Глава 8: «Черная вода.»
31 июля 2025, 23:50***
В очередной раз сон не принес покоя. Липкий, обрывчатый, он растворился в серой мути рассвета, оставив после себя лишь тяжкий осадок бессмыслицы и щемящую пустоту в груди. Я сорвался с жесткой постели, сбивая с ног грубое одеяло, будто оно пыталось удержать, пригвоздить к этому проклятому месту. И вот... Холодный пол под босыми ногами. Рассветный свет, грязно-серый, пробивается сквозь щели, режет глаза. Каждая щепка, каждая неровность доски – как укол иглой. – Опять. – мысль вырывается, тупая и злая, как удар обухом. Голова. Боже, голова. Не боль, нет. Это что-то хуже. Тяжесть. Будто череп набили мокрым песком, пропитанным той самой проклятой горькой пылью дурмана. Она все еще въелась в кожу пальцев, этот назойливый, удушливый запах. Я подношу ладонь к лицу, вдыхаю – и бешенство вспыхивает, горячее и ядовитое.Кошмары. Опять эти чертовы кошмары!
Я встаю слишком резко. Мир качнулся, в висках застучали гвозди. Схватился за грубый край стола, впиваясь пальцами в дерево, пока не заныли суставы. Лёша сопит на своём ложе, лицо мирное, глупое. – Спишь, спокойной спишь. А я тут мучался всю ночь. Ну ты спи-спи, идиот. Сладко спи. Гнев. Он клокочет где-то под ребрами, кислый и обжигающий. Не на Лёшу. Не совсем. На всё. На эту проклятую избу с её вечным запахом плесени и дыма. На эти дурацкие сны, которые лезут в голову, как гниль, и не вымыть, не выскрести! На себя – за эту слабость, за то, что позволил этим теням из ночи так вывернуть нутро наизнанку. Просто сон! – шиплю я себе под нос, стискивая зубы так, что челюсть хрустнула. – Глупый, идиотский, переутомленный мозг выдумал чертову кукольную комедию! Стук в печи? Тени за окном? Пресвятая простота! – Но слова кажутся пустыми, картонными. Потому что в горле – тот самый комок холодного страха, который был ночью. Потому что мышцы спины все еще напряжены, будто ожидают прикосновения чего-то склизкого. Потому что каждый шорох за стеной – а это наверняка чья-то проклятая курица из курятника свалила и заставляет моё сердце рвануть в бешеный галоп. Я шагаю к ушату с водой. Движения резкие, угловатые, как у марионетки, которой дергают за нитки. Плещу ледяную воду в лицо. Она должна освежить, прояснить. Но нет. Она только обжигает, как пощечина. – Выспался? Ха! Как сурок после зимовки! Бодр и свеж, готов к новым подвигам! – сарказм капает желчью. Глаза в тусклом оловянном отражении воды – красные, воспаленные, с синяками под ними, как фингалы. Лицо – землистое, изможденное. Я выгляжу как тот парень из леших сказок, которого месяц водили по болотам нечисти. Щербатые половицы под ногами скрипят как старые кости. Каждый скрип – иголка в висок. – Тише, черт бы тебя драл! – мысль вырывается шипящей змеей. Но изба не слушает. Она живет своей скрипучей, пропахшей дымом жизнью, и мое присутствие здесь – досадная помеха, пылинка на ее вековых бревнах. Я пнул ногой порог находившийся рядом с ушатом – тупо, бессмысленно. Боль стреляет от большого пальца вверх по ноге. Блестяще. Просто гениально, Джон. Пни неодушевленный предмет. Вот он, пик твоего интеллекта сегодня. Запахи. Боже, эти запахи! Они лезут в нос, цепляются за горло, как липкие паутины. Не просто дым. Не просто трава. Это что-то гнилое. Что-то сладковато-тошнотворное, пробивающееся сквозь щели из подпола. Как будто сама земля под избой протухла. Великолепная вентиляция. Гигиенические стандарты – просто восхищают. Аптечка будущего – это антибиотики и стерильные бинты. Аптечка восемнадцатого века – плесень и гниль под ногами. Прогресс на лицо. Я швыряю в угол тряпку, которой хотел промокнуть лицо, но она оказалась влажной и пахла так, будто в ней что-то сдохло. Она шлепается о сырую стену и сразу летит вниз, оставляя малозаметный след. Давай, присоединяйся к общей эстетике. Грязь к грязи». Голова. Она не просто болит. Она гудит. Гул низкий, настойчивый, как рой разъяренных шершней за черепом. От него нет спасения. Ни холодная вода, ни попытки растереть виски до боли – ничего не помогает. Это гудение – звуковой фон моей ярости. Недосып. Кошмары. Гормональный шторм. Или просто этот проклятый воздух, пропитанный спорами безумия? Я снова ловлю себя на том, что тру пальцы. Они все еще кажутся чужими – онемевшими, деревянными, будто после долгого лежания в ледяной воде. Вчерашняя пыль этого проклятого растения. Она въелась. Не только в кожу. В ногти. В поры. “Толки, милок, толки аккуратненько. Сила — в тонкости помола”. – Передразниваю я её хриплый шепот. Сила. Да. Сила, чтобы руки потом час не слушались, а в глазах двоилось. Превосходное лекарство от головной боли – добавить нейротоксинов в кровь! Спасибо, бабушка, за науку! За окном закаркала ворона. Звук резкий, рваный, как скрип несмазанной петли. – Иди на хрен – мысленно целюсь в неё камнем. – Каркай на свою голову. Лёша уже встал и копошится у печи, пытаясь раздуть искорку будущего пламени. Каждое его движение – медленное, раздражающе нелепое. Он сопит, покашливает. Тупица. Стоит уже у меня поперек горла, я тут недолгое время, а этот уже меня достал своим существованием. Злость на него – горячая и несправедливая. Он не виноват. Он просто здесь. Он – часть этого времени, которое меня ломает. Его спокойный сон, пока я корчился от кошмаров. Его тупое принятие всего: и Бабы Арины, и её травок, и этих идиотских страхов про ночные гулянья вкинутые во сне. “Не выходи, Джон”. Ага. А что, если мне по нужде ночью? Сиди и сри в углу? Из-за твоих сказок про синих в стогах? Я сжимаю кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Боль – хоть какая-то реальность в этом тумане раздражения. Самый яд – это мысль о предстоящем дне. «Снова туда. В ту избу-душегубку». Воздух там – не воздух. Это кисель из времени, пыли и чего-то нездорового. Каждый вдох – как глоток отравы. И она. Эта старая… Слова не находятся. Карга? Ведьма? Просто безумная старуха с властью над селом? Её глаза. Мутные. Как застоявшаяся лужа. Но в них – знание. Знание, которое она дозирует, как яд. Знание, от которого мурашки бегут по спине даже сейчас, в относительной безопасности. “Попробуешь?” – “Это что?” – “Чай. Просто чай”. Ха! Ложь. Все у неё ложь, обернутая в загадку. Или правда, замаскированная под ложь? Чертов лабиринт! И я, как дурак, должен в нем блуждать! Я резко встаю. Лавка скрипит протестом. Мир снова плывет. Вот и отлично. Старт дня с головокружения. Прямо как вчера. И позавчера. Тенденция, однако. Я шагаю к двери, хватаюсь за скобу. Металл ледяной, как кость мертвеца. Да. Иди. Иди, Джон. Иди к своей учительнице. Толки её коренья. Дыши её отравой. Смотри, как тени пляшут на стенах под её командой. Может, сегодня она покажет тебе, как варить зелье из детских костей? Для общего развития. Я распахиваю дверь. Рассвет. Серый. Холодный. Влажный. Как промокшая тряпка, брошенная в лицо. Воздух не освежает. Он душит. Пахнет мокрой землей, дымом и чем-то еще. Чем-то знакомым и отвратительным. Запахом вчерашнего кошмара. Выспался? Конечно. Как младенец. После колыбельной, спетой ледяными голосами из-под пола. Хотел бы я плюнуть на пол как любой мужик, но я выше этой мерзости. Ведь это — бесполезный жест злобы. Как и всё здесь. Я шагаю в серую муть утра. Ноги тяжелые. Голова – набитый песком шар. Гнев – единственное, что греет изнутри. Грязное, едкое, но хоть какое-то тепло. Навстречу Бабе Арине. Навстречу новому дню в аду под открытым небом. Просто чай, Джон. Помни, просто чай... – издевательски шепчет мне в такт шагам что-то в голове. Голос похож на её. Лёша вышел на крыльцо, не торопясь. Он поправил рубаху, спокойно натянув её на оба плеча. В руке он лениво покручивал закопченную лучинку, от которой тонкой, почти прозрачной струйкой поднимался дымок. Лицо его было спокойным, лишь в глазах светилось недоумение. — Джон! Эй, Джон! Ты куда, оголтелый? – Его голос, обычно насмешливый или усталый, сейчас резал утреннюю тишину, как тупой нож. – Какого лешего молча уволокся? Я тут печь-то разжигаю, думал, хоть кипятку с утра сварганим, а ты – хвать дверь и шасть! Я не оборачивался. Шел быстрее, вбивая каблуки в грязь проселочной дороги, которая тянулась к лесу и черной коряге избы Бабы Арины. Каждый шаг отдавался в висках. Его крик – ещё одним гвоздем в эту проклятую головную боль. — Слышь ты! – Лёша не отступал. Его шаги шлепали по мокрой земле позади, догоняя. – Постой малость, объяснись! Аль Баба Арина тебе во сне намекнула срочно к ней? Заткнись. Просто заткнись, деревенщина – яростно бушевало у меня внутри. – Твоя печь, твой кипяток, твоя тупая возня с лучинами – это твой чертов ад. А мой – вон там. И я пойду в него, потому что другого выхода нет. Потому что иначе сгнию здесь, в этой вонючей избе, слушая твои страшилки про синих в стогах и трясясь от каждого скрипа половиц! Он поравнялся, дыша тяжело и пахнущим дымом и сном. Попытался схватить за рукав. — Да куда ж ты так рвешься-то? Аль оглох? Я резко дернул руку, не глядя на него. Тронь еще раз – развернусь и врежу. Честное слово, врежу. От злости. От бессилия. От этой вечной, въевшейся в кости усталости. — Отстань, Лёша, – выдавил я сквозь стиснутые зубы. Голос звучал чужим, хриплым, как скрежет по ржавчине. — Иди свою печь разжигай. Вари свой кипяток. Мне к Арине. — Так рано? – Лёша оторопело уставился на меня. Он прищурился, пытаясь разглядеть мое лицо в сером предрассветном сумраке. — Ты глянь на себя-то. Весь серый, как поганка, глаза ввалились, трясет тебя… Да ты больной. Баба Арина народ чуткий принимает, а так-то, с рассветом... может и не ко времени ты.Больной? Да, болен. Болен этим местом. Болен этими кошмарами, что лижут мозг, как кислота. Болен твоей тупой недозаботой, которая только злит!
— Она ждет, – бросил я коротко, ускоряя шаг. Тропинка виляла между покосившихся плетней. — На рассвете. Говорила. — Говорила... – Лёша вздохнул, забегая вперед и мягко преграждая дорогу, больше не пытаясь схватить. Его лицо выражало искреннее недоумение и озабоченность. — Будущий, ну подумай. К старухе с рассветом — дело особое. Не для пустяков. Особенно после ночи... Ты ж не спал, я слышал. Ворочался да стонал. Тревожно тебе? Слово «тревожно» все равно кольнуло. Да, твои чертовы кошмары! Ты и твои идиотские истории! Тени за окном! Стук в печи! Синие в стогах! Ты их в меня вбил, как гвозди, Лёша! Ты! Ярость, горячая и слепая, ударила в виски. Я остановился, впившись в него взглядом. Глаза, наверное, горели, как у волка в капкане. — Тревожно? – мой голос был низким, опасным. — Да, было. Ярко. С твоим участием. Теперь отойди. Лёша не отступил, но и не дергал меня. Он покачал головой, его спокойствие казалось незыблемым перед моей яростью. — Ну, вижу, не переубедить. – Он вздохнул глубже. — Сам виноват, конечно, коли полез куда страшно. Но рычать-то на меня зачем? Ладно. Иди. Видно, дело у тебя к ней и впрямь не терпит. Только гляди, встречай рассвет с чистым сердцем, к Арине так иди. Я прошел мимо, нарочито толкнув его плечом. Не сильно, но достаточно. Он лишь покачнулся, глядя мне вслед. На его лице читалась усталость и досада – не на Бабу, а на мою слепую злобу и упрямство. — Ну, с Богом... — тихо сказал он мне вслед, не крича больше. — Только помни. К старухе с пустым или злым — не ходят. Его голос растворился за спиной, поглощенный утренним карканьем ворон и гулом в моей собственной голове. Я не оглядывался. Шел. Вбивал ноги в грязь. Встречал восходящее солнце, которое не несло тепла, а лишь выхватывало из полумрака серый, недобрый мир. И чернеющую впереди, кривую, как паучий коготь, трубу избы Бабы Арины. Встретит? Возможно. Но хоть честно. Без печек, кипятков и разговоров. Без Лёши. Один на один с этой древней, колючей тьмой. И пусть. Пусть хоть так. Злость тлела внутри, единственное топливо для этого утра. Единственная защита от страха, который все равно лез изо всех щелей, как тот противный запах гнили из-под пола. Я шел. Встречать свой новый день в аду. Дверь в избу Бабы Арины была не просто закрыта. Она казалась вросшей в косяк – темное, потрескавшееся дерево, слившееся с еще более темными бревнами стены. Ни щели, ни зазора. Как будто изба решила сегодня не пускать внутрь никого. Особенно меня. Я стоял перед ней, сжав кулаки, чувствуя, как гнев, подпитанный бессонницей и всей этой утренней тягомотиной, медленно сменяется ледяной, тошнотворной пустотой. – Один на один с тьмой. – пронеслось в голове, и от этих слов стало еще холоднее. Я поднял руку, чтобы постучать – рука дрожала, будто от холода, хотя утро было сырым и теплым. Дверь скрипнула и отворилась сама. Ровно настолько, чтобы пропустить одного. Ни Бабы Арины, ни ее тени в проеме не было. Только густой, знакомый, удушливый запах – смесь сухих трав, дыма, гнили и чего-то металлического – ударил в лицо, заставив закашляться. – “Добро пожаловать”, – ядовито подумал я, переступая порог. Внутри было почти темно. Лишь слабый, умирающий свет тлеющих углей в очаге выхватывал из мрака знакомые очертания: грубые лавки, висящие под потолком пучки трав, чьи тени колыхались на стенах, будто живые. Воздух висел неподвижной, тяжелой пеленой. Каждый вдох обжигал легкие терпкой горечью. — Приплелся... Голос вырвался из темноты у печи. Не громкий. Не злой. Спокойный. Усталый. Как констатация факта. Баба Арина сидела на своей низкой скамье, спиной ко мне, сгорбившись над очагом. Ее тень, огромная и угловатая, плясала на стене, сливаясь с тенями трав. — Рано, — добавила она, не оборачиваясь. Ее костлявая рука что-то мешала в чугунке, стоящем прямо на углях. Оттуда шел густой, странный пар – не белый, а сизоватый, пахнущий не чаем, а чем-то едким, химическим. Чикотник? Или что похуже? Сказала же – на рассвете, — огрызнулся я внутренне, но вслух промолчал. Просто стоял у порога, чувствуя себя идиотом. Злость угасала, оставляя после себя лишь липкий, унизительный стыд и всепоглощающую усталость. Голова гудела, ноги подкашивались. Она перестала мешать. Тишина повисла густая, давящая, нарушаемая только тихим потрескиванием углей. Потом она медленно, с хрустом позвонков, повернула голову. Ёе мутные глаза, едва различимые в полумраке, уставились прямо на меня. Не на лицо. Сквозь меня. Будто рассматривала не тело, а что-то внутри, какую-то грязь или болезнь. — Стоишь как пень обожжённый, – произнесла она наконец. В её голосе не было насмешки. — Лицо — как у покойника на третий день. Руки трясутся. Дух от тебя — злой да пустой, как выеденная тыква. Недоспал? Или надышался вчерашней пыли глубже, чем надо? Я стиснул зубы. Недоспал. Из-за кошмаров. Из-за твоих трав. Из-за Лёшиных сказок. Из-за всего этого чертова ада! И я не устану это повторять! Но сказать это вслух... Не хватало духу. Или сил. Она фыркнула, будто учуяла мои мысли. — Кошкары, — буркнула она, кивнув на стол у стены. Там, среди разбросанных кореньев, пучков сухой травы и какого-то темного порошка в деревянной ступке, лежали два грубых, валяных из овечьей шерсти коврика. Грязные, пропахшие дымом и овчиной. — Подстели под зад. А то свалишься – поднимать замучаюсь. Стара я. Я машинально подошел, взял один коврик. Шерсть была колючей, влажной на ощупь. Гигиена. Просто восхитительно. Подстелил под себя на холодную лавку. Сесть было почти больно – дерево впивалось даже через шерсть. Я съежился, пытаясь найти хоть какое-то положение, в котором не ломило бы все тело. Баба Арина снова закопошилась у очага. Достала две глиняные чашки – такие же шершавые и неказистые, как вчера. Налила в них из чугунка ту самую сизоватую жидкость. Пар от неё был густым, тяжелым, с резким, неприятным запахом, от которого щипало глаза и першило в горле. Она поставила одну чашку на край очага рядом со мной. Другую взяла себе. — Пей, — сказала она просто, усаживаясь на свою скамью напротив. Её костлявые пальцы обхватили чашку, будто не чувствуя жара. — Не бойся. Не чикотник. Хотя... — она прищурилась, и в мутных глазах мелькнул едва уловимый огонек. — Для твоего нутра, может, и чикотник полезней был бы. Выгнать всю злобу да дурь. Я посмотрел на чашку. Парок клубился над темной, почти черной жидкостью. Ха. Вчера был “просто чай”. А сегодня? Запах был откровенно враждебным – химическим, горьким, с ноткой горелой резины. Но вчерашний чай тоже пах дымом и корой, а на вкус оказался сносным. Или это был обман чувств? Я медленно протянул руку. Глина была обжигающе горячей. Запах ударил в нос сильнее – едкий, лекарственный. Отравят так отравят, – с горькой покорностью принял я. Отпил маленький глоток. Вкус... не был ужасен. Он был пустым. Как будто пил горячую мутную воду. Ни горечи, ни сладости, ни травяного привкуса. Абсолютно ничего. Только тепло, разливающееся по пищеводу. И странное ощущение. Как будто туман в голове, эта густая вата из усталости, злости и страха, немного рассеялась. Не ушла, нет. Но стала тоньше. Прозрачнее. Мышцы спины, сведенные в тугой узел, чуть расслабились. Я поднял глаза. Баба Арина смотрела на меня, попивая из своей чашки. Её лицо в тусклом свете углей было непроницаемым, как старая потрескавшаяся маска. — И? — спросила она, тем же тоном, что и вчера. — Ничего, — пробормотал я ловя флешбеки пришлого дня. Голос звучал менее хрипло. – Как вода. Она кивнула, будто ожидала этого. — Вода и есть. — Она отхлебнула ещё. — С угольком. С кореньем одним. Для прочистки. Твоя голова, — она ткнула в мою сторону костлявым пальцем, — забита. Пылью. Дурными мыслями. Страхами. Как печная труба сажей. Дышать нечем. Думать нечем. Только злость тупая осталась. Ею не лечатся. Ею калечатся. — Она поставила чашку. — Выпей всю. Молча. Пока не остыла. И сиди. Не дергайся. Дай угольку работу сделать. Я послушно поднес чашку к губам. Прочистка? Горячая, пустая жидкость лилась внутрь. Физически я почти ничего не чувствовал, кроме тепла. Но внутри... что-то происходило. Тупая, пульсирующая боль в висках ослабевала. Дрожь в руках утихала. Давящая тяжесть на плечах не исчезла, но стала терпимее. Я сидел. Смотрел в почти потухшие угли. Слушал тишину избы. Запахи все еще висели в воздухе – травы, гниль, дым. Но они больше не душили. Они просто были. Как и тени на стенах. Как и сама Баб Арина, сидящая напротив, неподвижная, как каменное изваяние. Её мутные глаза, казалось, видели не меня, а что-то далекое, скрытое за стенами избы и завесой времени. В этой тишине, в этом пустом тепле чая, моя собственная злость, такая яркая и жгучая еще полчаса назад, казалась теперь мелкой. Глупой. Как истерика ребенка, которому показалось, что его обидели. Печная труба... Это интересное сравнение заставило меня задуматься и зависнуть глядя на слабо тлеющие угли. Забита сажей... Может, она права? Я сделал ещё глоток. Просто горячей воды с угольком. И ничего больше. Но почему-то именно сейчас, в этой зловещей тишине проклятой избы, я почувствовал не покой. Но перемирие. С самим собой. С этим местом. Ненадолго. Но оно было. Я сидел. Пил. И молчал. Чашка опустела. Глина, ещё теплая, шершаво прилипала к пальцам. Пустота внутри нее странно отражала пустоту, наступившую во мне после глотков этого странного, безвкусного зелья. Злость не ушла. Она просто отступила. Осела где-то глубоко, как ил на дне болота, уступив место ледяной, выматывающей усталости и странной, почти осязаемой тишине в голове. Гул прекратился. Гвозди из висков кто-то вытащил. Осталась только тяжесть – физическая, как будто тащил на плечах мешок с камнями всю ночь. Баба Арина не сводила с меня своих мутных глаз. Она не спрашивала "как". Она просто смотрела. Видела, как напряжение спадает с плеч, как дыхание становится глубже, пусть и все еще пропитанным терпкой горечью избного воздуха. Видела, как я уставился в потухшие угли, где лишь слабые алые искорки напоминали о недавнем огне. — Легче? — спросила она наконец. Голос был низким, как шорох сухих листьев под ногами. Не заботливым. Констатирующим. Как констатация того, что дождь пошел или петух прокричал. Я кивнул. Слов не было. Да и зачем? Она и так все видела. «Легче?» – эхом отозвалось внутри. Да. От кошмаров не избавило. От Лёшиной правды – что я выгляжу как покойник – не избавило. От страха перед этой избой, перед ней, перед этой чертовым селом – тем более. Но... да. Туман в голове рассеялся. Острая, режущая кромка ярости притупилась. Стало... терпимо. Как после сильной лихорадки, когда жар спал, но слабость выворачивает кости. — Голова — не печь, — продолжила она, медленно поднимаясь со скамьи. Кости затрещали, будто сухие ветки. — Сажу выскрести да подуть – мало. Надо чтобы тяга была. Чистая. — Она подошла к стене, где висели пучки трав, темные и пыльные. Ее костлявые пальцы пробежали по ним, не останавливаясь. — Ты вчера толок. Толок зло. Зло – оно липкое. Как смола. К рукам пристает. К мыслям. К душе. Толчешь его – им и дышишь. Им и пропитываешься. Она остановилась у одного особенно невзрачного пучка. Трава была серовато-бурой, с длинными, тонкими, почти нитевидными листьями, поникшими, как усы мертвого тарантула. Она отщипнула несколько сухих травинок, смяла их в ладони, поднесла к моему лицу. – Понюхай. Я машинально втянул воздух. Запах был слабым, но отчетливым: пыль, сухая глина и что-то кислое. Как забродившее тесто. Ничего особенного. Ничего страшного. — Кошачий хвост, — объявила она, бросив смятые травинки обратно в общую кучу. — Или по-ученому – хвощ. Не яд. Не отрава. Сорняк. Только корни у него... — она усмехнулась, и морщины вокруг глаз сплелись в знакомую паутину, — крепкие. Цепкие. Как зло. В сырой земле сидят. Любят болота. Топи. Где гниль, там и они. Она повернулась ко мне, уперев руки в бока. Её тень на стене стала огромной, угрожающей. — Пойдешь. На Проклятое болото. К старой ольхе, что кривая стоит над водой, как горбатая старуха. Там, у воды, хвоща – как шерсти у пса. Надергаешь. Мешок. Корнями. Не вершки – корешки. Чтоб с грязью. С тиной. Понял? Болото. Проклятое. Ольха-старуха. Дергать корешки в тине». Слова падали в сознание, как камни в болотную жижу. Злость, притихшая было, зашевелилась на дне. После ночи без сна. После кошмаров. После ее “прочищающего” зелья. Тащиться на болото? Дергать сорняк? Это и есть великое знахарское искусство?» Я почувствовал, как скулы снова напряглись. — Зачем? — спросил я, и голос прозвучал хрипло, но уже без прежней звериной нотки. Скорее устало. Она прищурилась. Мутные зрачки сузились. — Учиться будешь – поймешь. Пока – делай. — Она махнула рукой в сторону двери, где серый свет утра уже пробивался сквозь щели. — Мешок у порога. Лопатинка. И чтоб к полудню назад. А то болото... — она сделала паузу, и в избе вдруг стало тише, будто даже тени замерли, — оно живое. К полудню просыпается. Любит задерживающихся. Она не стала объяснять, что значит "любит". Повернулась спиной, снова уселась у очага, начала ковырять в золе кочергой, будто выискивая последние искры. Я сидел еще мгновение, глядя на её сгорбленную спину. Пустота от чая начинала заполняться. Не яростью. Глухим, утомленным раздражением. Корешки. Тину. Проклятое болото. Потому что “учиться будешь – поймешь”. Какая удобная философия. Я встал. Лавка жалобно скрипнула. Ноги были тяжелыми, но уже слушались. Голова – ясной, но пустой, как вычищенный чердак. Только где-то в самом низу, под слоями усталости и нового, привычного уже раздражения, теплилось крошечное, едва уловимое облегчение. Хотя бы не яд толочь. Хотя бы не дышать этой пылью здесь. Я подошел к двери. У порога, как она и сказала, стоял грубый холщовый мешок и короткая, кривая лопата с облупленной рукоятью. Я поднял их. Мешок пах сыростью и плесенью. Лопата – ржавым железом и землей. – Инструменты просветления, – с ядовито саркастичной интонацией прозвучало в глубине моей черепной коробки. Последний раз оглянулся. Арина не шевелилась. Сидела, сгорбившись над мертвым очагом, сливаясь с тенями. Казалось, она уже забыла про меня. Или просто ждала. Ждала, принесу ли я ей её корешки. Или болото принесет меня. Я толкнул дверь. Серый, влажный свет утра ударил в глаза. Воздух снаружи, хоть и пахший дымом и прелью, показался глотком свободы после удушья избы. Несвободы. Задания. Но все же. Я вышел, притворив за собой скрипучую дверь. Мешок перекинул через плечо. Лопату сжал в кулаке. Проклятое болото. Кривая ольха. К полудню. Маршрут был ясен. Как и чувство, что эта "прочистка" головы была лишь передышкой. Перед чем-то новым. Возможно, еще более противным, чем толчение яда. Я шагнул в серое утро, навстречу тине и цепким корням. Злость спала. На смену ей пришло глухое, усталое принятие. Работа есть работ а. Особенно у ученика колдуньи. Дверь захлопнулась за спиной с глухим, окончательным стуком. Серый свет утра, мутный и влажный, обрушился на меня, но после зловещего полумрака избы он казался почти слепящим. Я зажмурился, втягивая воздух полной грудью. Он был тяжелым, пропитанным дымом из труб и преющей соломой, но после удушливого коктейля трав, гнили и чего-то нездорового из избы Бабы Арины, это был глоток свободы. Относительной. Корешки. Тина. Проклятое болото. К полудню. Инструкция, брошенная как кость собаке. Без карты. Без указаний. “У старой ольхи, что кривая стоит над водой, как горбатая старуха”. Поэтично. И чертовски бесполезно. Я перекинул грубый холщовый мешок через плечо – он отдавал сыростью и плесенью. Сжал рукоять короткой, кривой лопаты. Железо было холодным, ржавым, земля на лезвии – засохшей грязью. Глоток "прочищающего" зелья оставил после себя странную пустоту. Ярость притихла, но не ушла – она осела на дно, тяжелым, токсичным осадком, смешавшись с ледяной усталостью. Голова была ясной, но пустой, как вычищенный чердак после пожара. И в этой ясности особенно остро ощущалась глупость ситуации. Я шагнул с крыльца. Грязь проселочной дороги чавкнула под ногами. Село просыпалось: где-то скрипнула дверь, каркнула ворона на покосившемся плетне, далеко донесся окрик пастуха. Но всё это было где-то там. Мой путь лежал отсюда. Вон к тем лесам, что синели на горизонте, сливаясь с хмурым небом. Болото. Где-то там. Найти быстрее. Выполнить. Вернуться. Пережить этот день. Единственная цель. Минуты сливались в серую, утомительную массу. Я шел проселком, потом свернул на едва заметную тропинку, вьющуюся между полями. Потом тропинка исчезла, растворившись в высокой, мокрой от росы траве. Пришлось петлять, обходить заросли колючего лопуха и крапивы, продираться сквозь кусты ольшаника у ручья. Каждый неверный шаг, каждая тупиковая развилка вызывали волну нового, тупого раздражения. Старая карга! Хоть бы тропку указала! Или это тоже часть “учения”? Найти дорогу к своей гибели? Мешок натирал плечо. Лопата стала казаться неподъемной. Голод скручивал пустым узлом под ребрами – с утра ничего не ел. А в голове, несмотря на "прочистку", снова начали всплывать обрывки ночного кошмара: скрежет за стеной, мокрый след, стук изнутри печи... Я тряхнул головой, пытаясь избавиться от от этих мыслей, день только начался, а они за сегодня уже всплыли в моей голове больше чем... Да чёрт! Ещё не знаю с чем сравнивать. Главное не сейчас. Просто идти. Искать эту чертову ольху. Примерно через сорок минут блужданий по сырым ложбинам и краям подсохших стариц я почувствовал изменение. Воздух стал тяжелее, влажнее, пропитанным каким-то сладковато-гнилостным запахом. Не просто прель. Не просто тина. Запах был густым, навязчивым, как запах протухших внутренностей, прикрытых слоем мха. Звуки тоже изменились. Птичье щебетание стихло. Слышалось только монотонное, ленивое жужжание каких-то крупных мух и... тишина. Глубокая, давящая, ненатуральная тишина болота. Я продирался сквозь последнюю стену чахлых, кривых берез и ольхи, ветви которых цеплялись за одежду, как костлявые пальцы, – и увидел. Вот оно. Проклятое. – Мысль пришла сама собой, без сомнений. Оно лежало передо мной – огромное, серо-зеленое, затянутое дымкой испарений. Не открытая вода, а бескрайнее море осоки, рогоза, чахлых кустов ивняка, пронизанное темными, маслянисто блестящими протоками и пятнами зыбкой, пузырящейся трясины. Воздух висел неподвижно, тяжелый и теплый, пропитанный тем самым удушливым запахом гнили и забвения. Солнце, пробившееся сквозь облака, не радовало – его свет казался грязным, болезненным, высвечивающим не жизнь, а разложение. Камыши стояли мертвыми серыми копьями. Листья кувшинок у кромки открытой воды были покрыты толстым слоем слизи и тины, как проказой. И повсюду – хвощ. Он рос повсюду. Целые заросли этих странных, членистых растений с мохнатыми верхушками, похожими на ершики для бутылок. Они торчали из воды, из трясины, из кочек, как щетина на спине какого-то гигантского, спящего под трясиной зверя. Серо-зеленые, жесткие, безжизненные. И тогда я её увидел. Ольху. Она стояла чуть в стороне, на крошечном островке относительно твердой земли, почти у самой кромки большой, темной, как чернила, заводи. И Баба Арина не соврала – она была кривой. Невероятно кривой. Её ствол, толстый, покрытый буграми и черными наростами, изогнулся дугой почти параллельно земле, а затем резко рванул вверх, как скрюченный палец, указующий в хмурое небо. Ветви, корявые и голые внизу, наверху покрылись чахлой листвой, создавая неровную, асимметричную крону. Она действительно походила на горбатую старуху, застывшую в вечном поклоне над черными водами болота. И вид у неё был... зловещий. Не просто старая. АИ тут услышал.
Не жужжание мух. Не бульканье пузырей.Хлюп.
Тихий. Четкий. Близкий. Прямо за моей спиной, у кромки воды, где я только что копался. Я замер. Весь сжался. Кровь ударила в виски, забив в ушах барабанную дробь. Вымысел. Нервы. Просто лягушка. Или рыба. Но тело не верило. Каждый мускул напрягся до дрожи. Запах гнили стал вдруг острее, навязчивее. Медленно, очень медленно, я начал поворачивать голову. Шея скрипела, как несмазанные петли. Взгляд скользнул по черной, маслянистой глади воды у берега. Там, где я стоял, вода была взбаламучена, плавали вырванные куски тины, обрывки корней. И... Что-то было не так. Пятно чистой воды. Там, где секунду назад плавали обломки растений. Оно было... слишком чистым. Слишком темным. И слишком круглым. Как черное зеркало, вставшее вертикально из жижи. И оно... двигалось. Не по течению. А против. Плыло вдоль берега, бесшумно рассекая черную гладь, оставляя за собой едва заметную рябь. Навстречу мне. Нет. Это бред какой-то. Просто тень. Обман зрения. Усталость. Но я не мог оторвать взгляд. Это "пятно" было размером с тарелку. Идеально круглым. И абсолютно черным. Без отражения неба, без бликов. Пустота.Хлюп.
Звук раздался снова. Ближе. Практически у моих ног. Я рванул взглядом вниз. Кочка, на которой я стоял, медленно, неумолимо погружалась в черную жижу. По её краю уже набегала темная вода, заливая следы моих сапог. Под ногами почва дрогнула, поплыла. Не просто засасывало – тянуло вниз. Как будто под тиной что-то огромное и голодное разинуло пасть. Паника. Чистая, животная. Забила в виски адреналином. Я забыл про черное пятно на воде. Забыл про мешок. Забыл про всё, кроме одного: Выбраться! Я прыгнул. Не в сторону, а вперед, к следующей кочке, которая казалась чуть надежнее. Сапог, затянутый по щиколотку, с чудовищным хлюпающим звуком вырвался из жижи. Я приземлился на одну ногу, едва удержав равновесие. Лопата, зажатая в руке, чуть не улетела. Мешок на плече болтался, как гиря, грозя перевесить. За спиной раздался громкий, жадный хлюп и бульканье – кочка, на которой я только что стоял, исчезла, поглощенная черной пучиной, оставив после себя лишь медленно сходящиеся круги и плавающие обломки мха. Я не оглядывался. Не думал. Всё гнало гнал вперед. Прыжок на следующую кочку. Потом ещё. Каждый приземление – удар по коленям, по спине. Каждый толчок – риск провалиться. Воздух хрипел в горле, пропитанный запахом страха и гнили. Лесная опушка казалась такой близкой и такой невероятно далекой. И за спиной... Оно было снова. Не просто ощущение. Я слышал.Хлюп. Шлеп.
Тихие, мокрые звуки. Следовали за мной. По воде. По трясине. Не отставая. Всегда сзади. Всегда чуть ближе. Я прыгнул на последнюю кочку перед относительно твердой землей у края леса. Оглянулся на долю секунды. Черное пятно. Оно было теперь на месте поглощенной кочки. Больше не круглое. Оно вытянулось. Как... глаз? Или пасть? Темная, бездонная щель на поверхности черной воды. И от неё к моей кочке тянулся... след? Темная полоса на воде, как будто что-то большое и тяжелое только что проползло прямо под поверхностью. Я рванул вперед, не прыгая, а просто бросившись грудью на твердый, покрытый мхом берег у кромки леса. Выкарабкался. Перекатился на спину. Дышал, как загнанный зверь, глотая воздух, который здесь, под деревьями, казался почти чистым. Мешок с кореньями, грязный и мокрый, лежал рядом. Лопата – в руке. Я был на твердой земле. Но звук.Хлюп.
Одинокий. У кромки воды. Прямо напротив меня. Я поднял голову. Черная щель на воде медленно смыкалась, превращаясь обратно в идеально круглое, мертвое пятно. Оно просто... было там. Неподвижное. Наблюдающее. И казалось, что даже мухи перестали жужжать. Болото замерло. Выжидающе. Я вскочил на ноги, схватил мешок, впился пальцами в рукоять лопаты. Не побежал сразу. Отступал задом к лесу, не сводя глаз с этого черного зеркала на воде. Оно не двигалось. Просто лежало. Как слепой, немигающий глаз Проклятого болота, проводивший меня взглядом. Только когда чахлые березки и ольхи сомкнулись передо мной, скрыв вид на трясину, я развернулся и побежал. Бежал, спотыкаясь о корни, хлеща ветками по лицу, чувствуя, как липкий, гнилостный страх вцепился в спину мертвой хваткой. Мешок с кореньями бил по бедру, лопата мешала бежать. Но я не останавливался. К полудню... – стучало в висках в такт бешеному сердцебиению. Солнце уже стояло почти в зените. Жаркое, беспощадное. Оно проснулось. И это было не воображение. Не усталость. Это было. Я слышал. И болото смотрело. Бежал. Оставив позади черную воду, тину и ощущение, что что-то скользкое и древнее лишь притворилось, что отпустило меня. Время до полудня кончилось. И урок Бабы Арины только начинался. Урок о том, что зло бывает не только липким, как смола. Оно бывает живым. И голодным. И живет в тихих, черных водах.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!