10 ноября 1983 года. Большой пёс.

Неделя прошла с того момента, как в гостиной поместья Блэков пролилась кровь.   «Не в первый и не в последний раз, — мрачно думалось Сириусу, пока он в напряжении истаптывал полы своей комнаты, — следующим будет Регги.»   Регги, которого Сириус не смог укрыть, которого не спасет через два года от ужасной участи стать настоящим Блэком, которого не научит быть смелым, которому не подаст пример. Регги, которого Сириус толком и не видел мучительно-долгие семь дней, и оттого тоска и вина только громче гудели в его голове.   За прошедшую неделю, изгнанный из семейного круга мальчик ни с кем не говорил, если не считать себя и, — иногда, — Бога. Первые два дня, скованный ужасом и ноющей болью от гигантских гематом, он усердно молился. Просил, чтобы его все равно пустили в рай, чтобы его наказанием не была смерть, чтобы, может быть, если Бог позволит, даже вернулась Андромеда. Он лежал в постели, почти недвижимый, только сцеплял руки в замок у груди, закрывал глаза и шептал. Когда тело его немного восстановилось после жестоких ударов тростью, и Сириус смог, наконец, свесить ноги с кровати, он, позабыв Бога, весь обратился в слух: не стучит ли каблуками в коридоре мать? Он нахмурился тогда и задержал дыхание, чтобы прислушаться получше.   Тишина. Никто даже не намеревался приблизиться к его комнате. На мгновение бледное лицо Сириуса засветилось, и он не смог удержаться от радостной улыбки — его оставили в покое! Но затем недоверие, с каждой минутой возраставшее, стало наполнять его сердце — почему его оставили в покое?   Долго он подбирался к двери — не столько потому, как саднило его тело, сколько из-за страха перед тем, что его будет поджидать за пределами залитой тусклым ноябрьским светом комнаты. Как только подобрался, сразу заметил изменения: щеколда сорвана, дверь — изуродована в том месте так, будто её разворошил когтистый зверь, бьющийся как минимум в лихорадке, как максимум — в приступе бешенства. Сириус даже вздрогнул, рисуя в голове эту картину: мать, не то в медвежьем, не то в волчьем обличии, пускает изо рта густую белую пену и раздирает его дверь.   И всё же, когда, наконец, голод и воспаленное любопытство вывели мальчика из комнаты и даже приволокли его ноги в залу, где всё случилось, он с подозрением отметил, как нормально выглядела комната. Нормально и очень пусто. Сириус обвел взглядом каждый угол гостиной, чувствуя, как учащается биение его сердца: а вдруг его оставили одного? Ликование и страх, холод одиночества и легкость свободы одновременно накрыли его с головы до ног, и Сириус задрожал от одной этой мысли...   Но из столовой послышался знакомый отцовский кашель и стук фарфоровой чашки о блюдце. Его просто наказывали молчанием.   Дальше он узнал, что не имеет права садиться за стол с семьей во время приемов пищи — есть он должен был отдельно, всего два раза в день, и явно скромнее, чем его родители и брат. Сириусу перепадало немного еды: на обед он держал в руках тарелку с подсушенным куском хлеба и двумя заветренными кусками сыра. Он морщился, но ел. Молча, без молитв и благодарностей, сидя на кровати в своей комнате, где, казалось, находиться было легче всего.   Так вот, к седьмому дню он значительно восстановился после побоев, но был сильно изнурен тянущим ощущением голода и тревоги, беспрерывно заставлявшим его, как запертое в клетке животное, ходить кругами — от стены к стене, от кровати — к комоду — снова к кровати. Сириус сознательно прикрывал лицо волосами или рукой, чтобы не смотреться в зеркало. Ему страшно было видеть себя таким диким и жалким, а еще страшнее — вспоминать свой сверкающий взгляд в ночь его десятилетия. Прошла уже неделя.   Наконец, Блэк остановился, зацепившись за подоконник — так, будто, если не будет держаться, неведомая сила понесет его ноги снова нарезать круги по комнате. Он смотрел в окно — привычный вид серого двора был печален. На месте газона чернела размокшая грязь, воющие ветра качали из стороны в сторону скрипящее, облысевшее дерево. Висевшие на нем качели покосились — один из тросов оборвался, и теперь доска, висящая на одной проржавевшей цепочке, колыхалась на ветру вместе с деревом. На бетонной дорожке спал огромный черный пёс Бандит, прикованный такой же огромной черной цепью, навсегда заточенный в поместье Блэков. Сириус вздохнул с сожалением — когда он был младше, Андромеда научила его аккуратно кормить этого пушистого гиганта. Со временем он привык к Сириусу и к Энди, стал даже слабо вилять хвостом, когда они подходили, похлопывая себя по набитым объедками карманам. Андромеда подбирала подол платья и опускалась на корточки, брат следовал её примеру, и вместе они протягивали кости, хлебные корки в масле и прочие деликатесы грозному псу. Он недоверчиво подходил, обнюхивал их, ловил сожалеющий взгляд Андромеды и завороженный — Сириуса, быстро и аккуратно брал зубами угощение и скрывался в будке.   Мальчику было жалко собаку, которую за лай секли также безжалостно, как и за её излишнее молчание. Собаке надлежало лаять, но не слишком часто и громко. Надлежало бегать, но не по газону. Надлежало быть, но не доставлять своим существованием никаких неудобств. У Блэка на глаза навернулись слезы, и он резко отвернулся от окна. Секли ли Бандита на этой неделе? Наказали ли Регулуса за то, что его стошнило прямо во время церемонии? Где была теперь Андромеда?   Сириус закрыл лицо руками. Рукава ночной рубашки впитали солёные слёзы, спина его затряслась — кажется, он плакал впервые за долгое, долгое время.   Он отбежал от окна в попытке спрятаться, и, пошарив вслепую руками под кроватью, нашел потертый том Библии. Зажал его под мышкой, громко всхлипывая. Воспоминания, словно обведенные поверх наброска рисунок, стали мелькать в его мыслях яростнее, и были они ослепляющими, острыми, кошмарными. Также он перебирал свои штаны в поисках подвески, но иначе шел к двери; такую же Библию видел, но совсем по-другому думал, чего-то не знал, в чем-то — был уверен.   Сириус открыл Библию на случайной странице, слёзы застилали ему глаза, и он трясся, нетвердо держа книгу в руках. Большая солёная капля упала на страницу. Она размыла обведенное «Не бойся». Он увидел это и взвыл, откинув книгу в стену. Грохот заставил его замолчать — закрыть рот руками и беззвучно плакать дальше, глубоко и резко втягивая воздух через нос. Впервые, после того как Сириус сполз с кровати пять дней назад, он принялся молиться. Как подобает: встав на колени, прижав руки ко лбу, опустив голову. Горячим шепотом, глотая слезы, он пытался просить, чтобы всё это кончилось.   — Пожалуйста, пусть всё будет нормально, у меня, у Регги, у Энди, пусть она будет в Испании — там тепло, пусть я не буду плакать, пожалуйста, лишь бы мама меня простила, и Ты меня простил, пусть Регги больше не бьют, и Бандита не бьют, и меня тоже, — он захлебывался и не переставал шептать, даже когда воздух был на исходе. Он умолял, клялся, что все исправит, если ему дадут ещё один шанс, он говорил, и говорил, и говорил, пока дверь в его комнату не отворилась с тихим скрипом.   Сириус резко обернулся, замолчав. Щеки его покрылись красными пятнами, воспаленные глаза щипало.   В дверном проеме стоял, бледный, как всегда, Регулус. Он смотрел на свои туфли — они были вычищенные, лакированные, они блестели. Возможно, Реджи смотрел в них на свое отражение, но явно не замечал в своих глазах такого же блеска. Он был щуплый. Какой-то больной, но не битый — его прозрачная кожа, кажется, была даже чище его обуви. Сириус прикрыл глаза в облегчении. Регулус был в порядке. Мальчик даже почувствовал укол зависти где-то под сердцем, но постарался как можно скорее избавиться от этого чувства. Регулуса не секли. Может, тогда и другие его молитвы сбудутся? Сириус открыл глаза и хотел пригласить брата в комнату, но младший Блэк опередил его.   — Мама хочет, чтобы ты спустился вниз, — сердце Сириуса защемило. Регги ничего не сказал больше, перед тем, как исчез и оставил дверь открытой. Мальчик опустил плечи и вытер лицо рукой. Он поднялся, опираясь на кровать, и поплелся в коридор, подчиняясь словам младшего брата. Мама хочет, чтобы он спустился. Не требует, а хочет. Сириус снова тяжело вздохнул. Ему казалось, что он постарел на несколько сотен лет за эту неделю, неизвестно, на сколько он постареет еще, если наконец не узнает, что будет дальше. Ничего не оставалось делать, кроме как спуститься вниз.   Он спустился по лестнице, боязливо держась одной рукой за перила. Мать сидела на диване, погруженная в свои мысли и теребящая пальцами нательный крест. Так Вальбурга не была похожа на бешеную волчицу или медведицу. Она была тонкой, темной. Будто бы безопасной, она смотрела в потухший камин, и в глубине её глаз поселилась тревога. Сириус расправил плечи и зашагал к ней чуть бодрее. В конце концов, она не стала бы посылать к Сириусу брата, если бы наказание продолжалось.   Мальчишка подумал, что стоило извиниться, и сказать, что это была чистая случайность.   — Привет, мам, — осторожно начал он. Вальбурга дернулась и повернулась к нему, отпуская крест из рук. Туман задумчивости в её глазах рассеялся. Она нахмурилась в презрении. Сириус точно знал, что это был нехороший взгляд, и опустил голову. Его ноги были босыми, из-под тонкой кожи выступали синие вены, — Прости. Регулус сказал, что ты хочешь меня видеть.   Она испустила недобрый смешок, вставая с дивана.   — Будь моя воля, я бы никогда больше тебя не видела. Шевелись, нам нужно во двор, — она прошла мимо него так стремительно, что Сириус почувствовал дуновение ледяного, могильного ветра. Его затошнило — так резко захватил его страх. Он не мог сдвинуться с места, пока не услышал, как открывается входная дверь, и поспешил за матерью.   — Я хотел попросить прощения... — замямлил Сириус, но Вальбурга подняла ладонь наверх, заставляя его замолчать.  Она смотрела мимо Сириуса. Почему-то он уловил в этом взгляде боль.  Они вышли во двор. Ноябрьский сырой ветер пробирал до костей. Мать даже не смотрела на своего, одетого в домашние штаны и ночную рубашку, сына, зубы которого дробно стучали, пока он пытался расслабиться и дышать. Он боялся спросить, куда они идут, и можно ли ему сбегать за курткой. Воздух обжигал его легкие, снова начинающийся дождь делал волосы тяжелыми и разбивал кудри. Сириус неловко убирал их с лица, чтобы чем-то занять свои беспокойные руки.   Они завернули за угол дома, и Вальбурга остановилась прямо напротив будки их дворовой собаки. Пёс высунул нос из своего укрытия и утробно зарычал, сверкая глазами.   — Садись, — она указала Сириусу на землю. Он в недоумении посмотрел на мать, затем на землю, затем на рычащего из темноты своей будки Бандита, — Живо.   Сириус в растерянности опустился на землю, стараясь держаться поодаль от недружелюбно настроенного пса, как вдруг почувствовал, как на его шее замыкается ошейник. Он часто задышал, не понимая, что делать дальше. Остуженная земля морозила пальцы, дождь припустил и начал мочить его плечи и спину. Он попытался воззвать к Вальбурге жалобным «мам..», но она снова подняла руку, не желая слышать возражений.   — Регулус заберет тебя на рассвете.   Сириус схватился руками за ошейник и оттянул — нет, пристал наглухо. Возможно, он сообразил бы, как отстегнуть цепь, но с удаляющейся фигурой матери на двор ложились густые осенние сумерки и, что хуже, усиливался дождь. Мальчик попробовал встать на ноги, скользя голыми ступнями по грязи, чтобы отойти под дерево, но не смог. Цепь была слишком тяжелой и короткой, чтобы он мог вытянуться в полный рост. Его колени снова ударились о размякшую землю, и от постоянного резкого мельтешения Бандит выполз из будки, стал раздраженно размахивать хвостом и скалить зубы. Сириус отполз дальше от собаки. Цепь снова натянулась. Настороженный до этого, Бандит перешел в режим охраны своей территории: мышцы под темной шерстью устрашающе перекатывались, а нос его морщился, приподнимая черные губы.   Он шел прямо на мальчика, медленно, прижимая острые уши к голове. Сириус дрожал, но не двигался, стиснув зубы и сжав кулаки — он пытался не бояться. Откуда-то он знал, что собаки чувствуют страх.   А еще он знал, что собаки не трогают тех, кто подчиняется им. Как это показать? Как напомнить Бандиту, что это он, Сириус, давал ему еду с рук...   Теперь он поднял руки вверх, как при обстреле, и вскрикнул, но не то, чтобы пёс понял этот жест правильно. Бандит бросился на Сириуса с громким лаем, но повис на цепи в паре сантиметров от мальчика. Он застыл в ужасе и смотрел, как, утопая в гневе, захлебываясь в лае, под холодным дождем душил себя их пес. А он сидел, прикованный, рядом с ним.   Вдруг ударил гром. Где-то тучи разрезала молния. Бандит испугался и, пискнув, убежал прятаться в будку. Сириус остался под ливнем. Он не боялся грозы, но все равно дергался, когда раскаты грома трещали у него над головой. Сириус сидел и пытался согреть себя руками, но, когда окончательно промок, то сдался. Мама просчитала, что цепь Бандита короче, чем его собственная. Она не хотела его убивать... и вдруг Сириус поднял голову и, словно проснувшись, подумал еще раз:   «Его цепь ещё короче, чем моя.»   Его дневные слёзы вернулись к нему, но Сириус героически их проглотил. Сейчас не было времени на сочувствие — нужно было не умереть от холода. Мама могла быть какой угодно расчетливой, но вряд ли она знала, что ночью на их район должны были опуститься заморозки. А Сириус это чувствовал, причем очень хорошо. Его губы уже посинели, и он мог поклясться, что через считанные минуты перестанет чувствовать собственные пальцы. Он пытался отогреть их дыханием, но не смог. Не то.   Тогда он подумал, что, может, стоит еще раз попробовать наладить контакт с Бандитом, но для этого нужно было время. Сириус сжался в комок, обхватив колени руками, и стал ждать. Он не мог поверить, что Вальбурга снова превзошла себя и придумала новое, превосходящее другие в своей изощренности, наказание. Он не мог поверить, что Бог, которого он так усердно просил весь этот день, не услышал (или не захотел слышать) его молитв. Он был разбит, замерз и очень хотел, чтобы ночь скорее закончилась.   Сириус долго просидел так, ему казалось, что целую вечность. Уже совсем стемнело, и дождь немного прекратил, но с каждой минутой становилось только холоднее. Чтобы было проще, он закрыл глаза и постарался погрузиться в сон. В беспокойной дремоте его настигли образы Андромеды; её темные глаза, не как у остальных Блэков, её грациозные тонкие пальцы, которые гладили его щёки; как они с ней кормили пса, как она улыбалась, как она, прикрывая рот рукой, выбежала из комнаты, как она валялась на спине в летней траве, и Бандит вылизывал ей лицо... Сириус встрепенулся. Вот оно.   Он посвистел, чтобы привлечь внимание Бандита. Зверь недовольно выглянул из домика. Мальчик подполз чуть ближе и, сидя на корточках, протянул ему руку. В ней ничего не было, но пес должен был вспомнить этот простой жест доброты. И действительно: его это заинтересовало. Большая лапа шагнула на мокрую землю, лохматая голова пригнулась, и вот он, медленно приблизившийся, стоял перед Сириусом. Он был напряжен: облизывал нос и губы и, не моргая, смотрел на руку. Сириус прохрипел, сам удивленный отсутствию голоса:   — Прости, дружище, там ничего нет, но я тебе не враг.   Когда Бандит наклонил голову вбок, как будто понимая речь мальчика, Сириус внезапно перевернулся и лёг животом наверх. Он помнил, как Энди смеялась: «Вот я, не хочу тебе причинить зла, просто хочу поиграть!». И, о чудо, пёс, словно по команде, лёг, вытянув лапы. Он был уже не в том возрасте, чтобы, выставляя кверху зад, приглашать к игре, но был достаточно смышлен, чтобы считать дружелюбный жест и ответить тем же.   Следующие полчаса они медленно приближались друг к другу, Сириус позволял себя обнюхать и даже почесал свирепого охранника за ухом. К двум часам ночи, когда свет в доме совсем погас, Сириус уже лежал рядом с Бандитом в его будке и, дрожа, пытался отогреться.   Тогда-то, приоткрыв глаз, чувствуя, как пес напрягся, слыша шум, Сириус увидел блуждающий по двору луч света. Это был фонарик. Мальчик поспешил вылезти из будки, не зная, можно ли ему было прятаться в неё. Дождь закончился, но тучи не расходились — на улице было очень темно, не считая фонарика, свет от которого был направлен прямо Сириусу в лицо. Ладонью он прикрылся, отворачиваясь от света.   — О Господи! — пропищал голос. Это был Регулус, — Сейчас я тебя вытащу, подожди.   Реджи, возбужденный и активный, такой, каким Сириус его видел крайне редко, подскочил к нему, и, слегка пугаясь снова поднявшегося рыка из будки, оттащил брата и стал расстегивать ошейник на его шее. Провозившись еще какое-то время, наконец, он выдохнул, и застежка кликнула. Регулус снял со старшего брата кожаный ремешок и кинул в сторону, поспешив утянуть его домой. Сириус даже не смог попрощаться с Бандитом. Он спросил только, сонный и сбитый с толку внезапным и стремительным спасением:   — Уже что, рассвет?   — Нет! — уверенно прошептал в ответ Регулус, — Я дождался, пока все уснут, чтобы забрать тебя.   Сириус удивленно распахнул глаза, но не сказал ни слова. Казалось, что мальчик был томим виной за то, что никак не мог подойти к брату всю эту жутко-длинную неделю, но Сириус не стал у него уточнять. Когда они зашли домой, Реджи тихо, насколько мог, закрыл дверь и сжался, когда в полуночной тишине на всю прихожую прозвучал щелчок закрывающегося замка. Дальше их путь лежал до самой ванной. С Сириуса текла холодная грязная вода, и ему пришлось снять с себя всю одежду, чтобы ничего не испачкать по пути. Он, ни секунды не смущаясь, ковылял абсолютно голый: околевшее детское тело всё было в светлеющих синяках и кровоподтеках, царапинах и ссадинах. Регулус отвел взгляд, не в силах спросить, болит ли у него что-то. Сириус изо всех сил не обращал внимание на его смущение, а держался как-то даже героически, высоко задрав нос.   Сначала Сириус залез в ванную и смыл с себя грязь, а затем стал набирать воду, чтобы отогреться. Регулус, зевая, сидел за закрытой шторкой на крышке унитаза и перебирал свои пальцы. Тихий плеск воды, умиротворение после боли и унижения — это расслабляло Сириуса, и он очень боялся уснуть в ванной, поэтому решил что-то, — что угодно, — в первый раз за всю неделю, сказать своему брату.   — И что, ты даже не побоялся, что мама проснется? — внезапно спросил он, ладонью создавая маленькие волны на воде.  — Я знаю, что она крепко спит.   — Да? Откуда?   — Она сейчас очень уставшая, особенно после того, как...   Сириус разочарованно вздохнул и отвернулся, хотя и знал, что Регулус сейчас его не видел, а смотрел, скорее всего, перед собой.   — Мне очень жаль, Сириус, — тихо и нежно сказал Регулус. Он хотел добавить, как ему стыдно, что он раньше не ослушался мать, и как он хотел помочь, но... Так в их доме говорили нечасто, и Сириус не мог этого снести. Он так ждал всю эту неделю, то брат придет и пожалеет его, но теперь, кажется, не мог этого вынести.   — Слушай, может, ты помоешь мне голову? Мне кажется, я воняю псиной.   Регулус расцвел. Он аккуратно, будто боясь спугнуть, приоткрыл штору и взглянул на распаренное лицо брата. Сириус пытался выглядеть жалобно, поэтому попытался вернуть себе самоуверенную улыбку. Она получилась искривленной, но это уже было неплохо.   Регулус снял свою пижаму и забрался в ванную к Сириусу — он шипел, когда почти что кипяток обжигал его чувствительную кожу, и Сириус фыркал «Неженка». Регулус обиженно плескался в него водой.   Регги помыл волосы Сириуса, заботливо и старательно массируя кожу его головы. А спустя пару минут они, налив детского шампуня в воду, лепили получившуюся пену на лицо в форме бороды и делали себе парики. Сириус смыл с себя весь ужас наказания, изгнания и холодной ночи. Он всего лишь немного кашлял, но это ничего страшного. Он был рад, наконец, хотя бы на час вернуться в беззаботное детство, которое, как ему казалось, он уже потерял.   Сириус прицепил себе пену на подбородок: «Смотри, я дядя Игнатиус!»   Регулус смеялся и клал больше пены себе на волосы: «А я Нарцисса!»   Их конкурс двойников продолжался, пока старший из братьев не сделал себе парик из пены, напоминающий волосы Андромеды, и не сказал:   — А теперь я кузина Энди...   Регулус нахмурился.   — Ты не знаешь? — серьезно, слишком серьезно для восьмилетнего мальчика спросил он. Сердце Сириуса пропустило удар или два.   — Что именно?   Реджи понизил голос и заговорщически прошипел:   — Мама сказала, что это проклятие, которое забирает наших родственников по одному, — на это Сириус в недоумении склонил голову набок, как собака, — она сбежала, как дядя Альфард.   — Но мне нравился дядя Альфард! — возразил Сириус. Он плохо помнил дядю, но тот был, по ощущениям, очень похож на Андромеду: такой же весёлый и добрый, только мужчина... — Он, наверное, ушел, потому что ему захотелось жить где-то в другом месте!   — Нет никакого другого места, — с отвращением выплюнул Регулус. Этим выражением лица он очень напомнил Сириусу мать, — Они сбежали в Лондон. Теперь мы защищаемся от проклятия: в каждом ужине будет по капле её крови. Мама говорит, Сатана...   Возмущение Сириуса возросло до предела. Он смыл душем растаявшую пену с волос и огрызнулся.   — Какая кровь, какой Сатана! Андромеда просто нашла себе парня, вот и всё.   — Откуда ты знаешь? — Регулус сузил глаза и стал медленно, боком, вылезать из ванной.   — Она мне сказала перед ритуалом, — признался старший брат и отвел глаза, — поэтому я запаниковал и... в общем, случилось что случилось, — он прикусил щёку изнутри и задумался. Если Андромеда в Лондоне, то это не так уж и далеко. Он вспомнил про номер её жениха. Значит, если Сириус позвонит кузине, то, может, она приедет его навестить. Возможно, что было нагло, но он позволил этой мечте пробиться сквозь бетон его подсознания — возможно, они с Тедом поженятся и даже заберут его к себе. Сириус скучал бы по Регулусу, но, если Андромеда согласится, они убедят поехать и его...   — И мама просила не говорить, — бросил Регулус, словно отстраненно и между делом, одеваясь, — но, кажется, мы все переедем в новый особняк в Лондоне. Чтобы забрать Андромеду.   Сириус встряхнул мокрой головой. Что? Но Регулус снова уходил, оставляя его в пенной остывающей ванне.   — Жди маму в гостиной. Она сказала, чтобы я сводил тебя в душ и оставил там. Не говори, пожалуйста, что я сделал это раньше.   И ушел. Маленький Регулус становился жестким. Иногда даже жестоким. Сириус только покачал головой и обнял свои колени, уткнувшись в них носом. Если Андромеду вернут домой, её тоже будут так наказывать?