Глава 7: «Чай и тени»

***

Воздух в избе сгустился, стал тяжёлым, пропитанным самим временем. Каждый вдох обжигал лёгкие — терпкий дух сушёных трав, горьковатый шлейф дыма и что-то кислое, навязчивое, запах забродивших кореньев, висел в комнате плотной пеленой. Он лип к коже, въедался в одежду, оседал на языке металлическим привкусом. Я сидел на грубой лавке, вырубленной из неотёсанного бревна. Дерево, потрёпанное годами, впивалось в бёдра неровными сучками, но я не шевелился. Пальцы мои всё ещё хранили следы дурмана — горький, удушливый аромат въелся в кожу, будто предостерегая: здесь ничего не бывает просто так. Баба Арина копошилась у печи, её сгорбленная тень, вытянутая и угловатая, металась по стенам, словно живое существо, пойманное в ловушку света и тьмы. Огонь в очаге потрескивал, выплёвывая искры, и в их мерцании её силуэт казался то огромным, то крошечным, будто играя со мной. — Ну что, будущий.— Её хрипловатый голос прорвал тишину. Я вздрогнул, не сразу осознав, что она повернулась ко мне. В её костлявых пальцах дымилась глиняная чашка, наполненная чем-то тёмным, почти чёрным. Жидкость густела на глазах, и от неё валил пар, тяжёлый и пряный. — Попробуешь? Голос её звучал насмешливо, но в глубине — будто проверяла. Я колебался. После сегодняшнего "урока" с дурманом, после того, как она заставила меня толочь яд, пока мои руки не онемели, а голова не закружилась от испарений, доверять ей было.. опрометчиво. — Это что? — Спросил я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Она усмехнулась, и морщины вокруг её глаз сплелись в паутину, глубокую, как трещины на высохшей земле. — Чай. Просто чай. — Пауза. — Или боишься? Последнее слово повисло в воздухе, как вызов. Я медленно протянул руку, взял чашку. Глина была шершавой, почти обжигающе горячей. Запах ударил в нос — дым, кора, что-то древесное и терпкое, с едва уловимой нотой мёда, спрятанной где-то в глубине. Первый глоток обжёг губы, но вкус оказался неожиданно мягким. Горьковатым, да, но с лёгкой сладостью. — И? — протянула Баба Арина, пристально наблюдая за моим лицом. — И ничего. — Пробормотал я. — Вот именно. — Она плюхнулась на лавку напротив, и дерево скрипнуло под её весом. Её пальцы, узловатые, как корни старого дерева, обхватили свою чашку. — Иногда чай — это просто чай. Тишина. Только треск дров в печи, только шелест пучков трав, развешанных под потолком. Их тени колыхались, шептались между собой. — Ты думал, я тебя сегодня отравлю? — внезапно спросила она, не отрывая взгляда. Я не ответил. Просто сжал чашку крепче. Она фыркнула. — Ха. Умён. — Отхлебнула, причмокнула. — Но не настолько, чтобы понять, что если бы я хотела тебя убить, ты бы уже гнил в овраге. Её слова повисли в воздухе, тяжелее, чем запах перемешанных трав. За окном раздался свист — резкий, отрывистый, будто птичий крик. Лёша. Баб Арина вздохнула, будто раздосадованная помехой. — Твой пришёл. — Она махнула рукой, словно отгоняла назойливую муху. — Иди. Я встал, но в дверном проёме задержался. — А завтра? Она ухмыльнулась, и в этот момент свет от печи скользнул по её лицу, высветив мутные, почти призрачные зрачки. — Завтра. Я кивнул и вышел. Лёша стоял у плетня, закинув голову вверх. Его профиль вырисовывался на фоне темнеющего неба, где уже загорались первые звёзды — бледные, дрожащие, не решающиеся светить в полную силу. — Ну что, жив? — Спросил он, не глядя на меня. — Пока да. — А чего это ты бледный? — Теперь он повернулся, прищурился. Я потёр пальцы. Они всё ещё пахли дурманом, горьким и назойливым. — Она заставила меня толочь яд. Лёша фыркнул, и в его смехе было что-то… привычное. — Ну, добро пожаловать в учёбу. Мы пошли по дороге, оставляя позади избу с её кривой трубой, из которой валил дым — густой, тёмный, будто сама изба дышала. Где-то вдали завыл ветер, и в его голосе мне почудился смех — старый, скрипучий, как голос Бабы Арины. — Она нормальная? Лёша рассмеялся, и этот звук разнёсся по пустому полю, будто сорвавшийся с цепи. — О, приятель… — Он хлопнул меня по плечу, и в его глазах мелькнуло что-то между жалостью и предвкушением. — Ты даже не представляешь. И мы пошли дальше, а за спиной, в тени избы, казалось, кто-то всё ещё наблюдал за нами. — Как тебе вообще наша колдунья? — Лёша растягивал слова, будто пробуя их на вкус. Его голос звучал неестественно громко в вечерней тишине, нарушаемой лишь скрипом сверчков да шорохом ветра в подорожнике у дороги. Я медленно выдохнул, ощущая, как горьковатый привкус дурмана всё ещё липнет к нёбу. — Если бы она хоть раз сказала что-то прямо. — Я замер, подбирая слова. — Я бы, может, и не отсчитывал секунды до того момента, когда смогу убраться из этой избы подальше. Лёша фыркнул, но в его смешке не было веселья — скорее что-то вроде понимания, смешанного с опаской. Он наклонился, подобрал с земли сухую ветку и начал ломать её пальцами, методично, сучок за сучком. — Прямота тут не в чести. — Произнёс он наконец, бросив осколки ветки в пыль. — Особенно у таких, как она. — Он поднял на меня взгляд, и в его глазах мелькнуло что-то тёмное. — В прошлом году парнишка один решил, что она ворожит на смерть соседскому скоту. Наутро нашли его в колодце. — Лёша сделал паузу, облизал пересохшие губы. — Лицо у него было как будто он увидел самое дно преисподней перед тем, как захлебнуться. Я замер, ощущая, как холодная тяжесть опускается в живот. За моей спиной, от избы Бабы Арины, потянуло странным ветерком — тёплым, но с примесью чего-то гнилостного, будто из погреба, где давно забытые припасы покрылись плесенью. — Ты хочешь сказать, она... — Я не закончил, потому что Лёша резко вскинул руку, как бы останавливая меня. — Я ничего не говорю. — Прошипел он, озираясь по сторонам. Ветер внезапно усилился, завывая в щелях ближайшего сарая. — Но если бы мне пришлось выбирать между медведем в берлоге и Бабой Ариной в её избе.. — Он наклонился ко мне, и я почувствовал запах трав и чего-то ещё — медного, как кровь. — Я бы рискнул с медведем. У того хотя бы правила простые. В этот момент со стороны избы донесся приглушённый скрежет — будто что-то тяжёлое протащили по полу. Мы оба вздрогнули. Лёша нервно облизал губы, а я медленно обернулся. Над крышей, где ещё час назад дымила труба, теперь вился сизоватый туман. Но это был не обычный дым — он стелился против ветра, густой и вязкий, будто живой. И пахло... пахло не дровами, а чем-то совсем иным — жжёными костями и мокрой шерстью. — А почему тогда... — Я сглотнул. — Почему все её боятся, но терпят? Лёша вдруг изменился в лице. Его обычно насмешливый взгляд стал серьёзным, почти мрачным. Он сделал шаг ближе, понизив голос до шёпота. — Потому что когда у Марфы сын в лихорадке бился три дня. — Его пальцы впились в мой рукав. — А прежний знахарь только крестил да водицой святой брызнал, Арина вошла, плюнула в углы, подожгла какую-то дрянь и к утру парень встал как ни в чём не бывало. — Лёша выпустил меня, махнув рукой в сторону деревни. — А старостина жена? В петле висела, уже синяя, а Бабка одну траву ей под язык – и та задышала, будто просто спала крепко. Тень от ветряной мельницы на окраине вдруг удлинилась, лёгши на дорогу чёрной полосой. Я невольно отступил — на мгновение мне показалось, что тень шевельнулась. — Значит, она... — я начал, но Лёша резко перебил. — Ничего это не значит! — он почти закричал, затем осекся и продолжил уже тише — Тут правило простое: не лезь – и тебя не тронут. — Его глаза пробежали по моей фигуре. — А ты говоришь, что из будущего. Значит, не знаешь, как тут всё устроено. Я не ответил. В горле пересохло. Меня будто окатило ледяной водой. Я почувствовал, как по спине побежали мурашки, будто кто-то провёл холодными пальцами по позвонкам. Лёша внезапно схватил меня за плечо. Его пальцы впились в ткань с такой силой, что я почувствовал боль. — Тогда слушай внимательно. — Он заговорил так тихо, что я едва различал слова сквозь шелест листьев. — Завтра ночью у нас гулянья. Все будут у реки. Ты – нет. — Его глаза расширились, зрачки стали огромными в темноте. —Запрись на щеколду, окна завесь, — Запрись. Не отзывайся, даже если стучать будут. не отзывайся, даже если... особенно если будут звать твоим голосом. Понял? Я попытался вырваться, но его хватка была железной. — Что за бред. — Я фыркнул, но внутри всё сжалось от предчувствия. Лёша вдруг тряхнул меня так, что зубы щёлкнули. В его глазах горела настоящая паника. — В прошлый раз один парень тоже умничал! — Он зашипел, и слюна брызнула мне в лицо. — Нашли его потом в стогу сена всего синего, а во рту... — Лёша вдруг замолчал, его взгляд застыл где-то за моей спиной. Он резко отпустил меня, отпрянув на шаг. — Ладно. Делай как знаешь. Он развернулся и зашагал прочь, его фигура быстро растворялась в сгущающихся сумерках. Я остался стоять под тенью мельницы, которая теперь казалась огромной, почти нависающей надо мной. Где-то вдали каркнула ворона — звук был такой резкий, будто рваная ткань. Я машинально повернул голову на шорох слева. Из-за угла крайней избы мелькнул чей-то подол — чёрный, как смоль, с вышитыми по краю странными знаками, которые на мгновение вспыхнули в последних лучах солнца. Но когда я присмотрелся, там никого не было. Только ветер шевелил крапиву у забора, да где-то очень далеко завыла собака — долгим, тоскливым воем, от которого кровь стыла в жилах. — Стой! Голос вырвался из моей груди внезапно, сдавленно, будто кто-то схватил меня за горло и выжал из лёгких последний воздух. Он прозвучал хрипло, неестественно, словно кричал не я, а кто-то другой — чужой, страшный, притаившийся во тьме. Лёша уже почти исчез в сгущающихся сумерках. Его силуэт расплывался в серой дымке, сливаясь с тенями, будто сама ночь нехотя отпускала его, но всё же медленно затягивала в свои объятия. Он шёл быстро, почти бежал, но не так, как бегут от опасности — а так, как уходят, когда не хотят, чтобы их догоняли. Я рванул за ним. Ноги подкашивались, земля под ногами казалась неровной, предательской. Каждый шаг отдавался в висках тупой, пульсирующей болью, будто кто-то бил молотком по наковальне прямо у меня в голове. В ушах стоял звон — высокий, тонкий, пронзительный, словно кто-то вогнал в мои барабанные перепонки две раскалённые иглы. Откуда он взялся? От бешеной скачки по неровной дороге? Или от того проклятого шёпота, что лип к моей спине с тех пор, как я переступил порог избы Бабы Арины? — Лёша! Чёрт возьми, подожди! Он не обернулся. Его плечи были напряжены, голова втянута в плечи, словно он боялся оглянуться. Будто за ним гналось что-то, чего я не видел, но что он чувствовал кожей — каждым нервом, каждым мускулом. Я споткнулся. Корявый пень, торчащий из земли, будто подставил мне подножку специально, с каким-то зловещим умыслом. Руки рефлекторно выбросились вперёд, ладони впились в шершавую, потрескавшуюся кору. Кожа на них вспоролась, и я почувствовал, как по пальцам стекает что-то тёплое и липкое. — Ты что, оглох?! Только тогда он остановился. Медленно, будто против воли, повернулся. Его лицо в предрассветных сумерках было серым, словно вылепленным из пепла. Глаза — глубокими впадинами, в которых не было ни жизни, ни света, только пустота и что-то ещё... что-то, от чего по спине пробежали мурашки. — Ну? Одно слово. Короткое, сдавленное, будто вырванное из горла. В нём не было ни вопроса, ни удивления — только раздражение, усталость и... страх? Я подбежал ближе, схватил его за рукав. Ткань была грубой, пропахшей потом, дымом и чем-то ещё — чем-то затхлым, старым, словно смертью. — Что за гулянья? Почему нельзя выходить? Голос мой звучал чужим, сдавленным, будто кто-то сжимал мне горло своими ледяными пальцами. Лёша вздохнул. В его глазах промелькнуло что-то. Не просто усталость. Не просто раздражение. Страх. Настоящий, животный, первобытный. — Ты правда не понимаешь? Он резко дёрнул головой в сторону леса. Там, между чёрными, скрюченными стволами, уже клубилась тьма. Не просто отсутствие света — а что-то густое, живое, вязкое, словно сама ночь там была плотнее, тяжелее, насыщеннее.

И тут раздался вой.

Далеко, со стороны деревни.

Но не собачий.

Не волчий.

Не человеческий.

Что-то среднее.

Что-то неправильное.

Лёха вдруг побледнел ещё сильнее, если это вообще было возможно. Его пальцы впились в мой рукав так, что суставы побелели, а ногти оставили на ткани тёмные вмятины. — Уже начинается. — Прошептал он. Его голос дрожал, как осиновый лист на ветру. — Беги.

Я обернулся.

Между избами, в узком проходе, стояла фигура.

Высокая.

Худая.

Не женщина.

Не мужчина.

Просто силуэт.

Чёрный, как сама ночь.

Лицо закрыто тряпичным пологом, но я чувствовал — оно смотрит.

Оно качнулось в нашу сторону.

Лёха рванул меня за собой.

— БЕГИ, ГОВОРЮ!

Мы понеслись.

Тропинка петляла между избами, узкая, извилистая, словно специально запутывала, не давая выбраться. Окна были тёмными, будто вымершими. Ни огня, ни голосов, ни признаков жизни. Только наши шаги, тяжёлые, неровные. Только наше дыхание, хриплое, прерывистое. И вой. Он становился ближе. Что-то огромное, невидимое, шло за нами, дышало нам в спины, почти касалось плеч своими костлявыми пальцами. Лёша пинком распахнул калитку. Мы влетели внутрь, как ураган. Дверь захлопнулась с глухим стуком, и он тут же набросил на щеколду толстый железный прут, будто этого хлипкого заслона было достаточно, чтобы остановить то, что было снаружи. Его руки дрожали. — Что это было?! Я хрипел, прижимаясь к стене, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. Лёша не ответил. Он достал из-под рубахи мешочек с солью – старый, потрёпанный, зашитый грубыми нитками. Начал сыпать её у порога тонкой, неровной линией. Бормотал что-то под нос — слова, которые я не мог разобрать, но от которых по коже бежали мурашки. — Теперь молчи. — Прошипел он, глядя на меня.

В его взгляде был ужас.

Настоящий.

Животный.

— И не подходи к окну.

Снаружи что-то заскреблось.

Будто множество пальцев провели по стене.

Долгий.

Скрежещущий.

Звук.

Потом — тишина.

Густая, давящая, как одеяло.

Лёха поднял на меня глаза. — Теперь понимаешь, почему завтра нельзя выходить? — Он прошептал это так тихо, что я еле разобрал. Я кивнул. И тут завыл ветер. Но это был не просто ветер. Будто за окном засмеялись. Сотни голосов. Лёша пригнулся, его движения стали плавными, осторожными, словно он боялся спугнуть что-то невидимое за тонкой стеной избы. Каждый его шаг был обдуман, словно он ступал не по скрипучему полу, а по тонкому льду, готовому треснуть в любой момент. Его пальцы сжали моё плечо — не больно, но так, будто пытались вдавить меня в пол, сделать меньше, незаметнее, растворить в темноте. Он медленно, почти не дыша, подполз ближе, поставив себя между мной и окном. Его спина напряглась, плечи расправились — не для бегства, а как щит, как последняя преграда между мной и тем, что скреблось снаружи. В темноте я различал только его профиль: резкую линию скулы, стиснутые челюсти, глаза, в которых отражался тусклый свет от углей в печи — два крошечных алых уголька, горящих в кромешной тьме. — Что ты... — начал я, но он резко прижал ладонь мне к губам. Его кожа пахла дымом и солью. Снаружи скребущий звук повторился — ближе, будто *оно* теперь шаркало вдоль всей стены, ощупывая бревна, ища щель, слабое место. Что-то тяжелое и мокрое волочилось по земле, оставляя за собой влажный след. Пальцы Лёши дрогнули на моих губах. И вдруг — стук. Тихий, но чёткий. Как будто кто-то постучал изнутри печки. Я рванулся, но Лёша впился в меня, не отпуская. Его глаза расширились, зрачки поглотили весь свет. — Не шевелись. — его голос был едва слышен, но каждое слово прожигало меня, как раскалённая игла. А потом... Я проснулся. Сердце колотилось, как пойманная птица, лоб покрыл холодный пот. Комната была тихой, за окном — обычная ночь. Лёша спал на своей кровати, спокойно, глубоко.

Просто сон. Очередной кошмар.

Я закрыл глаза, пытаясь унять дрожь в пальцах. Я вжимался в подобие подушки, и пытался дышать глубже — медленно. Просто кошмар. Просто кошмар. Но слова рассыпались, едва коснувшись сознания. Проклятое место. Я лежал неподвижно, но тело не слушалось — каждый мускул был напряжён. Кожа покрылась липким холодным потом. В ушах стоял звон — то ли от тишины, то ли от адреналина, выброшенного в кровь этим чёртовым сном.

Лёша спит. Всё нормально. Никто не скребётся за стеной. Никто не стучит из печки.

Но чем сильнее я убеждал себя, тем отчетливее всплывали обрывки сна: Ладонь Лёши на моих губах, шершавая, с запахом дыма, тень за окном, которая двигалась не так, как должна двигаться тень, и этот стук. Не сверху, не сбоку, а изнутри — будто что-то пробивалось наружу из самой сердцевины дома. Я приоткрыл один глаз, боясь увидеть то же самое — тлеющие угли, мокрый след на подоконнике.

Но комната была тёмной и тихой.

Только...

Ветер?

Или...

Шёпот?

Я замер, прислушиваясь. Где-то за стеной, в щели между брёвнами, что-то шевелилось. Не мышь, не ветер — что-то большее.

Это не сон. Оно всё ещё здесь.

И тогда я понял:

Я не проснулся.

Я просто открыл глаза в другой кошмар.

Мне страшно.

Мне очень страшно.

Я не хочу это видеть. Не хочу слышать. Не хочу чувствовать, как эта тьма липнет к коже, как она заполняет лёгкие.

Я хочу домой.

Пожалуйста...

Пожалуйста, пусть это закончится. Пусть это всё окажется сном. Пусть я проснусь там, где нет этого скрежета за стеной, нет этого... оно дышит, оно близко, оно уже здесь.

ПОЖАЛУЙСТА.

Я не должен тут быть...

Нет, нет, нет, это ошибка, я не должен..

Я НЕ ХОЧУ ЭТОГО!

Дом... Мне нужно домой...

ПОЖАЛУЙСТА!

Там тепло. Там светло. Там нет этого — нет этого липкого ужаса, ползущего по спине, нет этого шепота из углов, нет этого..

Я ДОЛЖЕН БЫТЬ ДОМА!

Оно всё ещё там.

ПОЖАЛУЙСТА...

ЗАБЕРИТЕ МЕНЯ ОТСЮДА!

Я ХОЧУ ПРОСНУТЬСЯ!

...