Часть 4. Глава пятая

Мы вылетели из Гааги рано утром. Меня приехал проводить Никита, оставив в Гамбурге детей дома с нашей няней. – Привези её. Привези их. Прошу тебя, - долго подбирая, что сказать, бегая по моему лицу глазами, наконец-то выдал Никита и обнял. - Я буду ждать вас. Он сильно поседел за эти пять лет. Нет, даже не поседел, а стал просто белым из черноволосого, но остался всё таким же юным, немного более крепким, уже не таким хрупким, как раньше, но точно таким же ярким, нервным, с обострённым чувством собственного достоинства и с потребностью добиться справедливости любым путем. Мой Никита… непримиримый борец и романтик. Но и точный, дотошный практик, настоящий расследователь, не лишённый интуиции. Если бы не он, мы не сумели бы так хорошо подготовиться к такому событию, как сообщение от нашей дочери из плена. Мы бы сейчас метались и искали бы, кто нам может и должен помочь. Наделали много бы шуму и ошибок. И в итоге могли бы потерять снова Меланью из вида - кто-нибудь предупредил бы Савельева и он спрятал бы наших детей в другое место. А так... Мы знали всё, что надо делать и всех, кто нам должен был помогать. Даже частный самолёт нам предоставил один из постоянных донаторов расследований Никиты, наш бывший соотечественник-миллиардер, тоже не имеющий доступа к своей родине из-за серьезных финансовых и политических конфликтов с властью страны. А всю экспедицию проплатил другой меценат проектов мужа, видимо, свято верящий, что впоследствии он сможет получить все свои деньги обратно с публикации материалов этого дела. Прошло меньше суток с момента, как мы получили сообщение от Меланьи. И мы были полностью готовы к операции. Мы вылетели и приземлились в международном аэропорте столицы моей бывшей родины уже через два часа. Почти весь день ушёл на общение с МИД и МВД этой страны. Нам постоянно напоминали, что Савельев имеет сенаторскую неприкосновенность, что наши обвинения основываются на видеозаписи, сделанной нашей дочерью, но никак не и нигде и никогда не отмечено, что она живёт в этой стране: её нет нигде, ни в одном документе!.. И только когда комиссар МУС указал на то, что её выдают за меня и даже выдали замуж, поменяв год рождения в паспорте, только когда эту информацию проверили, нам пошли на встречу. И даже очень хорошо пошли. Видимо, у Савельева здесь есть свои недоброжелатели. Нам выдали целую бригаду быстрого реагирования, вооруженную и экипированную до зубов и со строительным инструментом "болгарка", и мы выдвинулись в когда-то мой родной город, к которому я не испытывала никогда никаких тёплых чувств после того, как покинула его почти тридцать лет назад. Через два с половиной часа мы уже были там, на месте. К нашему кортежу присоединилась подготовленная и заранее вызванная бригада скорой помощи. Мы проехали город насквозь. Я здесь не живу уже более четверти века. Особых изменений нет. Видимо, депутат высшего органа управления страной и сенатор маловато уделяет внимания благоустройству собственного города. Странно, что ещё живёт до сих пор тут. Странно и... Замечательно! Мы въехали в коттеджный посёлок. Я была здесь один раз. В первый и в последний раз, когда я гостила у Никиты и его семьи. Посёлок мы тоже проехали насквозь. Поздний вечер. Вокруг снег и сугробы. Светлый каменный дом, все окна наружу затемнены, так что кажется, что дома никого нет. У входной двери горят два фонаря. Спецназ окружил дом и прилегающий большой двор с крытым бассейном во дворе. Я стою в международной группе людей, тех, кто должен бороться с рабством и насилием на этой земле. Мой статус - посол доброй воли по защите прав омег в странах, где не подписан указ о признании их полноправными членами общества. Я могу только наблюдать и далее свидетельствовать в суде. Что я и делаю. Что я и буду делать. Но сейчас моё сердце колотится от незнания - с чем я столкнусь за этой дверью? В дверь звонит какой-то человек из следственного комитета. Слышен голос хозяина дома за дверью. Неужели у него нет охраны и слуг? Полицейский или следователь требует открыть двери, говорит об имеющемся ордере на арест и обыск, грозится, что дверь спилят, если он не откроет. Длительная пауза. Хозяин явно отходил куда-то. Я даю себе слово, что мы перероем весь дом и найдем наших детей. Всех детей! Снова голос хозяина. Он говорит, что вызвал адвоката и откроет только по его приезду. Следователь отдает приказ выпиливать дверь. И только когда зарычала и завыла "болгарка", щёлкнул замок, отодвинулся засов и дверь приоткрылась на чуть-чуть. Её мгновенно распахнули снаружи врывающиеся в дом спецназовцы. Савельева, а это безусловно был он, протащили в холл, все ввалились и рассыпались по дому, встали у лестницы, но наверх не пошли. Савельев стоял в окружении спецназовцев с автоматами. Ему показали ордер на обыск и арест по международному делу о похищении граждан другой страны и работорговле. Он усмехнулся, сказал что-то о своей депутатской и сенаторской неприкосновенности, ему ответили, кто-то уже из нашей, группы, что обвинения такого рода снимают даже с первых лиц государств статус неприкосновенности. Он поднял глаза, чтобы зло и надменно взглянуть на говорящего, но.. Наткнулся на мой взгляд. И он испугался. Я впервые видела Савельева, который испугался. Потерял свою каменную стойкость, спрятанную за житейской напускной простотой. Перед кем ты так струханул, Савельев? Перед презренной омегой? Матерью другой омеги? Было объявлено начало обыска. Все присутствующие всё время переговаривались по рации. Я сразу пошла наверх. Часть группы начала обыск на первом этаже. А меня тянуло к родным ароматам. Наверх. Я чувствовала запахи своего мужа и моей дочери. Родные. И ещё подмешивались два других, очень слабых и явно детских аромата омег. Мы быстро оглядели второй этаж - спальня, кабинет и детская. Кабине закрыт. Кто-то спустился к Савельеву и потребовал ключ от кабинета, вернулся, открыл. Нигде и никого. Мы двинулись на третий этаж, оставив часть группы изымать электронику и проводить обыск и на этом уровне. И вот я стою с небольшой группой спецназовцев и наших людей у двери. В комнату Никиты. Я только один раз видела эту дверь. И запомнила её навсегда. Комната НикитЫ, как я сказала бы тогда, подражая его маме. Один из спецназовцев постучал в закрытую дверь. Тишина. Аккуратно начал её открывать, прячась за стену и выставив вперед автомат. Случайно глянув на меня, стоящую прямо напротив открывающейся двери, он зло зашептал: отойдите! Но я осталась. Я знала, кто стоит за дверью. Я только не знала, какая она, та, что стоит за дверью. Дверь распахнулась. Лицом к нам, опершись бёдрами о подоконник стояла моя взрослая девочка, моя дочь, Меланья. Она была совсем взрослая. Женщина. За её колено держался, полусонный мальчик, бета, лет четырех, вылитая она сама. На подоконнике рядом с ней и держась за её локоть, сидела совсем бодрая девочка, омега, с карими глазами и чернильно-чёрными волосами, лет двух. А на руках она держала точно такую же девочку, один в один как первая, крепко спящую. – Привет, мам, - спокойной сказала моя, Меланья. И тут её лицо, до этого фарфорово-каменное, дрогнуло. Я первая, вопреки всем правилам зашла в комнату, вернее - вбежала, не слушая какие-то недовольные возгласы спецназовцев. Остановилась напротив детей, как я мысленно называла их уже больше суток. – Девочка моя... Милые мои! - я чувствовала, что сейчас просто разрыдаюсь. – Смотри, какие мы теперь, это всё я, - ласково сказала Меланья и обвела носом всю группу, попыталась улыбнуться, но тут тяжело вздохнула. - Мам... Я так ждала вас!.. Так ждала!.. Мы обнимались, прижимая к себе малышей. Я быстро говорила ей, что мы все эти пять лет искали её, что не верили, что она сбежала или погибла, что папа ещё два года назад раскрыл, как всё произошло и где она может находиться, но не было доказательств для такого серьезного обвинения, но что мы всё и всех подготовили, и что её сообщение решило всё, очень помогло нам. Она только всхлипывала и говорила: да, хорошо, да. Она принимала мои оправдание, извинения, мою просьбу о прощении нас всех. – Мам, - прерывая меня и немного отстраняясь, сказала Меланья. - Ты можешь нас забрать отсюда? Сейчас? – Да! Конечно, - я стала отдавать распоряжения помощникам омбудсмена по защите прав омег. - Возьмите детей, мы спускаемся, передайте, что пленники найдены. Нам нужна зимняя одежда детей и женщины. – Подождите, - вмешалась международный омбудсмен, говоря по-русски с сильным акцентом. - Скажите, кто вы, назовите своё имя, имена детей и подтвердите, что вас здесь удерживают насильно. Меланья только что глаза по своей детской привычке не закатила. Ох уж эта европейская бюрократия! Меланья посмотрела на мужчину-омбудсмена равнодушно. Вздохнула. И заговорила по-английски. Когда мы спустились через несколько минут вниз, обыск ещё продолжался. Какие-то люди из следственного комитета паковали всю изъятую в доме электронику. Мы подошли к входной двери, но Меланья по-немецки сказала, что вещи детей для выхода на улицу лежат в прихожей у двери во двор. Двое людей из нашей группу прошли через весь этаж, стали собирать уличную одежду. Меланья со мной и детьми, стояла в окружении нашей группы. Спиной к смотрящему на неё исподлобья Савельеву. Я держала на руках уже полностью спящего мальчика. Стала его одевать когда принесли одежду. А помощницы и омбудсмен с Меланьей стали одевать девочек. – Это мои дети, - попытался, вмешаться, грозно крикнув через весь этаж Савельев. - Слышите меня?! Не трогайте моих детей. Последнее он прорычал по слову. И стал двигаться в нашу сторону. – А ну тихо тут! - скомандовал ему главный из спецназовцев. - А то лицом в пол положу! Мы оделись, открыли дверь. – Меланья?.. - это было сказано Савельевым громко, но с удивлением. Что? Что тебе, Савельев!?. Ты думал похитить и подчинить мою дочь, только потому, что ты - альфа, а она - омега? Пометил её против её воли и желания! И думал, что этого достаточно? Что обеспечить её и детей сытой и красивой жизнью - это всё, что нужно женщине? Возможно, кто-нибудь и посчитал бы это достаточным для счастья. Но только не та, что выросла в уважении, в признании того, что она - человек, а не самка, секс-игрушка для альфы, безличный и бесправный домашний питомец для твоего удовольствия. Тебе, Савельев, этого было никогда не понять. – Меланья... Посмотри на меня, - тихо, но настойчиво проговорил Савельев. Меланья всё время стояла к нему спиной, а сейчас, стоя перед уже распахнутой на улицу дверью, она немного повернула в его сторону голову, так и не развернувшись целиком. Только ухо он мог видеть со своей стороны. Она как бы приглашала его что-нибудь ещё сказать ей. Подождала. Полностью повернула лицо к открытой двери. Сняла обручальное кольцо с безымянного пальца правой руки. Сначала поискала куда положить, а потом явно хотела кинуть его на пол, но тут же наклонившись аккуратно положила кольцо на край колошницы в прихожей. И молча вышла. Там перед ней уже раздвигали дверь-купе машины. она взяла с рук помощницы девочку и залезла в машину. Мы всей группой с детьми, я первая, а за мной все остальные, вышли тоже. Сели в одну машину всей семьей. Я боялась какого-то подвоха и тут. Уже в машине Меланья попросила всех разговаривать с ней и с детьми по-немецки. Мне трудно было говорить с дочерью на иностранном языке. Но надо было пока учесть всё, что она просит. Потом разберемся. Также в машине она тихо передала мне флешку - просто пожала мою руку, а в ней уже была, явно с самого начала, прямоугольная флешка, которую я взяла также незаметно и переложила к себе в сумку. Видно было, что Меланья не верила до конца, что нам дадут увезти её с детьми из этой страны. Через три часа, уже за полночь мы оказались в международном аэропорту столицы. Прямо на машинах заехали на взлётно-посадочную полосу, подъехали к нашему частному самолёту. Поднялись на борт. И ещё около двух часов пилот запрашивал разрешение на взлет. Я чувствовала, что оставшиеся разбираться с Савельевым соотечественники что-то пытаются отыграть. Во всяком случае, точно не дать арестовать Савельева и доставить его в Гаагу. И зачем-то задерживают наш вылет. – С прошедшим Рождеством, мам, - улыбнувшись впервые за всё это время, сказала мне на нашем родном языке моя доченька. - Спасибо. Мы обнялись. Я погладила мою девочку по спине. Дети, уже раздетые и разутые, спали на соседних сиденьях. Вся наша группа, за исключением тех, кто пытался ещё арестовать Савельева, была в самолёте. Объявили взлет, стюард проверил, как мы пристегнулись, как мы и наши помощники взяли детей на руки. Самолёт покатился по асфальту, развернулся и выехал на взлётную полосу, притормозил на минуту и стал разгоняться. Я посмотрела на сидящую напротив дочь. Когда-то я молила небо, чтобы больше никогда не оказаться в том аду, который прошла примерно в её возрасте. Оказывается, молиться надо о другом. Если ты вырвалась из ада, но он останется за твоей спиной, он существует и дальше с тобой по соседству, то надо молить небо, чтобы этот такой уже немогущий тебя коснуться ад, никогда не протянул руку и не уволок к себе твоих детей. Чтобы дети никогда не проходили через него, чтобы у них не было опыта бесправия, насилия, унижения. Моя девочка прошла через ад, как когда-то я. Но она выдержала. Никакая метка, никакие инстинкты, гормоны и феромоны не растворили её личность, как когда-то убеждали меня Кочетков и Савельев. Но побывавшие в аду не могут вернуться не опалёнными им. И теперь Меланье предстоит, как и мне когда-то, пройти путь исцеления.