее. Она тут же осматривает их сына, поначалу не замечая ничего странного, пока её взгляд не останавливается на его лице, и девушка удивленно выдыхает. — У него твои глаза, Сань Лан. Она не видела их уже тысячу лет. Один красный, как драгоценный рубин, как кровь и марево заката, как любимый цвет её мужа, другой — черный, как агат, как безлунная ночь, как крылья ворона и чернила на пергаменте. И это выглядело восхитительно. — Прости, цзе-цзе, я надеялся, что наши дети не перенимут у меня…это, — сокрушенно произносит Хуа Чэн, опуская голову, и Се Лянь чувствует одновременно облегчение, что это было единственное, что тревожило её мужа, и злость. Её муж, её Сань Лан извиняется перед ней за то, каким родился их сын? Как он вообще смеет выглядеть разочарованным? Се Лянь хочется отругать его за такое поведение, но она сдерживается, видя, что Хуа Чэн искренне считает себя виноватым. Её паника уже прошла, так что теперь ей нужно позаботиться о демоне. Её муж не посмеет смотреть на их сына таким виноватым взглядом и дальше. Если слова не помогут, Се Лянь слегка стукнет его, чтобы у её милого, но временами немного глупого мужа мозги встали на место. — Сань Лан, посмотри на меня, — мягко увещевает девушка, чувствуя себя немного уставшей, но она не будет отдыхать, пока они не закроют этот вопрос, — она не отправит демона вариться в собственных мыслях. Хуа Чэн поднимает голову, словно боясь смотреть ей в глаза, но всё же делает так, как она просит. — Сань Лан, я хочу, чтобы ты сейчас очень внимательно меня выслушал. Я рада, что наш сын пошел в тебя, — она замечает дрожь, прошедшую по чужому телу, но не даёт ему перебить себя. — Я знаю, через что ты прошел, и мне искренне жаль, что все эти несчастья выпали на твою долю. Мне жаль, что я как следует не позаботилась о тебе, когда у меня была такая возможность, что я оставила тебя. Я все помню, Сань Лан, всё, что ты мне рассказывал, но тебе нужно понять, что у нашего сына всё будет по-другому. Он не пройдет через то же, что и ты. У него будет любящая семья, заботливые родители, которые научат его не стыдиться этой особенности, а любить её. Пойми, Сань Лан, то, как он сам будет к этому относиться, и как на это будут смотреть остальные — зависит лишь от нас. Мы будем говорить ему, что это красиво, потому что это красиво, мы сделаем так, чтобы он не стеснялся себя и сверстников, Сань Лан. Чтобы он даже не подумал, что может быть по-другому. В единственном глазу Хуа Чэна стоят слёзы, словно он не может поверить своим ушам, что его сын не пройдет через то, что и он сам когда-то. Се Лянь смотрит на него с мягкой улыбкой, не в силах больше злиться, и переводит взгляд на их ребёнка, давая себе обещание, что в этот раз она сможет правильно позаботиться о мальчике с восхитительно прекрасными глазами, ни за что не упустит эту возможность. — Цзе-цзе, я… Прости, я не знаю, что на меня нашло, я не хотел тебя пугать, — виновато произносит Хуа Чэн, смаргивая слёзы и чувствуя, как они прохладной дорожкой бегут по его щеке. — Всё хорошо, Сань Лан, я всё понимаю, — улыбается Се Лянь, продолжая чуть твёрже. — А если кто-нибудь всё-таки захочет сказать что-то плохое про нашего ребёнка, я лично покажу им, что значит обижать сына Богини войны. В голосе Се Лянь звучит стальная уверенность и интуитивное желание защитить своего ребёнка, и в этом Хуа Чэн с ней солидарен. — Пусть только попробуют, — грозно произносит демон, сжимая зубы и слегка обнажая клыки. — Я им руки поотрываю, будут жалеть, что вообще на свет родились. — Узнаю своего мужа, — шутливо отвечает Се Лянь, разряжая обстановку, и Хуа Чэн фыркает, с нежностью глядя на свою жену. Как же он, черт возьми, любит её. Он садится ближе, наклоняясь, чтобы поцеловать свою принцессу в лоб, и слышит её тихое хихиканье. — Вроде родила я одного ребёнка, а ощущение, что у меня их двое. Хуа Чэн фыркает, виновато улыбаясь, понимая, как взволновал жену своим поведением, но Се Лянь его простила, даже успокоила, словно он и впрямь ребенок, и теперь ему было ужасно стыдно за свое поведение, но он не собирался больше развивать эту тему. Се Лянь вновь смотрит на их сына, мягко улыбаясь и вдруг вспоминая о том, что они за этим разговором совершенно упустили. — Как… как мы назовём его? — Тебе решать, — тут же отвечает Хуа Чэн, словно это даже не обсуждается. — Ты сделала куда больше, чем я, так что выбор за тобой. Се Лянь была не удивлена такому ответу, хоть и не была с ним согласна, — без поддержки и заботы Хуа Чэна эти девять месяцев были бы для неё адом, — но вдруг находит компромисс. — Тогда ты дашь имя второму ребёнку, — она говорит это так просто, а Хуа Чэн удивленно округляет глаз. — Ты уже хочешь второго? — Хочу, но не сейчас, конечно, — рассуждает Се Лянь, приняв это решение абсолютно неожиданно, но она не собирается от него отказываться. — Но я не хочу, чтобы у них была большая разница в возрасте. Хуа Чэн фыркает, почти неверяще глядя на принцессу: она родила меньше часа назад, а уже говорит о втором! Но…он не против — если Се Лянь сама решила вновь пройти через подобное — он обязан её поддержать. Хуа Чэн и сам не против второго, — и даже третьего, — ребёнка, просто не ожидал, что они заговорят об этом так скоро. — Хорошо, как скажешь, цзе-цзе, — легко соглашается демон. Се Лянь раздумывает около минуты, всё это время не отрывая взгляда от их сына, и у Хуа Чэна на мгновение появляется ощущение, что она смотрит на него. — Се Янлин, — мягко произносит Се Лянь, поднимая взгляд на мужа. — Его будут звать Янлин. Хуа Чэн улыбается, полностью одобряя решение своей супруги, и целует её и их сына, — Янлина, — в лоб, шепча слова благодарности. Он бы пробыл со своей принцессой ещё немного, подержал их малыша и в сотый раз извинился за свой несдержанный порыв, что заставил девушку так волноваться, но в двери постучали, и лекарь ненавязчиво попросила его выйти и дать новоиспечённой матери отдохнуть. Так что Хуа Чэну ничего не оставалось, кроме как послушать человека, который в этом смыслил явно побольше него, и покинул комнату, напоследок даря Се Лянь ещё один быстрый поцелуй. С этого момента их жизнь разделилась на четкие «до» и «после», но они не жаловались. У них было целых двести лет, чтобы решиться на рождение ребёнка, так что теперь не было ни сожалений, ни желания повернуть назад. Поначалу было непросто: ни один из них не имел младшего брата или сестру, чтобы у них был хоть какое-то подспорье, так что приходилось узнавать всё на собственном опыте. Хуа Чэн принимал активное участие в воспитании сына, — речь Се Лянь подействовала на него отрезвляюще, — и искренне не понимал мужчин, которые скидывают эти обязанности на свою жену. Это ведь не только её сын, но и его тоже, поэтому он будет учиться всему тому, чему учится Се Лянь, чтобы быть в состоянии самостоятельно позаботиться об их ребёнке. Когда Янлин просыпался по ночам, укладывать его спать вставал только Хуа Чэн. Только ему не нужен был сон, чтобы чувствовать себя менее уставшим: он ложился в кровать каждую ночь и просыпался каждое утро просто потому, что ему нравилось это мирное времяпровождения со своей женой. А ещё Се Лянь нравилось обниматься с ним во сне, и демон не мог отказать своей супруге в такой невинной прихоти. Кроме того, рядом с кроваткой ребёнка, словно подвесные игрушки, круглые сутки дежурили серебряные бабочки, выполняя роль не только молчаливых охранников, но и крошечных нянь, что летали вокруг мальчика, иногда игриво садясь ему на щёчки и лоб, вызывая у малыша весёлый смех и улыбку. Иногда они прогоняли его плач, летая вокруг и развлекая ребёнка, чтобы он поскорее успокоился. Правильно обращаться с их сыном научились и все служанки в Доме Блаженства, Инь Юй в том числе, хоть и за обычную прислугу не считался. Быстрее всех к этому приноровились демоницы, особенно те, что присутствовали при родах, и иногда, когда дел было мало и у градоначальника было хорошее настроение, они могли ворковать над малышом часами, играя с ним и показывая безобидные фокусы. С Инь Юем в этом плане было по-другому. Он так же был проинструктирован о том, что делать можно, а что — нет, но вот оставлять малыша на него Хуа Чэн и Се Лянь долго не решались. И дело не в самом бывшем боге, — к нему не было никаких претензий, — просто сами родители боялись покидать резиденцию вместе, оставляя их ребёнка на кого-то третьего. Прошёл по меньшей мере год, прежде чем они, наконец, привыкли к жизни на троих и стали иногда выходить вместе, перекладывая ответственность на служанок и Инь Юя, хотя и призрачные бабочки из детской никуда не исчезали, всё так же бессменно карауля покой малыша. Хуа Чэн обожал их сына. Неизвестно, почему, но он быстрее Се Лянь приноровился к новому ритму жизни, и это при том, что на нём всё ещё висели обязанности градоначальника. Он обожал с ним играть и дурачиться, показывал незамысловатые фокусы и разрешал играться со своими цепочками, которые в конечном итоге после такого были безбожно спутаны, но кого это вообще волнует, — главное, что Янлин доволен. А однажды, когда Се Лянь возвращалась с поручения, к которым приступила достаточно скоро после рождения ребёнка, то застала милейшую картину, от которой улыбка так и просилась на лицо: Хуа Чэн, кажется, хотел уложить их сына спать, но в итоге уложился сам, и теперь эти двое мирно дремали на большой кровати. Демон лежал на боку, обняв их сына рукой и осторожно прижимая его к груди, а мальчик свернулся рядышком с отцом и мирно сопел, сжав в кулачках красные ткани. Се Лянь была очарована. Изначально она хотела прийти домой и провести время с мужем и сыном, и сейчас она может заняться как раз этим, только немного в другой форме. Принцесса аккуратно легла рядышком, укрывая всех троих одеялом, и обняла Янлина с другой стороны, прикрывая глаза и быстро проваливаясь в сон, слыша тихое дыхание сына. Пускай Янлин был демоном, он был ещё слишком мал, поэтому дыхание было необходимостью, — и это, на самом деле, очень успокаивало Се Лянь, потому что иначе вид недышащего сына каждый раз до смерти пугал бы её. А ещё он развивался намного быстрее обычных детей. Это, по правде говоря, стало для обоих родителей небольшим открытием и, если уж быть честным, сильно облегчало уход за ним. Поэтому в четыре года он уже прекрасно разговаривал, умел читать и учился писать, что самое забавное — вместе с отцом. Конечно, уроки, проводимые для него Се Лянь все эти двести лет не пропали даром (хотя прогресса было бы больше, если бы кое-кто не вел себя по-детски и не пытался всячески отлынивать от занятий), и почерк Хуа Чэна стал понятным, — Инь Юй даже как-то втайне от градоначальника поблагодарил принцессу за этот труд, — однако всё ещё был немного…вольным. И теперь она использовала Хуа Чэна как мотивацию для Янлина стараться лучше. О, она была строгим учителем: мало того, что она буквально проводила занятия для её сына и мужа одновременно, — что ужасно смущало Хуа Чэна, — так ещё и говорила, что если Янлин не будет стараться, то будет писать так же плохо, как его отец, тем самым побуждая их обоих заниматься усерднее: Хуа Чэна для того, чтобы не опозориться перед собственным сыном, а Янлина — чтобы тот не перенимал плохие привычки родителя, тем самым создавая небольшую конкуренцию. И, честно говоря, это работало, а их сына особенно забавляло соревноваться с отцом: Хуа Чэн часто закатывал глаз и показательно дулся, делая вид, что обижен до глубины души, а Янлин весело хихикал, забавляясь с поведения отца. Он горел желанием научиться владеть мечом так же, как родители, но Хуа Чэн и Се Лянь благоразумно решили с этим повременить. Они часто выводили его в город, чтобы он привыкал к тому, как странно и иногда даже пугающе могут выглядеть демоны, и не боялся их. А те встречали сына их градоначальника с пущим восторгом: поначалу Янлин пугался такого напора, но быстро привык, с привитой ему вежливостью здороваясь с каждым встреченным на пути демоном, чем вызывал у них ещё большее ликование. В этом он пошел в мать, вне всяких сомнений. Он вообще по характеру больше напоминал Се Лянь: мирный и любознательный, улыбчивый и немного стеснительный, но совершенно очаровательный. Даже в одежде ему больше нравились светлые цвета, а не черный и красный, как у отца. Черными и красными у него были глаза, и поначалу Янлин был удивлен такому, когда, достаточно насмотревшись на других людей и демонов, понял, что у него одного такая особенность, но родители быстро ему объяснили, что это нормально, просто встречается очень редко и ему невероятно повезло, и что у его отца были такие же. И мальчик был в восхищении, с удовольствием разглядывая своё отражение в серебряных зеркалах или ровной глади воды, не замечая, как внимательно смотрит на него отец, словно всё ещё не в силах поверить, что его собственное детство могло быть таким, если бы родители любили его таким, каким он родился. Иногда они выбирались в деревню Пуци, где сельчане встретили мальчика с удивлением и восторгом, поздравляя новоиспечённых родителей и даже принося им свежие овощи и фрукты, чтобы малыш правильно питался. К слову о питании: Се Лянь не потратила двести лет впустую — она действительно научилась готовить так, чтобы её еду могли есть без последствий и все остальные, не считая Хуа Чэна. Если демон был каким-то неведомым образом невосприимчив к её ядрёным блюдам, то ребёнку она бы ни за что не дала подобное, поэтому, как Хуа Чэн учился каллиграфии, так Се Лянь училась готовить и теперь могла без страха давать приготовленную ею пищу сыну. В деревне у Янлина была возможность побыть на природе больше, чем где бы то ни было ещё: не было шумного города и не менее шумных демонов, которые были только рады увидеть молодого господина, а только просторы, ясное солнце, зелёная трава и доброжелательные соседи, которые часто заходили в гости или просто здоровались, проходя мимо. Янлину нравилось и здесь, и в Призрачном городе: эти два места были совершенно разными, а потому ни в одном из них он не мог заскучать. На скуку времени стало ещё меньше, когда у него родилась сестрёнка, — самому Янлину было тогда уже пять. Он очень ждал, когда сможет наконец её увидеть, и часто проводил время с матерью, аккуратно касаясь её живота и поглаживая, разговаривая с ещё неродившейся малышкой и уже придумывая, как они будут играть вместе. Хуа Чэн и Се Лянь были очарованы и не могли нарадоваться тому, каким добрым и заботливым растёт их сын: ведь это значит, что они всё делают правильно, что они смогли стать для него хорошими родителями. В этот раз выбор имени лежал на Хуа Чэне, но он не думал долго. С самой их свадьбы он втайне мечтал о дочери, но это не значит, что из-за этого он любил своего сына меньше, нет. Достаточно за свою долгую жизнь наблюдая за разными людьми, за их семьями, он невольно замечал, что многие отцы заявляют, что хотят только сыновей, но когда рождается дочь, то лелеют её, как настоящую принцессу. И он сам оказался таким же. Стоило ему увидеть Се Лянь с их новорожденной дочерью, как он тут же понял, как назовет свою вторую принцессу. — Её будут звать Хуа Мэй, — мягко произносит Хуа Чэн, глядя на свою жену и дочь с любовью. — Она будет такой же красавицей, как её мать. Се Лянь на мгновение задержала дыхание, польщеная неожиданным комплиментом, и на её щеках выступил очаровательный румянец, что не ускользнуло от внимания демона, который не преминул поцеловать свою супругу в лоб. — А где Янлин? — они обещали ему, что он тоже сможет увидеть малышку сразу, но к принцессе зашёл только Хуа Чэн. — Он побоялся заходить, — фыркает мужчина, вызывая у Се Лянь лёгкий смех. — Сказал позвать его, когда будет можно. Се Лянь улыбается, понимая, что Янлин наверняка волнуется: хотя он и сидел в другой комнате, чтобы не слышать того, что слышал Хуа Чэн уже во второй раз, он всё равно боялся. За маму, за то, как долго это длится, за сестрёнку. Но сейчас, когда Хуа Чэн всё-таки привёл его, он во все глаза смотрел на новорожденную малышку, как щенок на котёнка, которого хозяева неожиданно принесли в дом. — Я тоже так выглядел? — это был его первый вопрос, и Хуа Чэн сдержал рвущийся наружу смех, совершенно серьёзно кивая. Мальчик ещё больше округлил глаза, но больше ничего не сказал и со всей осторожностью взял сестрёнку на руки, под чутким контролем отца, который объяснил ему, как держать малышку. — Как её зовут? Се Лянь улыбнулась, глядя на своего сына, держащего на руках её дочь. — Хуа Мэй. Маленькая красавица. Янлин хихикнул, с детским любопытством разглядывая ребёнка, который пока что не шибко претендовал на звание «красивого», но он понимал, что его сестрёнка станет краше, когда подрастёт. Он уже с нетерпением ждал этого момента. — А вы будете проводить ей Чжуачжоу? — поинтересовался мальчик, переводя взгляд с матери на отца. Сам он не помнит этого момента, но в его комнате на отдельной полочке до сих пор лежат свиток с какими-то изречениями, которые он пока не очень понимает, серебряная монета и маленький кинжал. Родители сказали, что это значит, что он будет очень умным и начитанным, а ещё богатым и научится превосходно владеть мечом. Это звучало хорошо, Янлину нравилось такое предсказание. — Конечно, — соглашается Хуа Чэн, вдруг пробуждая в Янлине неожиданный интерес. — А что вы выбирали? Он всё так же держал малышку на руках, понизив свой голос до шепота, но вдруг этот вопрос показался ему очень важным, так что он не упустил шанса его задать. Се Лянь на мгновение задумалась. — Я точно помню, что там был меч, но вот всё остальное… Янлин хихикает. — Ещё бы. Ты же богиня войны, мам, значит, предсказание было верным, — он переводит взгляд на отца, что сидит неожиданно тихо. — А у тебя, пап? Хуа Чэн мягко улыбается, но Се Лянь улавливает в этой улыбке невысказанную печаль. — У меня ничего этого не было. Моя семья была очень бедной, к тому же, родители не слишком меня любили, так что не посчитали нужным проводить эту церемонию. Отец говорит такое с улыбкой, но Янлин испуганно охает, виновато глядя из-под веера ресниц. Он привык жить в роскоши, привык к богатству, которым окружен с рождения, поэтому даже не представлял, что его отец мог жить в нищете в детстве. А ещё его отец был таким добрым и заботливым, что казалось невозможным то, что его самого не любили собственные родители. Янлину вмиг стало так тоскливо и так жалко отца, что он тут же решил сделать что-то для него, чтобы папа почувствовал, что его семья его любит. В голове быстро родилась одна идея, которая, как он надеялся, понравится его отцу, и теперь мальчик горел нетерпением приступить к её реализации. Хуа Чэн, видя его подавленное состояние, попросил лишь не волноваться и сказал, что всё это в прошлом. И, пускай Янлин ему и поверил, но от своей задумки не отказался.

***

Стоял погожий летний день, солнце ярко светило, выглядывая из-за облаков, а прохладный ветерок сглаживал подступившую жару, делая нахождение на улице более комфортным. Мягким шепотом шелестели листья на деревьях, создавая приятную тень и отбрасывая забавные бегающие тени на зелёный покров невысокой травы. Во дворике небольшого храма в уютной маленькой деревне, что лежала меж полей и холмов, огибаемая лесом с одной из сторон, под одним таким деревом сидел мальчик лет пяти на вид, в светлой рубашечке и коричневых штанах, не потрудившись обуться, а его чёрные, как у отца, волосы, спускались до плеч и слегка по-детстки завивались. Пусть на вскидку он был ещё мал, но уже держал в руках небольшой ножичек и над чем-то очень усердно работал, превращая кусочек дерева в аккуратную фигурку. Талант к искусству у него был от отца, и мальчик старался его развивать, особенно, когда понял, что у него хорошо получается. Сам Хуа Чэн стоял неподалёку, скинув верхние одежды и оставшись только в белой рубахе, и, завязав волосы в высокий хвост, методично размахивал топором, из-под которого с каждым разом отлетали маленькие щепки и более тонкие и аккуратные дрова, которые позже будут убраны в поленницу за храмом. Мужчина иногда бросал быстрые взгляды на мальчика, что, кажется, не замечал ничего вокруг, и мягко улыбался, наблюдая за его сосредоточенностью и усердием. Хуа Чэн обожал своего сына. Он хотел детей, очень, особенно потому, что это были бы их с Се Лянь дети, и сейчас, когда у него есть всё это, когда у него есть уже двое детей, он не может не чувствовать себя по-настоящему счастливым. По правде говоря, Хуа Чэн не ожидал, что так сильно привяжется к сыну. Но теперь он просто не представляет свою жизнь без него, как и без их дочери. Да, они с Се Лянь осознанно медлили с этим решением, чтобы какое-то время провести вместе, думая только друг о друге и ни о ком больше, но после рождения детей Хуа Чэн не понимает, как они могли откладывать это на такой долгий срок. Его жизнь стала по-настоящему полной после того, как родился их сын, а затем и дочь. Смотреть, как они растут, заботиться о них, играть и воспитывать — Хуа Чэн обожает всё это. И он безумно любит своих детей и их мать, которая сейчас как раз была с малышкой Мэй. Однако его теплые мысли прервали два силуэта, постепенно вырисовывающихся на подходе к их храму, и Хуа Чэн тихо цокнул, закатывая глаз. А он-то надеялся, что день будет приятным. Янлин, тоже заметив двух человек, на поверку оказавшихся богами войны и вроде как друзьями его мамы, — Янлин не такими видел настоящих «друзей», и Хуа Чэн его полностью в этом поддерживал, — встал со своего места, подбегая к мужчинам, что невольно замерли, глядя на маленькую копию ненавистного ими демона, но благоразумно промолчали. На собственном печальном и немного унизительном опыте они поняли, что ни в коем случае нельзя говорить о семье наследной принцессы хоть на долю плохо. В тот раз, если от Хуа Чэна исходила ещё большая жажда убийства, чем обычно, то с Се Лянь было страшно находиться рядом. После этого двое богов наконец-то научились думать, прежде чем открывать рот. — Здравствуйте, — вежливо начал Янлин, переводя взгляд с одного бога на другого. — Вы к маме? — Привет, Янлин, да, — неловко ответил Фэн Синь, который ладил с сыном их давней подруги намного лучше. — Она в доме? — Угу, — тихо ответил мальчик и слегка покраснел, когда мужчина потрепал его по волосам, вместе с Му Цином проходя дальше. Однако, стоило им сделать лишь пару шагов, как их остановил грозный и ужасно неприветливый голос. — Стоять. Вы туда не войдёте. Му Цин фыркнул. — Это с чего вдруг? — С того, что цзе-цзе там кормит нашу дочь. Подождёте снаружи, пока она не выйдет, — безапелляционно произнес Хуа Чэн, отрываясь от своего занятия и складывая руки на груди. Бог войны лишь приподнял тонкую бровь. Спасибо, что глаза не закатил. — И? Это проблема? Мы вообще-то не к тебе пришли, чтобы отчитываться. Пойдём, Фэн Синь. В этот раз они даже не успели сделать и шага, когда в считанных сантиметрах от их ног в землю с сокрушительной силой и скоростью вонзился топор, которым ещё несколько минут назад спокойно и без всяких нервов рубили дрова. — Какого чёрта?! Совсем с ума сошёл?! — Если вы, два имбицила, не можете понять, как именно женщина кормит шестимесячного ребёнка, то проблемы с головой тут не у меня, — едко и с нотками угрозы процедил Хуа Чэн, со злым прищуром глядя на двух застывших мужчин. До которых наконец дошло, что они чуть не сделали, и их щеки опалил стыдливый румянец, а их опущенные взгляды Хуа Чэн засчитал за личную победу. Он удовлетворённо хмыкает, глядя на богов войны с пренебрежением, но его взгляд тут же смягчается, когда к нему подбегает Янлин, тихонько дёргая за полы рубашки. Такой лапочка. — Пап, мама говорила не ругаться при мне, — задумчиво говорит ребёнок, поднимая на отца невинные и честные-честные глаза, что Хуа Чэну даже становится совестно. — То есть топором ему кидаться в нас можно?! — возмутился Му Цин, но его слова остались без ответа. — Прости, малыш, не сдержался, — виновато произносит Хуа Чэн, садясь на колено рядом с сыном. — Я просто был зол. — Из-за того, что они хотели увидеть маму? — Не совсем, — Хуа Чэн медлит, пытаясь сформулировать вопрос так, чтобы не углубляться в детали. — Мм, скажи, ты бы разозлился, если бы посторонние мужчины увидели твою маму в неподобающем виде? — Это в смысле без одежды? Ладно, от конкретики убежать не удалось. — Вроде того. — Ах, я понял, — тут же отозвался ребёнок, стукнув кулачком по ладошке. — Я не скажу маме, что ты назвал их имбицилами. На лице Хуа Чэна засияла довольная улыбка. — Умница, — его сын был очень смышлёным. В отличие от некоторых. Мужчина поднялся с колен, незаинтересованно глядя на замерших по другую сторону топора богов. — Если вы ещё хоть раз исполните что-то подобное, я больше не промахнусь. Фэн Синь и Му Цин молчат, всё ещё чувствуя последствия своей оплошности, и неловко отходят к калитке, прислоняясь к забору и терпеливо дожидаясь, когда можно будет войти. К слову, было не совсем ясно, находились ли снаружи дома Хуа Чэн и Янлин по той же причине или просто так совпало, но боги, молчаливо переглянувшись, спрашивать не решились. Им не очень нравился старший из демонов, — всё же они не настолько мелочные, чтобы ненавидеть ребёнка, который, к тому же, характером пошёл в мать, — но даже они готовы были признать, что неплохо так облажались, когда чуть не стали свидетелями того, что им видеть не позволено. Это было слишком…личным, выходящим за рамки дружбы, да и было бы полным неуважением к девушке. К слову, ждать долго не пришлось, и уже через пять минут дверь в маленький, но уютный храм приоткрылась, и на пороге показалась стройная фигура Богини войны: как и предсказывал Хуа Чэн, Се Лянь быстро вернула свою форму после родов, — после вторых в том числе, — и в тот момент девушке стало чуть-чуть стыдно за своё глупое поведение, даже если Хуа Чэн был очарован. Она тут же заметила двух гостей, что неловко ждали во дворе и как будто боялись подойти ближе, и слегка приподняла брови в удивлении, но её лицо тут же украсила приветливая улыбка. — Му Цин, Фэн Синь, что вы тут делаете? — Да просто, вот зашли узнать, как дела. Тебя ведь давно не было в столице, — отвечает Фэн Синь, чуть откашливаясь и придавая голосу уверенности. Кто бы что ни говорил, и что бы ни говорили они сами, трудно было не заметить, как похорошела принцесса в браке с демоном. К тому же, она оказалась из тех женщин, кому материнство пошло на пользу: Се Лянь всегда была добрым и заботливым человеком, но после рождения детей это стало заметно лишь сильнее, и вся её нежность и внимание переключились на них, что сделало её просто прекрасной матерью. И она действительно не появлялась на Небесах уже больше полугода: последние месяцы перед вторыми родами, да и остальное время после ей было немного не до поручений и молитв, хотя с некоторыми всё так же помогал Хуа Чэн, нервируя небожителей своим присутствием. Во всяком случае, она собиралась приступить к работе не раньше, чем когда малышке исполнится год, и была рада увидеть старых друзей, что решили навестить её. Хотя, судя по их лицам, что-то уже успело произойти. — Рада вас видеть, проходите, — подзывает их богиня, с ещё большей настроженностью глядя, как двое мужчин сначала немного мнутся на месте, прежде чем подойти. — Что-то не так? — Ох, нет, мы просто… — спохватывается Му Цин, но его неожиданно перебивает высокий детский голосок. — Они просто хотели зайти в дом, мам, но папа кинул в них топором, потому что они не понимали, что нельзя, — как на духу выдал Янлин, и только после звонкого хлопка от удара ладонью по лбу с той стороны, где стоял его отец, мальчик вдруг понял, что этого, наверное, тоже говорить не следовало. — Ой… На лице Се Лянь замерла елейная улыбка, от которой стало не по себе всем присутствующим. — Что твой папа сделал? — Цзе-цзе, я… — начал Хуа Чэн, но был тут же прерван. — Фэн Синь, Му Цин, поиграйте пока с Янлином, — это звучало как просьба, но все трое быстро уловили, что спорить не стоит, и тут же ретировались к дому. Снаружи у стены храма стоял небольшой столик со стульями, за которым, казалось, часто пили чай, пока на улице стояла хорошая погода, и двое богов заняли за ним места, искоса поглядывая на Се Лянь, что доходчивым образом объясняла Хуа Чэну, почему нельзя кидаться в людей топорами. Янлин пристроился рядышком, сев прямо на траву и скрестив ноги, а на щеках у него пылал смущенный румянец. Он честно не хотел подставлять отца, просто немножко не подумал… Родители всегда говорили ему быть честным (когда это не идёт ему во вред), но в итоге это привело к тому, что папу ругают… Ой, то есть, кхм, «проводят профилактическую беседу». — Они часто так ругаются? — подаёт голос Фэн Синь, наблюдая, как Богиня войны отчитывает Непревзойденного Князя демонов, что понуро опустил голову, за то, что он «подаёт плохой пример сыну». Глядя на эту картину, боги войны в одночасье поняли, что Непревзойденный Князь демонов, Собиратель цветов под кровавым дождем и тот, кого боятся Небеса, абсолютно и бесповоротно под каблуком одной Богини войны. И его, кажется, это более чем устраивает. — Не говорите так, маме это не понравится, — тут же вступился за родителей Янлин, возвращаясь к своей работе по вырезанию какой-то фигурки из дерева, что на поверку оказалось аккуратным цветком, которому он теперь прорезал лепестки. После фразы «маме это не понравится» боги одновременно сглотнули, не желая снова проверять границы терпения Се Лянь. — А, кхм, Хуа Чэн часто косячит, что она его так…воспитывает? Янлин хихикнул. — Папа иногда делает что-то, что не очень одобряет мама, но они никогда друг на друга не злятся. Сами посмотрите. И действительно, так называемая профилактическая беседа, казалось, подошла к концу, и теперь Хуа Чэн уже устроил руки на тонкой талии богини, чуть виновато улыбаясь и смиренно целуя её в макушку. — Быстро они мирятся, — протягивает Фэн Синь, вызывая на лице мальчика скромную улыбку. Он всегда старается отворачиваться, когда родители проявляют нежности друг к другу, потому что это немножко смущает, но ему приятно знать, что они так хорошо друг к другу относятся. — Конечно, они ведь любят друг друга, — тихо, словно сокровенную тайну, произносит Янлин, слегка смущенно улыбаясь, а на его щеках расцветает прелестный румянец. — Я тоже так хочу, когда вырасту. Боги чуть улыбаются, с пониманием глядя на мальчика. В чём-то он прав: с таким примером, коим были Се Лянь и Хуа Чэн, было неудивительно, что Янлин хочет так же, такой же любви, таких же отношений с другим человеком, даже если ему пока рановато об этом думать. Му Цин опускает взгляд, с ног до головы рассматривая ребёнка, в котором так легко угадываются черты Се Лянь, разбавленные чёрными волосами и разноцветыми глазами, и вдруг меняет тему. — А тебе можно играться с ножом в таком возрасте? Честно говоря, его слегка удивило, что пятилетний мальчик что-то вырезает из дерева, но он поначалу промолчал, лишь сейчас дав выход любопытству. — О, это меня папа научил! — тут же отзывается Янлин, восторженно поднимая глаза. — Он сто-олько всего умеет! Мама тоже разрешила, когда я пообещал, что буду аккуратен и не поранюсь. И он правда ни разу даже не поцарапался, пока с особой тщательностью вырезал небольшой цветочек, придавая бруску дерева новую, уникальную форму. На самом деле ему оставалось всего пара штрихов, но потом придётся потренироваться с магией, а это у него пока получалось через раз. Но ничего, — его отец только рад научить его всяким фокусам, так что можно будет просто попросить его. К тому же, родители обещали научить его трюку с игральными костями для быстрого перемещения и даже тому, как пользоваться духовной сетью, когда он станет чуть постарше, — мальчику было невдомёк, что Хуа Чэну пришлось сменить пароль на более…приличный, ведь если других он ещё и мог им дразнить, то никогда бы не заставил сказать такое ребёнка. В конце концов Се Лянь и Хуа Чэн присоединяются к ним: демон больше не выглядит виноватым, а на щеках Се Лянь пестрит лёгкий румянец, и никто даже не может сказать слова против, потому что счастье девушки видно невооружённым взглядом. Когда наступил первый день рождения малышки Мэй, весь город праздновал. Ещё бы: у градоначальника и его любимой супруги двое прекрасных детей, и разве праздник одного из них не важный повод для гуляний и веселья? К тому же, вся нечисть Призрачного города ждала, когда девочка подрастёт, чтобы познакомиться с юной принцессой, про себя гадая, в кого пойдёт маленькая красавица: будет ли у неё холодный нрав отца или приветливый и мягкий характер матери. Хотя, на самом деле, это было не так уж и важно, просто интересно — ведь это дочь их градоначальника. Однако на данный момент ни Хуа Чэна, ни тем более Хуа Мэй не волновали пересуды демонов. Сейчас вся семья собралась в небольшой зале, уставленной дорогой мебелью из красного дерева, через большие круглые окна лился тёплый дневной свет, создавая яркие отблески на крыльях серебряных бабочек, что были вечными постояльцами резиденции Князя Демонов. Богиня и три демона сидели на широкой кушетке, на которой стоял маленький переносной столик с разными предметами, среди которых малышке Мэй предстояло выбрать те, которые, по традиции, предскажут её будущее. Янлину было ну очень интересно посмотреть, что выберет его сестренка, — хотя бы потому, что он не помнил, как делал это сам, — а ещё он хотел знать, предназначено ли Мэй-Мэй стать такой же великой воительницей, как её мать, или нет. На столике в хаотичном порядке лежали горсть монет, свиток, кинжал, нити и кисть для письма, и девочка, сидящая на руках матери, казалась не слишком заинтересованной в предстоящей церемонии. И это было Янлину на руку. Нет, конечно он не собирался как-то мешать или вовсе лишать сестру такого памятного события, но у него были свои планы, которые он собирался претворить в жизнь до того, как всё начнется. — Мам, пап, прежде чем провести церемонию, я хочу кое-что сделать. Вы не против? — он переводит взгляды с отца на мать, и те, не понимая, к чему клонит их сын, просто кивают, наблюдая за его перемещениями по комнате, когда Янлин достаёт припрятанную коробочку, завернутую в красную ткань, и садится напротив отца. — Пап, кхм, в общем, это тебе. Он протягивает свой подарок под слегка удивлённые взгляды обоих родителей, и от него не укрывается то, как его отец на мгновение замирает от увиденного. На дне небольшой коробки лежали деревянные кинжал и цветок, и какой-то маленький свиток. — Янлин, это… — Ты говорил, что у тебя не было этой церемонии в детстве, но я подумал, что, если бы была, то ты выбрал бы эти вещи, — мальчик чувствует, как его щёки слегка краснеют, но отступать от своей затеи уже поздно. — Смотри, это сказка, которую ты мне всегда читал, — объясняет Янлин, беря в руки свиток. — Я положил вместо книги её, но смысл всё равно в том, что ты о-очень умный и много знаешь. А ещё мне очень нравилось, когда ты читал мне эту сказку, — уже более робко добавляет мальчик, опуская взгляд. К счастью, его смущение не длится долго, ведь он вспоминает про остальные предметы. — О, а цветок и кинжал я вырезал сам, как ты учил! Смотри. Он берёт в ладошки деревянную фигурку, полностью сосредотачиваясь на том, как текут по его телу духовные силы, и счастливо выдыхает, когда деревянные лепестки приобретают белый цвет, становясь мягкими и бархатными, а сердцевина окрашивается в нежный розовый. — Вот, — он радостно улыбается, протягивая цветок замершему отцу, что берёт его в руки, словно величайшее сокровище. — Цветы обычно не кладут, но я знаю, что ты любишь цветы и маме их часто даришь. Кинжал я тоже хотел превратить в настоящий, но мне пока трудно концентрироваться и на дереве, и на металле одновременно, так что… Его немного сумбурные объяснения прерывают крепкие объятия, когда Хуа Чэн ни с того, ни с сего притягивает его ближе, обнимая сильно-сильно и целуя в макушку. Янлин замирает, слегка ошеломленный, и не замечает, с какой любовью и нежностью смотрит на него мать, растроганная таким поступком своего сына. — Спасибо, — тихо шепчет Хуа Чэн, и мальчик ахает, когда слышит, как дрожит его голос, и чувствует, как на его щёку что-то капает. Янлин широко распахивает глаза. Его отец…его отец плачет? — Пап… — Спасибо, малыш, — Хуа Чэн отстраняется, чтобы оставить поцелуй у мальчика на лбу. Янлин видит, как по его щеке бежит слеза. — Это самый лучший подарок, который я только мог получить. Последнее, чего Хуа Чэн ожидал, так это того, что после случайного разговора год назад Янлин загорится идеей восполнить пробелы его детства. Он ведь даже помнит, как мальчик вырезал этот цветок, сидя под деревом в саду. Неужели он придумал это ещё тогда? Просто потому, что он вынужденно признался, что его родители не удосужились провести даже такую простенькую церемонию для своего сына? Хуа Чэн не знает, чем он заслужил такого сына. Такого доброго и искреннего, и такого непохожего на него самого. Хотя нет, кое-какое сходство всё-таки есть. С раннего детства, с того момента, как он сам себя помнит, Хуа Чэн ненавидел свои разноцветные глаза. Одно из первых его осознанных воспоминаний — как отец называет его демоном и бранит мать за то, что она родила такое. Это было его проклятие, которое преследовало его до конца жизни, его уродство, которое он смог исправить только радикальным способом и только после смерти. Но даже после сделанного шрам остался ему вечным напоминанием, который Хуа Чэн ещё долго ненавидел, пока Се Лянь не научила его любить себя и перестать стыдиться последствия такого самоотверженного поступка. Хуа Чэн ненавидел свои разноцветные глаза. Они были его слабостью и недостатком. Но сейчас, глядя на своего сына, он чувствовал, что любит их разноцветные глаза. Он любит своего сына, что унаследовал его особенность, и в этот момент окончательно перестаёт жалеть, что Янлин пошел в него. Всё это время зачаток жалости и разочарования в самом себе гложили его, а страх за сына никогда не утихал, даже если Хуа Чэн мастерски научился это скрывать. Он боялся, что Янлин в каком-то смысле повторит его судьбу. Но сейчас ему резко стало всё равно. Нет, он понял, что всё это просто не имеет смысла. Его сын растёт прекрасным человеком. Се Лянь была права: всё зависит от воспитания, поэтому Янлин никогда не стеснялся своих глаз, и никто никогда не говорил ему, что это плохо или уродливо. И его милый, его любимый Янлин только что дал ему то, чего сам Хуа Чэн был лишен в детстве — заботу и любовь родителей. Он почувствовал это в одном его подарке, что нашел своего владельца аж спустя тысячу лет, но это того стоило. — Пап, ну ты чего, — протягивает мальчик, смущенный и удивлённый такой реакцией, но отец обнимает его так крепко и так нежно шепчет слова благодарности, что Янлин может только краснеть и счастливо улыбаться, потому что его задумка оправдала все ожидания. Се Лянь, что безмолвно наблюдала за ними со стороны, тоже не смогла сдержать слёз. У её мальчика была такая широкая душа и доброе сердце, а ведь ему всего шесть, но он смог растрогать их обоих, — а Хуа Чэна в особенности, — до слёз. Глядя на своего сына в объятиях своего мужа она понимает, что ни секунды не жалеет, что однажды согласилась выйти замуж за этого человека и родить ему детей. Это было лучшее решение, которое она когда-либо принимала. Когда Хуа Чэн, наконец, отпускает Янлина, причём с явной неохотой, он с особой аккуратностью складывает подаренные предметы коробочку, ещё раз в порыве сентиментальности касаясь их пальцами, и отставляет коробку чуть в сторону: позже все эти вещи будут лежать у него на рабочем столе в кабинете, а цветок, подаренный его сыном, никогда не завянет. Но сейчас им необходимо вернуться к тому, с чего они, собственно, начали, но Янлин не обижается: он сделал то, что хотел, и отцу явно понравился его подарок, а это самое главное. Се Лянь быстро вытирает слёзы рукавом одежд и садит дочь перед столиком, когда Хуа Чэн вдруг тормозит их. — Погоди, я хочу положить ещё кое-что, — тихо произносит демон, делая движение кистью, и на его ладони распускается красивый и пышный пион, который мужчина после кладет на столик рядом с другими предметами. — О, а что это будет значить? — интересуется Янлин. — Красоту. Не только внешнюю, но и красоту её души. Янлин понятливо кивает, удивленно распахивая разноцветные глазки, и ойкает, когда отец неожиданно касается его головы, заправляя прядку волос за ухо, и на том месте вдруг появляется маленький цветочек. Мальчик касается бархатных лепестков пальцами и во все глаза смотрит на отца, что лишь по-доброму ему улыбается, кивая и подтверждая его мысли, вызывая на пока что по-детски мягких щёчках яркий румянец, а на губах — робкую и нежную улыбку. В конце концов всё внимание переключается на малышку Хуа Мэй, которая, уверенно подползая к столику, словно интуитивно зная, что нужно делать, первым делом обращает внимание на небольшой кинжал, касаясь тонкого лезвия, начищенного до блеска, маленькими ручками. Янлин был прав — она станет воином, и он был очень рад за сестрёнку (сам он выбрал кинжал в последнюю очередь). Следующим, что привлекло внимание девочки, оказался простой моток нити, что уже родители посчитали хорошим знаком. Однако на нем малышка Хуа Мэй долго не задержалась и тут же взяла в ручки белый пион, с интересом рассматривая его и неуклюже сминая лепестки. Хуа Чэн и Се Лянь улыбнулись почти одновременно, когда поняли, что их дочь будет таким же хорошим человеком, как её старший брат, что она проживет долгую жизнь и будет прекрасно владеть мечом. Может даже, — втайне думала Се Лянь, — она даже сможет вознестись. Это было бы потрясающе. Конечно, и без этого они будут любить её всем сердцем, это даже не обсуждается, просто это будет интересной закономерностью. Се Лянь лишь надеется, что в таком случае Мэй не спрыгнет с Небес, как её отец, но, опять же, решать только ей. Весь город праздновал: конечно, дочери их градоначальника и его прекрасной супруги выпало такое хорошее предсказание, это нужно непременно отметить. Хуа Чэн и Се Лянь не мешали им гулять весь день и всю ночь напролет: они тоже праздновали, но только в кругу семьи, даря друг другу счастливые улыбки и смех. Когда малышка Мэй уснула, Янлин сам отнес её в комнату, а Хуа Чэн зачаровал их с дочерью цветы, чтобы те не увядали и не теряли своего блеска спустя сотни лет, напоминая им обоим об этом дне. Ночью, когда дети уже мирно спали в кроватях, укутавшись в одеяла, демон и богиня стояли на балконе их комнаты, глядя на расстилающийся перед ними город, полный созданий, которые их обожали, пока за их спинами спали их дети — новый смысл их долгого существования, переплетеного нерушимой клятвой, что скрепляет их сердца красной нитью. Спустя восемьсот лет поисков, две сотни лет брака и рождение детей их жизнь только начинается.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!