Глава 18 Часть 1

****

      Лесная тропа, петлявшая между вековых сосен, начала потихоньку разочаровывать. След, который они преследовали, оборвался у старого высохшего ручья, оставив их с носом и растущим раздражением. После часа бесплодных блужданий впереди, на крошечной поляне, показался низкий бревенчатый сруб с покосившейся табличкой «Лесная пристань». Из трубы вился дымок, пахло дымом и жареной картошкой — запах, от которого у смертного сжимался желудок.       — Сделаем привал, — сквозь зубы процедила Вика, останавливаясь на краю поляны. — Проверим карты.       — Я... да, пожалуй, — Артём только сейчас почувствовал, как ноют мышцы и кружится голова от голода и напряжения.       — Не из-за тебя, — холодно отрезала она, уже направляясь к двери. — Мне нужно сверить ориентиры. А ты... подкрепись. Твоё сердце стучит, как дятел по пустому дереву. Мешает сосредоточиться.       Внутри было тесно, уютно и по-домашнему просто. За стойкой стояла полная женщина в цветастом фартуке и с бездонно доброй улыбкой. Её муж, бородатый здоровяк, что-то чинил у печки.       — Гостей дорогих! — радостно встретила их хозяйка. — Прошу, располагайтесь! У нас сегодня отменные щи и пирожки с лисичками!       Пока Артём заказывал еду и чай, Вика, кивнув, прошла вглубь, в сторону, указанную хозяйкой как «умывальник». Её отражение в запотевшем зеркале было бледным и острым. Она провела рукой по лицу, смахнувая невидимую пыль усталости. Она не уставала. Не так, как он. Но его человеческая слабость была фактором, который приходилось учитывать. «Ему нужна еда. Ему нужен отдых. Он якорь, который тащишь за собой, но без которого в этом море не выплыть», — пронеслось в голове.       Вернувшись, она застала Артёма, с жадностью набрасывающегося на тарелку с дымящимися щами. Он ел молча, сосредоточенно, и в этой его простой, базовой потребности было что-то... беззащитное. Он отломил кусок хлеба, и его пальцы, привыкшие к металлу и углю, сейчас казались удивительно обыденными.       — Хочешь? — вдруг предложил он, замечая её взгляд. И сразу поправился, смущённо опуская глаза: — То есть... я знаю, что ты не... но вдруг?       Она покачала головой, отводя взгляд к запотевшему окну.       — Нет.       Он кивнул, продолжая есть. Тишина за их столиком была уже не такой взрывоопасной, а скорее уставшей, тяжёлой, как воздух перед грозой. Хозяйка, поднося ему дополнение к чаю, многозначительно улыбнулась Вике.       — Молодой человек, вам повезло. Редко встретишь такую выдержанную спутницу. Моя-то, бывало, если я в лесу заблужусь, потом неделю не разговаривает!       Артём поперхнулся. Вика ничего не ответила, лишь её пальцы слегка постучали по деревянной столешнице. Эта иллюзия нормальности, которую им навязывали посторонние, была невыносима. Они не были парой, зашедшей в лесное кафе перекусить. Они были двумя зарядами, заключёнными в одну оболочку, и таймер их общего взрыва тикал с каждой прожитой минутой. Но пока что им приходилось играть в эту игру — сидеть за одним столом, дышать одним воздухом и делать вид, что трещина, прошедшая между ними, — это просто игра света и тени на стене бревенчатой избушки.       Пока Артём доедал свой пирог, к его столику подошёл хозяин, бородач Михаил.       — Вижу, парень, ты с инструментом обращаться умеешь, — кивнул он на заскорузлые мозоли на руках Артёма. — Не поможешь ли дрова колонуть? Поленница просела, а спина старая пошаливает.       Предложение было как бальзам на душу. Физическая работа — то, что Артём понимал и ценил.       — Конечно, — он легко встал. — Только рубашку сниму, а то жарко.       Выйдя во двор, он скинул рубашку, перекинул её через плечо и с наслаждением вдохнул запах смолы и древесины. Первый удар колуна, тяжёлый и точный, раскалывал полено с сочным хрустом. Солнце припекало спину, выступали капли пота, скатываясь по напряжённым мышцам. Каждый удар был как выпущенная партия — по таксисту, по своей глупости, по её холодному взгляду. Михаил, прислонившись к косяку, с одобрением наблюдал и изредка вставлял реплики. Это был разговор на понятном Артёму языке, без подтекстов и ядовитых намёков.       Внутри царила тишина. Вика сидела у окна, и её взгляд, против её воли, прилип к фигуре за стеклом. Она видела, как играют мускулы на его спине при каждом взмахе, как блестит на солнце влажная кожа. Это была не ухоженная красота спортсмена, а грубая, функциональная сила ремесленника, и в этом была своя, первобытная притягательность.       — Сильный у вас мужчина, — мягко проговорила хозяйка, Анна, ставя перед Викой кружку травяного чая. — Работать не боится. Таких сейчас редко встретишь.       — Он не мой мужчина, — отрезала Вика, с трудом отрывая взгляд от окна. Её собственные пальцы невольно сжались.       — А, простите, старуха, всё своё лепит, — Анна не смутилась, а лишь мудро прищурилась. — Просто вижу — вы вместе пришли. А в воздухе между вами будто грозой пахнет. То молниями сверкает, то тишиной мёртвой. Так обычно бывает, когда двое не могут ни быть вместе, ни друг без друга.       И тут, к собственному удивлению, Вика почувствовала, как с губ срывается фраза:       — Всё слишком сложно.       И понеслось. Скупым, отрывистым слогом, глядя в стол, она выложила историю, как осколки стекла: их вынужденный союз, эту дурацкую химию, его наглый поступок, её яростную реакцию — пощёчину, от которой до сих пор горит её собственная ладонь.       Анна слушала, не перебивая, её спокойный взгляд давал Вике возможность выговориться.       — Сложно… — наконец, задумчиво протянула она. — У нас с Мишей в первые годы тоже нелегко приходилось. Быт, бедность, оба с характерами. Однажды я, не выдержав, собрала узелок и ушла к родителям. Не выдержала его упрёков и вечного недовольства.       — Почему вы вернулись? — тихо спросила Вика.       — А потому что за обидой и яростью всегда что-то прячется, — мудро сказала Анна. — Страх, боль или любовь такая неуклюжая, что иначе выразить не может. Миша не звонил и не умолял вернуться. Он молча пришёл к моим родителям, посмотрел на меня своими честными глазами и сказал: «Печь протопил. Дом тёплый». И протянул веточку вербы — это было ранней весной, первой зеленью. И я поняла: он не словами всё чинит, а делом. Домом. Теплом.       Она посмотрела в окно, на Артёма, который, закончив, вытирал пот со лба.       — Может, твой не с вербой придёт. Может, он просто дрова поколет, чтобы нам, старикам, тепло было. Или спину тебе перед опасной дорогой заслонит. А пощёчина… иногда она не конец, а начало самого честного разговора. Тот, кто не испугался твоего гнева, — тот, возможно, стоит того, чтобы показать ему свою боль.       Вика ничего не ответила. Она снова смотрела в окно, но взгляд её был уже не колючим, а задумчивым.

****

      Комната под самой крышей пахла сушёной мятой и старым деревом. Артём, с кожей, покрасневшей от банного жара, остановился на пороге. Вика стояла у узкого окна, вглядываясь в спускающиеся над лесом сумерки.       — Анна с Михаилом настаивают. Ночевать остаёмся, — его голос прозвучал приглушённо. — Говорят, ночью в лесу нечего делать.       — Их опасения преувеличены, — ответила она, не оборачиваясь.       Он сделал шаг вперёд, и скрип половиц прозвучал невыносимо громко.       — Вика… о том, что было в лифте. Я не ищу оправданий. Но я хочу, чтобы ты понимала.       Она медленно повернулась. В её тёмных глазах читалась усталость, но теперь он видел за ней не отстранённость, а выжидание.       — В тот момент… это был не расчет и не наглость. Ты была так близко. Вся эта боль, вся та сила, что ты в себе носишь… Я увидел не вампиршу, не бессмертное существо. Я увидел просто женщину. Неприступную, одинокую и от этого ещё более прекрасную. И мною двигало не желание взять, а… порыв быть ближе. Хотя бы на мгновение. Я понимал, что не имею права, но не мог удержаться. Это была моя слабость, а не пренебрежение тобой.       Он говорил тихо, но каждое слово было выверенным и честным. Он не прятался за туманом намёков.       Вика слушала, не шелохнувшись. Готовый гнев внутри неё сталкивался с этой обезоруживающей откровенностью.       — Твои слова… — начала она, и в голосе не было прежней стали, лишь усталое раздумье. — Они как мастеровой, пытающийся починить часовой механизм кузнечным молотом. Ты бьёшь прямо, честно, но не чувствуешь хрупкости шестеренок внутри.       Она прошла к своей кровати, и её фигура в полумраке казалась внезапно хрупкой.       — Ты говоришь, что увидел женщину. Но что это меняет? Ты все равно действовал как захватчик, а не как тот, кто просит разрешения войти. — Доверие — это не дверь, которую можно выбить одним порывом. Это мост, который строят с двух сторон. И твой поступок обрушил его.       Она погасила свет.       — Теперь ложись. Завтра нужны будут силы. Мне — чтобы это забыть. А тебе — чтобы доказать, что твои поступки могут быть иными.       Артём молча лёг на кровать. Тишина в комнате была густой, насыщенной невысказанным. Он не знал, сколько прошло времени, когда услышал почти беззвучный шелест. Одеяло, скрип половицы. Он приоткрыл один глаз и увидел, как силуэт Вики скользит к двери. Она вышла, закрыв за собой дверь так тихо, что не было слышно даже щелчка.       Вика вышла на крыльцо. Ночной воздух был холодным и влажным, пахло хвоей и прелыми листьями. Она достала из складок платья гладкий обсидиановый камень, испещрённый рунами. Его поверхность была холодной и мёртвой. Она провела по нему пальцем, и руны вспыхнули тусклым, ровным зелёным светом.       Из глубины камня донёсся тихий, ровный голос.       — «Виктория. Связь установлена. Докладываю. Периметр стабилен. Нарушений нет».       — Продолжайте, — тихо приказала Вика.       — «Дарья Старкова. Состояние тревожное. Отказывается от занятий, проводит время в мастерской. Уговоры не действуют. Применили мягкую седацию. Спит беспокойно».       — Найдите ей задание. Пусть займётся каталогизацией старой библиотеки. Безделье рождает глупые мысли. И проследите, чтобы она питалась.       — «Принято. Инцидент со студентом Морозовым. Попытка несанкционированного доступа в архив. Была применена мера пресечения — Протокол «Сковывающий Шёпот». Нарушитель изолирован, раскаивается. Пишет объяснительную».       — Хорошо. Проследите, чтобы его раскаяние было осмысленным. И чтобы объяснительная была подробной.       — «Будет сделано. Поиск Алексея. Эхо его присутствия становится ярче. Он движется в вашем направлении, но медленно, с остановками».       — Укрепите иллюзии на всех подступах. И активируйте «Спящие тени». Держите меня в курсе. На связь выйду, когда смогу.       — «Поняла. Будет исполнено. Галина Васильевна, на связи».       Зелёный свет в камне погас. Вика ещё несколько минут стояла на крыльце, вглядываясь в тёмный лес. Её мир, полный тихой, упорядоченной ответственности, напоминал о себе. Здесь, в этой странной передышке, она почти могла забыть, кто она. Но забывать было нельзя.       Она тихо вернулась в комнату. Артём лежал с закрытыми глазами, дышал ровно. Она легла на свою кровать, повернувшись к стене. Расстояние между их кроватями казалось меньше, чем было на самом деле. Она понимала, что его «доказательства» будут проверяться не только в их личных стычках, но и в том большом мире, который неумолимо напоминал о себе.

****

      Первые лучи утра пробивались в окно, окрашивая комнату в бледно-золотистые тона. Артём проснулся от щебетания птиц за окном. Он лежал неподвижно, слушая ровное, почти бесшумное дыхание Вики с другой стороны комнаты.       Он встал так тихо, как только мог, на цыпочках вышел из комнаты и спустился вниз. В доме пахло свежеиспечённым хлебом. Анна, уже хлопотавшая на кухне, молча кивнула ему в сторону двери, будто понимая его замысел.       Артём вышел на утреннюю росу. Воздух был чист и прохладен. Он прошёлся к краю поляны, где у забора росли скромные полевые цветы — синие колокольчики и белые ромашки. Он аккуратно сорвал несколько штук, связав их травинкой. Цветы были простыми, без пафоса, но в них была вся свежесть этого утра.       Вернувшись в дом, он взял у Анны маленький глиняный горшочек с мазью — «от ран и натёртостей, лучше аптечных», как сказала хозяйка. Поднявшись наверх, он застал Вику уже сидящей на краю её кровати. Она смотрела в окно, а её взгляд был отстранённым и где-то глубоко внутри — уставшим.       Услышав его, она обернулась. Её глаза скользнули по букету в его руке, но она ничего не сказала.       Артём остановился в паре шагов от неё, чувствуя внезапную неловкость.       — Доброе утро, — тихо сказал он. — Это… я видел, они растут. Решил, что ты, может, не откажешься.       Он протянул ей скромный букетик. Вика медленно, почти нехотя, взяла его. Её пальцы на мгновение коснулись стеблей, и он увидел, как её взгляд смягчился на долю секунды, прежде чем снова стать непроницаемым.       — Спасибо, — коротко кивнула она, положив цветы рядом на тумбочку.       Затем он протянул горшочек с мазью.       — Анна дала. Говорит, хорошо заживляет. Для ноги… — он запнулся, глядя на её забинтованную щиколотку. — Дай я… то есть… если хочешь, я могу… или сама…       Он не стал настаивать, просто оставил мазь в воздухе между ними, давая ей выбор. Полная власть над ситуацией была в её руках.       Вика посмотрела на него, потом на свою ногу. В её памяти всплыли его пальцы, осторожно снимавшие пластырь, и прохлада его дыхания на коже. Вспомнились слова Анны о том, что некоторые вещи чинят не словами, а делом. Домом. Теплом.       Она молча, не глядя на него, слегка приподняла край платья, открыв забинтованную щиколотку.       — Ладно, — тихо сказала она, отводя взгляд в сторону. — Только давай быстрее.       Артём кивнул, стараясь скрыть облегчение и странное волнение. Он опустился перед ней на одно колено, его движения были медленными и чёткими, чтобы не спугнуть этот хрупкий момент. Он аккуратно размотал бинт. Ссадина за ночь немного затянулась, но края всё ещё были красными и воспалёнными.       Он взял немного мази — его пальцы, грубые и тёплые, с неожиданной нежностью коснулись её кожи. Вика не дрогнула, но Артём почувствовал, как под его пальцами чуть вздрогнули её мышцы. Он втирал мазь медленными, круговыми движениями, стараясь не причинить боли. В комнате стояла полная тишина, нарушаемая лишь их дыханием.       — Всё, — наконец прошептал он, отрывая взгляд от её ноги и встречаясь с ней глазами.       Она смотрела на него, и в её взгляде не было ни гнева, ни насмешки. Была лишь глубокая, усталая серьезность и, возможно, крошечная искорка чего-то, что он не мог определить.       — Спасибо, — снова сказала она, на этот раз чуть теплее, и её взгляд скользнул по букету на тумбочке.       Он кивнул, встал и отошёл, чтобы дать ей пространство. Стена между ними не рухнула, но в ней появилась первая, едва заметная трещина, сквозь которую пробивался утренний свет.

****

      Когда дверь за Артёмом закрылась, в комнате воцарилась тишина. Вика неподвижно сидела на стуле у окна, её взгляд был устремлен в сад. На столе рядом лежал скромный букет, который он ей только что подарил.       Она медленно протянула руку и снова взяла цветы. Полевые стебли были немного помяты, но упруги. Она поднесла их к лицу и сделала лёгкий, почти неуловимый вдох. Запах был свежим и простым — пыльца, зелень и что-то неуловимо сладкое. Уголки её губ дрогнули в едва заметном движении.       Затем её пальцы осторожно отделили один самый маленький синий колокольчик. Она достала из складок плаща небольшой кожаный свиток с картой. В его бархатной обложке-футляре, там, где обычно хранились важные заметки или яды, она бережно вложила хрупкий цветок, спрятав его от всех. Остальные цветы она положила обратно на стол, а свиток убрала назад.       Спустившись вниз, она застала Анну и Михаила на кухне. Завтрак был простым и сытным: яичница, домашний хлеб, топлёное молоко.       — Ну что, путники, в дорогу собираетесь? — спросил Михаил, откладывая свою трубку.       — Да, — коротко ответила Вика, кивнув. — Благодарю за ночлег.       — И спасибо за всё, — добавил Артём, пожимая руку Михаилу. — За баню, за помощь...       Анна подошла к Вике и сунула ей в руки небольшой узелок.       — Возьми, красавица. Лепёшки в дорогу. И мазь эту, на всякий случай.       Вика взяла узелок, и на её лице на мгновение промелькнуло что-то похожее на человеческую теплоту.       — Благодарю, — сказала она, и в её голосе прозвучала редкая искренность.       Они вышли на крыльцо. Утро было в разгаре, солнце уже припекало. Воздух звенел от птичьих голосов. Артём взвалил свой рюкзак на плечо и посмотрел на Вику.       — Куда дальше? — спросил он. — След Алексея потерялся у ручья.       Вика достала свой кожаный свиток, развернула его. На пергаменте тонкими линиями была выведена карта местности.       — Он здесь. Где-то близко. Чувствую его. Двигаться будем на север, вдоль старой межевой тропы. — Её палец с заострённым ногтем провёл по линии, ведущей к заброшенным выработкам. — Такое место ему понравилось бы.       Она сделала первый шаг вперёд, её плащ развевался на утреннем ветру. Артём, после секундной паузы, шагнул следом. Они не разговаривали, поглощённые своими мыслями. Он шёл, чувствуя на себе вес рюкзака и лёгкость на душе от того, как прошло утро. Она — ощущая рядом с сердцем лёгкий шорох спрятанного цветка в футляре карты и тяжёлое, неумолимое присутствие Алексея где-то впереди.       Лес поглотил их, и тропа, узкая и петляющая, стала их единственным проводником в тишине, которая снова сомкнулась вокруг, но на этот раз в ней не было прежней враждебности, а лишь сосредоточенное ожидание новой встречи.