3 ноября 1983 года. Внутри осиного гнезда.

Тревожная дробь шагов из глубины коридора быстро приближалась к дубовой двери. Высокие стены отражали звуки так, словно холодное пространство темноты было не фамильным имением Блэков, а пещерой. Каменной, сырой, глубокой пещерой, в которую и днем не всегда пробивался лучик света. Мальчик восьми лет несся мимо зловеще нависающих над ним картин, стараясь не смотреть на них даже боковым зрением. Он прикрылся от них ладонью и убрал ее от лица только тогда, когда добрался до большой черной двери и трижды в неё постучал. Мальчик прислонился к ней ухом и задержал дыхание, убирая с лица мешающиеся пряди темных курчавых волос. Пока он бежал, его аккуратная праздничная прическа растрепалась, а бледное лицо раскраснелось. За дверью ничего не происходило. Ни единого шороха, вздоха или вскрика. Тонкие ребячьи пальцы ухватились за металлическое кольцо на двери и с силой потянули. Закрыто. — Регулус Блэк, где я должна тебя искать? — разразилось громом откуда-то снизу. Холодный голос звал из столовой, — Немедленно иди ко мне! Мальчик в панике вжал голову в плечи и подавленно постучался ещё раз, на этот раз пропищав в щель: — Пожалуйста, спрячь меня, я не смогу на это смотреть, — он почти плакал, но влага, заволокшая его глаза, не текла по щекам, а оставалась, ледяной коркой подернув серый взгляд, — Я боюсь этого, Сириус... Металлическая щеколда на обратной стороне проскрежетала, и дверь приоткрылась. Медленно и осторожно, так, чтобы щуплый мальчишка мог проникнуть внутрь, и так, чтобы ни одна старая петля не заскрипела. Хватило леденящего душу лязга щеколды. — Заходи быстрее, Рег, — взволнованно и немного раздражённо прошептал голос из-за двери, и Регулус проскользнул так, как мышь проскальзывает под плинтус, укрываясь от голодной кошки. Дверь закрылась снова, — Она уже начала? Мальчик отрицательно мотнул головой. Владелец комнаты скривился и глянул на настенные часы — половина шестого. Уже давно опустились сумерки. — А уже должна была начать, — прошипел он сквозь зубы и бросился вглубь комнаты. Всё пребывало в тревожном беспорядке — одежда висела на каждом стуле и на изголовье кровати. Тёмный томик Библии — единственная книга в спальне — был перевернут золотыми буквами вниз и, забытый, выглядывал из-под кровати. Длинные тёмные волосы потерялись в бардаке. Летели рубашки со стула на пол. Он что-то искал. Нашедший убежище же Регулус стоял неподвижно, руки сложив по швам и почти не дыша. Сириус кинул на него взгляд из-под нахмуренных бровей и лёгким кивком указал на кровать. Мальчик послушался и сел. Братья пребывали в молчании, пока Сириус копошился в залежах неубранного тряпья, пока их мать переворачивала дом в поисках Регулуса. Наконец, старший из мальчишек откопал нужную вещь — и поднял её, чтобы рассмотреть в слабом тёплом свете прикроватной лампы. Это был медальон с гравировкой пятиконечной, немного кривой, словно нарисованной детской рукой, звезды. Андромеда, старшая кузина, подарила его Сириусу на прошлый день рождения. Она тогда наклонилась к нему и сказала: «Это — твоя путеводная звезда, держись её, когда нужно сделать что-нибудь важное». Он последовал этому совету. Рассмотрев кулон как следует, Сириус коснулся губами холодного серебра и сунул его в карман брюк. Теперь он был почти что доволен — по крайней мере, менее напряжён. Его лицо разгладилось. — Я не хочу этого делать, — тихо произнёс, сидящий на кровати и безупречно державший спину, младший брат. Сириус тяжело вздохнул в ответ и поднялся с пола, небрежно закидывая сброшенные вещи обратно на стул. — Но тебе придётся. Как договаривались: ты делаешь всё безупречно, чтобы мой план сработал, — Сириус говорил загадками, экивоками, кивками, говорил холодно, но смотрел сочувственно. Он обошёл кровать, присел перед Регулусом на корточки и положил ему руку на колено. Он нежно сжал щуплую коленную чашечку сквозь ткань парадных брюк, — Прошу, Регги, не подведи меня. Мне очень нужно сорвать этот сраный ритуал — я не собираюсь пить её кровь. Регулус вскинул брови. Только хотел он что-то возразить, или попросить о чём-то, или вовсе разбить их уговор, как в дальнем конце коридора, на скрипучей лестнице послышались грозные шаги и разъярённый крик: «Регулус Орион Блэк, не смей играть с матерью!». Затем проскрипела дверь в ванную, которая была первой из пяти комнат на втором этаже, в которых мать надеялась найти запропастившегося сына. Сириус похлопал брата по колену и резко встал, вслушиваясь: вот мать вышла, вот прошла чуть дальше, тоже остановилась... Он схватил Регулуса за руку и протащил его, как безвольную куклу, за собой по комнате. Рег молчал. Сириус снова замер, но уже у двери: мать подошла к следующей комнате и открыла её... Сейчас! Одним ловким движением он отвел щеколду, открыл дверь и выпихнул брата в коридор, быстро указывая ему на соседний проход. Рядом, открытая, пронизанная сквозняком, печально обозначалась комната Регулуса. Он, ни говоря ни слова, послушно поплёлся туда. Сириус закрыл дверь с тихим щелчком и прислонился к ней спиной. Он глубоко вздохнул и закрыл глаза. До начала обряда его инициации оставалось меньше двух часов. Он постоял немного, слушая тяжёлые, как у военного, шаги матери, а после отстранился, когда понял, что она сейчас зайдёт в комнату к Регулусу и вытащит его за ухо в коридор. Сириус зажмурился, отгоняя от себя неприятную картину, но от его старания ужасы сегодняшнего вечера (настоящие и предстоящие) стали наполнять его разум с новой силой. Он не выдержал этого и открыл глаза. Отлип от двери, включил основной свет в комнате и, не обращая внимания на «беспорядок, недостойный чистых и непорочных Блэков», прошаркал по полу к большому зеркалу, обрамлённому серебряной резьбой. Он оделся в парадную одежду: чёрная рубашка, чёрное кружевное жабо, пиджак; застегнул чёрный кожаный ремень, выдавил ухмылку и перевёл взгляд в угол рамы — к нему была прицеплена бумажка, исписанная изящным, каллиграфическим почерком, без единой помарки. «Я, Сириус Блэк, достиг десятилетнего возраста сегодня, третьего ноября восемьдесят третьего года. Теперь я принадлежу к благородному, чистому и непорочному роду Блэк — роду, из которого исходят все ветви рода человеческого, и в него же они стремятся. Бог избрал меня, моих предков и потомков, чтобы на Страшном Суде мы были помилованы и отпущены. Я клянусь на крови моей матери, что никогда её, чистую и непорочную Вальбургу Блэк, не ослушаюсь и не восстану против её воли. Я клянусь на крови моей матери, что буду прославлять свой род каждым своим делом и словом. Я клянусь на крови своей матери, что отныне и навсегда я не посетую на боль и лишение, ведь боль — лучший наставник чистоты. Toujours Pur!» Сириус верил в это, но только в некоторой мере. Он знал наверняка: его род избран Богом, они обязательно попадут в рай, Библию надо знать (к шести годам поверхностно, к десяти — углублённо, к пятнадцати — частично наизусть), её надо трактовать и обсуждать; перед едой надо молиться, но каждый раз необязательно. Также он размышлял, что было бы здорово слушать музыку и ходить в школу, а ещё совсем не обязательно было испытывать боль. Именно боль, которая тянулась за ним кровавым следом каждый день, была самым сомнительным элементом их — Блэков, то есть — повседневности. Сириус не верил в силу надлома и физического наказания: он ненавидел боль всем своим сердцем, и именно поэтому, дочитывая последние строчки своей торжественной клятвы, фыркнул: — Бред, — Сириус снова посмотрел самому себе в глаза. Он не собирался говорить это, а тем более не собирался проходить через последующую часть ритуала, которую, судя по звукам, доносящимся из залы снизу, уже готовила мать вместе с Регулусом. Сириус увидел в собственных глазах ужас и сожаление — смесь чувств, которые мелькали в глубине зрачка младшего брата. Сириус решительно мотнул головой и постарался успокоить собственное сердцебиение. Он сорвал листок с заученной наизусть речью и скомкал его, — Что насчёт: «Я, Сириус Блэк, достиг десятилетия сегодня, и был послан Богом для того, чтобы прекратить издевательства жестокой Вальбурги Блэк над своими чистыми и непорочными сыновьями»? Сириус думал об этом уже больше года. Переиначить клятву, чтобы открыть взрослым глаза на их заблуждения — идеальный план, к тому же, не требующий особых усилий. Зато результат не заставит долго ждать: когда Сириус толкнёт свою вдохновенную речь и отставит злосчастный кубок подальше от себя, всё обязательно изменится. Из их жизни исчезнет страдание от бесконечной череды наказаний. Они с Регом больше не будут бояться — никто вообще не будет бояться! Он задрал подбородок, решительно сжал кулаки и заулыбался, воображая собственный триумф: — Что насчёт: «Блэки, добрые и честные, давайте поклянёмся, что ничья кровь не должна проливаться, и тогда нас пустят в рай»?! — Он запрыгнул на кровать, возбуждённый, — И дядя с тётей закивают мне, и Цисса с Беллой переглянутся, и Андромеда захлопает, и мама... и папа... и... Дверной звонок издал громкий звук. Гости уже пришли. Сириус смущённо слез с кровати, пригладил волосы — нужно было спускаться и развлекать многочисленных родственников. Недавно после ужина мать сказала ему, что, когда Сириус станет взрослым, то будет обязан сам вести семейные приёмы, и тогда он подавил в себе сильнейшее желание скривиться, только недовольно сжал кулаки под длинными рукавами рубашки. Нет, он совсем не хотел так проводить время на семейных праздниках — единственное, между прочим, время, когда на них с Регом едва ли обращали внимание, и они могли развлекаться, бегать и даже прятаться под столом. Он ненавидел разговоры ни о чём, льстивые похвалы и бесконечные планы помолвок и крестин. Тратить на это драгоценные часы игр? Никогда! — так сказал он себе и в тот же момент решил, что обязательно поменяет устройство жизни их дома. Начать нужно с малого... Сириус несся по лестнице вниз, одной рукой держась за перила, и хотел было запрыгнуть на них, чтобы прокатиться с ветерком, как его встретили десятки знакомых и не очень лиц. Мальчик притормозил, и, степенно спускаясь, и стал тщательно искать в скопище родственников Регулуса, чтобы зацепиться за него и отойти в дальний угол комнаты. Нужная кудрявая макушка мелькнула где-то рядом с дядей Игнатиусом, и мальчик поспешил за ним, проскальзывая мимо людей в сердце толпы. Однако, проходя мимо каждого знакомого лица, он старался приветственно улыбаться (с каждым разом менее охотно) и принимал поздравления, что сильно затормозило его, и Регулус исчез с радаров. Сириус выругался про себя и едва ли не сказал что-то гадкое вслух какой-то двоюродной бабке. Ему нужна была поддержка в лице брата, а не пожелания удачной церемонии. В переполненной мыслями голове снова мелькнула волнующая каждую клеточку его тела мысль: да, церемония будет удачной. Вы ещё даже не представляете, насколько. Сириус был уверен, что им это понравится. Он знал, конечно, как относятся в семье к нарушению правил, но верил, что все его родственники, кровно с ним связанные, а значит, такие же чистые и благородные, сегодня поймут, как долго они ошибались насчёт всей этой истории с болью и очищением. Маленький Блэк весь год проводил своё исследование, и вечерами, когда на дом опускалась сонная тьма, он очень быстро поднимал с пола Библию, прятал ноги под одеялом, чтобы демоны не достали, и садился читать. Он читал с карандашом в зубах, чтобы делать отметку каждый раз, когда ему встречалось слово «любовь». Пока что Сириус насчитал двести пятьдесят пять, и это ему ещё оставалось чуть больше половины. Также он стал обводить и слова «не бойся» или «хорошо», потому что они ему тоже нравились и заставляли улыбаться. Любимые матерью «боль» и «страдание» попадались ему намного реже. И сегодня он откроет это знание всем заблуждавшимся взрослым. Сириус улыбнулся и, повернув голову, встретился взглядом с Андромедой. Она помахала рукой — грациозно, но очень, очень тепло. Он помчался к ней. — Ты уже совсем большой пёс, Сириус Блэк, — засмеялась она, когда Сириус бросился к ней в объятия, и Андромеда совсем не смогла поднять его на руки, как делала это раньше, пока он был совсем маленький и лёгкий, — Признавайся, ты съел Регги? Я совсем его не вижу! Мальчик отмахнулся. — Он, наверное, опять прячется под столом, — Также, как братское сердце могло ныть от сопереживания, оно могло и забывать. Сириус не гордился этим, но знал, что иногда глушить свои чувства — это необходимость; такая же, как закрывать нос и рот, чтобы не наглотаться воды, когда ныряешь. Такая же, как запить острое молоком; как... — Я скучал по тебе, Энди. ...как увидеть Андромеду перед самым важным шагом в его жизни. Она отвела его чуть в сторону от шумевшей толпы, скрывая их от лишних ушей и глаз, присела на корточки, чтобы быть с братом на одном уровне, и ласково заправила его непослушно выбившуюся прядь чёрных волос за ухо. Она выглядела, как всегда, очень уверенной и заботливой, но в глубине её глаз почему-то плескалась тоска. — Сегодня важный день, да? — Андромеда погладила мягкой ладонью его щёку, а он не сопротивлялся. Всё-таки, она была другой, не такой, как её родные сёстры, Нарцисса и Беллатриса. Она не была ни принцессой, ни ведьмой. Она просто была собой. Это было прекрасно и всегда вдохновляло Сириуса на какое-нибудь новое дело. Даже на эксперимент с Библией его надоумила именно она. Тогда, на его прошлый день рождения. Она катала его на качелях во дворе, и свежий шрам на запястье больно терся о металлическую цепь. Сириус шипел, и Андромеда аккуратно спросила, часто ли их так наказывают. Беспечно ответивший «ну да» мальчик узнал тогда, что, по меркам внешнего мира, это совсем не нормально. Что нужно любить детей, а не бить. На его возражение о том, что так написано в Священном писании, Андромеда лукаво предложила поспорить на конфету, чего в тексте больше: «любви» или «боли». И вот теперь, год спустя, мальчишка полез в карман брюк, чтобы достать серебряный кулон и украдкой показать эту лежащую на дрожащей руке горстку звеньев Андромеде. — Да, смотри, я даже взял подвеску с собой. Немного волнуюсь. Энди улыбнулась своей нежной и всё же немного бесовской улыбкой. Сириус сжал украшение в кулак, и кузина накрыла его руку своей. Он посмотрел на неё с глубокой благодарностью. Так на новых хозяев смотрели уличные щенки. — Ничего. Всё будет нормально, — она отвела взгляд от пронзительных глаз младшего брата, и улыбка её выцвела, как на голографической открытке, — Ты больше не будешь переживать обо всех этих ритуалах, когда станешь взрослым. Обещаю. В холодном закутке большой комнаты, за стеной, почему-то стало так сыро и неуютно. Поэтому Сириус не стал ей рассказывать о предстоящих изменениях в семействе Блэков и решил, что она больше обрадуется его решимости, когда план будет приведён в действие. Не стоит тратить драгоценные минуты, проведённые вместе, на пустые слова. Действия всё равно скажут больше. Он знал, что Энди его всегда поддержит и, может, даже закроет его от маминой пощёчины, как бывало когда-то в детстве. Вместе они докажут, что любовь сильнее боли. И в это поверит даже маленький Регулус, для которого библейское «не бойся» — только пустой звук перед его бесконечным страхом. — А вообще... Сириус, — тихо позвала она, как будто видя, как тот пропал в своих мыслях, — Мне нужно тебе сказать кое-что очень важное. Ты должен меня внимательно послушать, — Андромеда стала серьёзной и почти что холодной. Однако отсутствие их привычной семейной стальной ноты в голосе выдавало её крайнее волнение, — Обещай, что не обидишься. Сириус моргнул дважды, прогоняя налетевшую стаю мыслей. Он никогда не обижался на свою сестру. — Я ни за что и никогда тебя не брошу, и ты это знаешь, — её ладони легли на детские угловатые плечи, — Но тебе нужно быть сильным, — в нерешительности Энди сделала паузу, но всё же заставила себя заключить, — Мне нужно уйти, Сириус. Он недоверчиво задержал дыхание и напрягся. — Сейчас? — Нет, мой милый, чуть позже. — Надолго? — Навсегда. Мне нужно навсегда уйти от Блэков, — она увидела, как нахмурились его тонкие чёрные брови, как показались слёзы неверия и как он, бедный, покраснел. Сириус держал в себе сотню вопросов и старался изо всех сил запереть их, не дать вырваться. Он укусил нижнюю губу, чтобы не плакать, — Я оставлю тебе номер. Это телефон моего парня, его зовут Тедди, — быстро, но очень чётко, как будто пытаясь доходчиво всё объяснить Сириусу, продолжила она, — Обещай позвонить, если тебе что-то будет нужно. Я всегда буду рядом. Хорошо? Сириус отвернулся, но кивнул. Он чувствовал себя так, будто упал на спину и теперь задыхался. Звук отдалённых разговоров зарябил в ушах, и вдруг раздался пронзительный, металлический стук — так об чашу стучал нож в жестокой материнской руке. Андромеда быстро обняла Сириуса и положила в нагрудный карман его пиджака бумажку с номером телефона. Они вышли из-за угла, и Сириус с силой втянул в себя воздух. Да, сегодня был важный вечер. Ритуал должен был вот-вот начаться. Все расступились перед ним, прижались к стенам. Все наблюдали, и Андромеда к ним присоединилась. Сириус почувствовал себя очень маленьким. Очень не вовремя. На другом краю комнаты стояло кресло — обитое багряным бархатом, высокое, королевское кресло. На нём, почти белая от бессилия, восседала его мать, Вальбурга Блэк. Она дала отмашку отцу, и он поставил пустой кубок на стол, аккуратно выложил рядом с ним нож. Все затихли. Сириус застыл. Он был диким, крохотным зверьком, на которого направили свет фонарика в ночном саду. Он был оленем перед фарами автомобиля. Ему было страшно. После трёхсот обведённых «не бойся» он всё равно испытал ужас. Тут же он смешался со стыдом, и со смущением, и с тысячей других липких чувств. — Скорее, — прорычала Вальбурга. Тихо, но направленно. Сириус её услышал. Он, как заколдованный, не чувствуя собственных ног и земли под ними, пошёл вперёд. Когда достиг матери, он опустил голову, и прядь, заправленная Андромедой, снова выпала из-за уха. Люди в зале затаили дыхание, когда Орион приказал своим командирским голосом Регулусу войти. Сириус взглянул на него и сразу захотел снова отвести глаза. Рег был почти зелёный от отвращения и ужаса. Он пытался не смотреть на чашу, но не мог отвести от неё взгляда. Он смотрел так на разлагающихся голубей, когда они падали замертво от сильной жары. Он смотрел так на кровь, вида которой, знал Сириус, он боялся сильнее всего в жизни. Возможно, Регулуса тошнило, и поэтому его поступь была шаткой. Возможно, он мог упасть в обморок. Возможно, думал Сириус, это было бы лучше всего. — Начинай говорить клятву, — в сторону сына, одними губами, выплёвывала приказания Вальбурга. Говорить. Внутри у Сириуса что-то упало. Разбилось. Его потянуло к земле. Он забыл, что хотел сказать всё это время, как юный проповедник на первой своей службе, он трясся и не мог связать и двух слов. Была любовь, и честь, и Регулус, который идёт к нему с серебряной чашей, и Андромеда, которая уходит навсегда, и Библия, и благородство, и Регулус, который может упасть, и... Он. Сириус Блэк. — Я, Сириус Блэк... — беззвучно начал он. Фальш-старт. Мальчик прочистил горло и попробовал ещё раз, громче, стараясь подражать голосу отца, — Я, Сириус Блэк, достиг десятилетнего возраста сегодня, третьего ноября восемьдесят третьего года, — Он сделал паузу, чтобы набрать в лёгкие побольше воздуха. Десять лет назад мать выбрала его душу, чтобы привести в мир очередного чистокровного Блэка. И вот он, теперь, сжимал в кармане больно впивающийся в кожу кулон и не мог произнести речь. Вальбурга злилась, гости недоумённо смотрели. Десять долгих лет, и теперь — тишина. Сириуса обязательно накажут после, что бы он ни сказал. У него задрожал подбородок, к горлу подступили сдавленные рыдания, которые никак нельзя было выпустить наружу. Какой смысл, если Андромеда всё равно уедет? Может, сказать им всем об этом? Регулус подошёл ближе, протягивая ему чашу. До половины она была наполнена густой, тёмной, почти чёрной жидкостью. Сириус медленно протянул к ней руки, телом ощущая неприятный жар. Тошнотворный железный запах ударил в нос. Он сглотнул. — Я наконец стал... я теперь стал... я Блэк, — беспорядочно давился словами Сириус, дрожащими пальцами хватаясь за чашу. Он глянул в гущу крови искоса и увидел в ней своё отражение. Он не будет это пить. Крупная дрожь разбила его тело. Металл тяжело ударился о пол, выложенный плиткой. Она окрасилась в багряно-красный. Вальбурга резко поднялась на ноги, но, ослабленная, всё ещё держалась за ручки кресла. Все молчали десять долгих секунд, будто отсчитанные перед взрывом, после чего гомон, испуганные вздохи и шиканье послышались из каждого угла комнаты. Регулус отвернулся, его стошнило прямо на пол. Звуки смешались и оглушили Сириуса. Виновник торжества медленно стал отходить назад, глядя то на свои руки, то на толпу. Он не осмеливался бросить взгляд на мать. — Как ты посмел, — отрывисто проскрежетала Вальбурга, — Как ты посмел, ничтожество, пролить кровь своей матери?! — Она заорала в ярости, наконец поворачивая на сына голову и собираясь взглядом превратить его в камень. Она впилась в подлокотники кресла так сильно, что ногтями прорвала ткань. Внутри неё разгоралось адское пламя. Сириус боялся, что она прямо сейчас может наброситься и свернуть ему шею, — Орион! — гавкнула Вальбурга мужу, не сводя глаз со своего старшего сына— Сделай это за меня. Быстро. Сириус попятился снова, но уже от отца. Гости, неподвижной шумной толпой раскиданные по стенам, снова умолкли. Теперь они отвернулись или опустили глаза. Регулус утирал лицо рубашкой. Сириус не смог ничего сказать. Он только увидел, как Андромеда, закрыв рот рукой, бесшумно выскочила из комнаты. Больше он не видел ничего — отец, размахнувшись, оглушил сына ударом по щеке. Он упал. Острая боль, как от ожога, вспыхнула на его лице, а затем в рёбрах, ногах, голове. Это была чья-то трость. Или швабра. Сириус не знал. Катаясь по полу в разлитой крови матери, перед молчаливыми наблюдателями, он ничего больше не знал. Только одно крутилось в его голове: сегодня боль победила.