Яблоко

28.3 кг. Это было начало конца. К. хотел, чтобы стрелка падала, падала, падала… до нуля, если это было возможно. "Ещё меньше! Ещё! Это не предел! Это все жир, жир, жир, который надо сжечь!" — шептал он, глядя на свое отражение в витринах магазинов. Он видел не человека, а бесформенную, отвратительную массу, которая ещё цеплялась за него. "Мое тело – мой враг. Я его уничтожу. Я заставлю его исчезнуть!"  К. больше не ходил на работу. Сначала ему звонили, потом приходили. Но К. не открывал. Он был слишком слаб, чтобы стоять, слишком одержим, чтобы общаться с внешним миром. Он лежал в своей постели, завернувшись в несколько одеял, но постоянный, пронизывающий до костей холод не отпускал. Его тело уже не могло генерировать тепло. Вес снижался. И снижался. Снижался, снижался. 27 кг. 26 кг. 25 кг. Его некогда длинные конечности стали похожи на тонкие прутья. Кожа натягивалась на выступающие углы костей, став бледной, почти прозрачной. Местами она приобретала синеватый оттенок из-за плохого кровообращения. К. едва замечал это. Для него это было ещё одним признаком его "очищения", его возвращения к первозданной пустоте. Его "приемы пищи" стали ещё более чудовищными. "Завтрак": Теперь это была только одна капля воды, которую он медленно, мучительно высасывал с кончика чайной ложки. Или крошечный кубик льда, который он держал на языке до тех пор, пока он не таял, а затем проглатывал эту микроскопическую влагу. "Это не еда. Это просто жидкость. Она не задержится. Она выйдет. Я чистый." "Обед": Иногда К. позволял себе взглянуть на яблоко. Просто смотреть. Вдыхать его запах. Это была его "пища". Он представлял, как он его ест, как оно растворяется в его желудке. Затем он убирал яблоко, чувствуя головокружительное торжество.  "Я сильнее яблока. Я сильнее голода. Я не голоден, совсем не голоден. Это простая скука, мне просто скучно. Нужно занять себя."  В худшие дни К. просто ложился и представлял, как его тело разлагается, как он становится ещё легче. "Ужин": Часто это было просто ничто. К. лежал в темноте, слушая, как ноет его вечно пустой желудок, и улыбался. Его глаза, глубоко запавшие, горели болезненным лихорадочным блеском. Тренировки. Ходить по лестнице он больше не мог. Даже с костылями. Его ноги отказывали. Мышцы атрофировались настолько, что К. едва мог перевернуться в постели. Но его мозг, извращённый голодом, находил другие способы "сжигать калории". К. бесконечно напрягал и расслаблял пальцы рук, пока они не начинали болеть. Он считал каждый вдох и выдох, пытаясь сделать их как можно более поверхностными, чтобы "тратить меньше энергии". "Каждая клеточка должна работать на истощение! Каждый вздох! Каждое движение!" Соседские дети. О, соседские дети. Они были его самыми яркими, но и самыми напуганными свидетелями. Когда К. ещё мог спуститься вниз, чтобы выбросить мусор, дети прятались. "Мама, мама, там труп!" — шептал маленький Н., прячась за юбку матери. "Это К., он просто очень, очень больной," — отвечала мать, отводя взгляд, и крепче прижимая ребенка к себе. Дети знали его. Они слышали глухие удары по лестнице и странные хрипы. Иногда, если К. выходил на улицу, его качающаяся, невероятно худая фигура, завернутая в невзрачное пальто, опирающаяся на костыли, производила на них жуткое впечатление. Они видели его огромные, запавшие глаза, его тонкие, как палки, руки, дрожащие от слабости. Вес снижался, снижался, снижался. 24 кг. 23 кг. 22 кг. Его сердце, эта упрямая мышца, которая продолжала биться, теперь работало с чудовищными перебоями. К. чувствовал каждый удар, как молотком в грудь. Иногда сердце замедлялось до немыслимого ритма, а потом начинало энергично стучать. В его сознании это было ещё одним доказательством его "успеха". "Вот! Мое сердце подчиняется! Оно тоже сдается! Я почти ничего!" На пике своей одержимости, на грани небытия, К. достиг веса, который даже в медицинских учебниках считался бы несовместимым с жизнью для взрослого мужчины его роста. Его вес опустился до 20 килограммов. При росте в 2 метра, К. весил 20 килограммов. Как четырехлетний ребенок, как ребенок, только что пошедший в школу. Это было его абсолютное достижение. Он лежал на полу, укрытый одеялами, его тело едва выдерживало собственную тяжесть. Речь К. была еле слышным шепотом. Его глаза были открыты, но он видел мир через пелену голодного бреда. Он был победителем. И в этой крайней точке, когда его тело было почти ничем, его разум, искаженный голодом, был убежден, что он достиг абсолютного контроля. К. был на пороге полного исчезновения, и для него это было величайшим достижением.