Вернутся к фанфику
Strangle me
30 сентября 2025, 20:32 Когда первые лучи рассвета лишь едва касались горизонта, а степной воздух был чист и пронзительно свеж, лагерь ковбоев на пастбище уже бодрствовал. Пахло дымом от костра, сигаретами и тонкими нотками еще нетронутой росы. Кто-то забавлялся с гармошкой, пытаясь разбудить заспавшегося товарища.
У костра, который кто-то, похоже, поддерживал всю ночь, сидел Ганнибал. Его одежда, несмотря на проведенную под открытым небом ночь, выглядела безупречно, а волосы были небрежно растрепаны. Он точно не пытался привести себя в порядок… В осанке не наблюдалось и намека на усталость, лишь привычная, невозмутимая элегантность, которая так резко контрастировала с грязью других мужчин. В целом, общо, выглядел он так, будто провел ночь дома, а не сторожил скот чужого ранчо.
Ковбои Йеллоустоун бросали на него нередкие настороженные взгляды, не до конца понимая, что он тут забыл. С одной стороны, он чужак, городской франт. С другой — внес довольно большую лепту. Он спас Билла. Да и вообще стал единственным, кто уговорил Уилла отдохнуть. Он был здесь, предлагая помощь, что для Даттонов всегда имело вес. Он медленно завоевывал доверие.
С объезда вскоре вернулся Уилл. Как бы ему ни хотелось признавать, Ганнибал выполнил свою работу не хуже, чем он, несмотря на явное отсутствие опыта. Ни одна корова не пострадала — тут уж без сожалений. Уилл казался более бодрым, чем обычно, и это намекнуло на то, что он все-таки склонил ночью голову. По мере того, как он приближался, можно было заметить, что его лицо перестает быть таким смурным, как обычно, а тени под глазами становятся менее выраженными.
Заметив приближение Уилла, Ганнибал едва заметно выпрямился и вежливо улыбнулся. В его взгляде — ни насмешки, ни осуждения, лишь глубокое, знающее понимание, которое было только для них. Уилл отвернулся от его лица, но без явных признаков злобы.
Он спешился недалеко от костра, избегая прямого взгляда Ганнибала: глаза его метались по лагерю, по стаду, по чему угодно, чтобы только не остановиться на докторе.
— Все тихо, — наконец признал он, обращаясь к Ганнибалу, но тот смотрел чуть в сторону, на головы коров, мирно пасущихся вдалеке. Голос его был хриплым, как будто он не пользовался им целую вечность, или же в нем скрывалось слишком много невысказанного.
— Это хорошо, — исчерпывающе ответил Ганнибал. Нотка, проскользнувшая в его интонации, показалась игривой. Он встал и сделал шаг вперед, сокращая расстояние между ними, и протянул Грэму чашку с кофе. — Ты хорошо отдохнул?
Вопрос был прост, но глубок. Уилл ощутил неуместную неловкость, нахлынувшую на его лицо, когда он неуверенно взял кружку. Он сжал кулак, пытаясь подавить волну стыда и безликой, безопасной, усталой ярости.
— Ага, — процедил сквозь зубы, наконец посмотрев на Ганнибала. В его глазах мелькнула смесь отвращения и чего-то невыносимого, пугающего. Он хотел ударить Ганнибала, стереть с его лица эту спокойную, всезнающую улыбку.
Джон, подошедший к ним, прервал напряженную немую дуэль. Уилл превратился в картину — безучастную, но наблюдающую.
— Есть какие-нибудь новости? — спросил Ганнибал.
— Наши парни прочесали территорию дальше на запад. Нашли следы грузовика: похоже, они использовали его для вывоза мяса.
— Я уточню у своей коллеги, что ей удалось узнать. Если подтвердится, что это почерк «Бета», можно начать копать под них. Вероятно, если это они, такая провокация — их способ оказать давление, пока мы не достигнем соглашения по водному источнику.
Уилл забрал коня и резко дернул поводья, не дожидаясь ничьих приказов. Надо продолжать делать то, ради чего он существует — работать. Он рванул с места, и конь понесся прочь от лагеря, от единственной пары всезнающих глаз, от человека, который так бесповоротно вторгся в его жизнь.
А затем Ганнибал вернулся домой, вынашивая в голове новую идею.
***
Он не мог просто передать этот участок семье Даттон, даже если бы хотел. Джон, благодаря хитросплетениям законодательства и, возможно, предыдущим сделкам, уже достиг лимита по владению землей в своем округе, а любые попытки обойти это ограничение были бы встречены пристальным вниманием и юридическими баталиями. Да и Ганнибал не хотел. Он не хотел усиливать Джона Даттона, ему было безразлично, что с ним будет дальше. Он хотел усилить Уилла. Он хотел видеть Уилла свободным от тени отца, но связанным с ним самим. Напомнить ему, что он, Грэм, может быть куда опаснее семьи Даттон, а в симбиозе с ним, Лектером, и вовсе непобедим. Только для этого потребуется время. Уилл Грэм. Не часть Йеллоустоун, не смешное «младший сын семьи Даттон»… но хозяин своего собственного островка в Блэквуд-Вэлли, владелец земли, которая питает Йеллоустоун. Это был бы высший акт манипуляции: дать Уиллу свободу и независимость, о которой тот, возможно, даже не смел мечтать, но при этом навсегда связать его с собой. Когда, казалось, Уилл уже почти уверил себя, что пережитое превратилось в простой кошмар, который можно забыть, ему пришло приглашение от Ганнибала. Не через Алану, что было бы еще хуже, а через одного из наемных ковбоев Блу-Ридж-Гров, с непривычно формальным тоном: «Господин Лектер желает обсудить земельные вопросы, касающиеся общей границы». Какой идиотский способ пригласить его к себе. Он приехал на Блу-Ридж-Гров под вечер, когда закончил работу, когда сумерки начали сгущаться, когда все о нем забыли. Его не встретили у главного дома, как обычно, и Уилл, поправив шляпу, зашел сам, по памяти отыскав кабинет Ганнибала. Не прошло еще слишком много времени, чтобы он забыл, и даже если и так — Уилл, будучи незрячим, отыщет каждую комнату на ощупь. Он впитал в себя часть дома, как дом впитал его. Здесь было гораздо тише, чем в бараке и, разумеется, больше места. Никто не орал, не играл на гитаре, не бросал аркан, не танцевал и не прыгал, не пил пиво. Стояла абсолютная тишина. Преступление иметь такой большой дом… гробницу. Кабинет встретил его в конце холла элегантным, наполненным запахом дорогой кожи и старых книг — все, что так чуждо Уиллу. Хотя и не значит, что он этого не хотел — просто не смел мечтать. Ганнибал стоял у окна, глядя на тени, ползущие по полям, и ждал, когда Грэм зайдет. А он застрял в дверях, словно мальчишка, получивший двойку, и боялся пройти мимо отца. — Спасибо, что пришел — произнес Ганнибал, не оборачиваясь сразу. — У нас есть идея, которая может стать возможностью. Только тогда он повернулся. Шорох сапогов Уилла был неловкий. Ганнибал жестом указал на карту Глейшер-сити, разложенную на массивном дубовом столе. Уилл вошел, невольно напрягая сильные плечи. — Ты знаешь этот участок с источником на бывшем Блэквуд-Вэлли, — Лектер указал на крошечное пятно на карте, — жизненно важный пик для ранчо Йеллоустоун. И он принадлежит мне. Уилл изогнул брови, разведя руками. — И… Я пришел, чтобы ты похвастался? Он и сам прекрасно осознавал, что это была головная боль Джона Даттона, что участок, казалось бы, принадлежавший их земле по праву природы, теперь был в руках чужака. И Ганнибал, обещавший ничего с ним не делать, являлся препятствием. — «Бета Энтерпрайзис» ждет моего хода, — продолжил он, — они все еще хотят этот участок. И они знают, что Даттоны не могут купить больше земли, поэтому считают очевидным, что вскоре он окажется их. Он поднял взгляд, чтобы встретиться с Уиллом, но тот не дал. — Но им не запрещено владеть землей через доверенных лиц. Грэм прыснул, упираясь в стол. — Ты не доверенное лицо. Твои эфемерные желания бесят отца, потому что тебе никогда не нужно ничего материального. Здесь так не принято. Ганнибал сделал несколько шагов вокруг стола. — Я размышлял над тем, как наилучшим образом использовать этот актив. Подарить его Джону Даттону — рискованно, юридически сложно и, честно говоря, усилит власть, которую я не стремлюсь усиливать. Мои интересы лежат в развитии Блу-Ридж-Гров, и мне нужен надежный сосед, а не постоянная скрытая вражда, которую я чувствую от Даттонов. Он остановился прямо перед Уиллом. Не удержался и протянул руку, поправив его воротник. Уилл отпрянул, слушая. — Я не могу и не хочу передавать источник Блэквуд-Вэлли Даттонам. Но я могу и хочу передать его тебе, Уилл. Конечно, он не ожидал, что этот мужчина сразу падет ниц за такую щедрую идею, но и не ожидал, что она откровенно разозлит его. — Ты, черт возьми, издеваешься надо мной? — Ты — Грэм. Ты — человек, который может контролировать эту землю. Ты знаешь ее. И тебе она нужна. Твоя семья нуждается в ней, но формально, она будет твоей собственностью. Не принадлежащей ранчо Йеллоустоун, маленькой, однако твоей. Ганнибал замолк, наблюдая за образующимся торнадо на дне чужих уставших глаз. Это было не просто предложение земли: это было предложение новой идентичности. Своего рода начала суверенности. — Ты… хочешь, чтобы я отделился от Йеллоустоун? — голос Уилла был почти неслышен, в нем прозвучал беззащитный гнев и боль, но также и толика, самая крошечная толика завораживающей интриги и жажды. Стать хозяином своего участка земли. Своей воды. Своего места. Мысль опьяняла. — Я предлагаю тебе возможность стать хозяином, — выбрав его интонацию, сказал Ганнибал, словно читая его мысли. — Стать Грэмом, который владеет землей, необходимой для выживания Даттонов. Это не даст тебе небывалую власть, однако это станет началом. Ганнибал протянул руку и медленно, почти ласково, провел пальцем по участку на карте. — Но это означает, что ты должен сделать выбор. Ты будешь вечным сыном Джона Даттона или станешь самим собой? Хозяином своей судьбы, владеющим тем, что дает жизнь другим? И отрезающий ее, если хочет? Или тебе нужен совет отца? Лицо Уилла казалось побледневшим, покрытым пятнами. Он сжал кулаки, пока в его глазах полыхала смесь негодования и искушения. Предложение было настолько наглым, настолько манипулятивным, что оно перехватывало дыхание. Оно било прямо в его самое слабое место: его чувство принадлежности и одновременно скрытое стремление к независимости от властной тени отца. Это был не подарок, а завуалированная сделка с дьяволом, где цена — его лояльность. За это нельзя испытывать благодарность. — Ты… ты играешь со мной, — прорычал Уилл, полный слепой ненависти. — Я играю с возможностями, Уилл, — спокойно ответил Ганнибал, не отводя глаз. — Так как я верю в твой потенциал. Это то, что принадлежит тебе по праву, если ты осмелишься взять его. Это твой шанс. Докажи себе, что ты не цепной пес Джона Даттона. Он немного помолчал, но Уилл ничего не говорил. — Сколько лет они не замечали твою преданность? Уилл не мог больше оставаться в этом кабинете. Удушающая аура Ганнибала, его слова, проникающие в самые глубокие уголки души, как червь, и сама идея, которая была одновременно отвратительной и до боли притягательной, — все это давило на него. Не проронив больше ни слова, он резко развернулся и выскочил, не оглядываясь. Ему в самом деле стоило бежать от этого места. Дверь захлопнулась за ним, оставив Ганнибала одного в полумраке. Он снова вернулся к окну и посмотрел на ночь. На небе виднелись мерцающие звезды, единственные зрители его глубокого, холодного удовлетворения. Он не получил немедленного ответа, но он и не ждал его. Ганнибал снова посадил зерно, которое будет терзать душу Уилла, пока не прорастет в нечто новое; нечто, что навсегда изменит его. Теперь Уилл Грэм должен выбрать между своей семьей и своей судьбой, и Ганнибал уже знал, какой выбор, в конечном итоге, будет сделан. Потому что ты всегда стремишься сделать что-то сам.***
На рассвете, когда туман еще стелился над долинами, на порог дома Блу-Ридж-Гров ступил грязный сапог. Обычно тяжелая поступь казалась тихой, крадущейся. Ни единая дощечка не скрипела. Незваный гость незаметно миновал кухню, где Алана, зевая, готовила кофе с молоком, держа газету в свободной руке, и оказался в смежной комнате. Он застал Ганнибала в роскошной светлой гостиной, сидящего в глубоком кресле у панорамного окна. Он выглядел погруженным в какую-то книгу, а его голова была чуть запрокинута — так казалось со стороны, но стоило Уиллу подкрасться ближе, он понял, что Ганнибал задремал. Этот человек выглядел умиротворенным и совершенно беззащитным в своем идеальном шелковом халате, оголяющем часть груди. Солнце еще не взошло, но утренний свет падал на его лицо, смягчая обычно острые черты. Он был сонным, расслабленным, погруженным в свой мир. Кто знает, было ли там семейство Даттон, махинации с землями и пустое стойло в конюшне с шершавой стенкой? Уилл остановился рядом. Он впервые видел Ганнибала в таком состоянии — не идеального, не контролирующего, без этого прищура, а простого человека, спящего от усталости. Это зрелище на мгновение сбило его с толку. Но чувства, накопившиеся внутри, быстро взяли верх над мимолетным впечатлением. Он нарочно шагнул вперед чуть громче, и его тяжелые ковбойские сапоги стукнули на полу. Ганнибал поднял голову. Сон его всегда был чуток. Он вздрогнул от неожиданности, его глаза открылись, но он не шелохнулся, когда поднял взгляд на ковбоя. — Уилл, — произнес он голосом, чуть охрипшим ото сна, но все еще идеально контролируемым. — Какое необычное утро. Планируешь меня зарезать? Уилл не ответил и угрюмо хмыкнул. Его рука взметнулась в воздух, и аркан, до этого висевший на плече, с шипящим свистом развернулся. В следующее мгновение петля ловко накинулась на Ганнибала, на его грудь и руки, плотно прижимая их к телу. Уилл резко дернул, закрепляя узел, и Ганнибал, застигнутый врасплох, но не сопротивляющийся, был вырван из кресла резкой силой. — Признаться, меня и ранее прельщала идея попробовать ролевые игры, — спросонья он всегда был более саркастичен и ироничен. Он смотрел на Уилла, позволяя веревке стягивать себя, хотя действительно мог бы выбраться. — Замолчи, — приказал он без привычной ярости и потянул лассо, словно ведя пойманного зверя. Ганнибал, в своем шелковом халате, босиком, покорно последовал за ним. Он не сопротивлялся, гадая, что же будет дальше. Уилл вывел их из гостиной, и они прошли коридор. Алана удивленно изогнула брови и прижалась к стене с чашкой, не препятствуя Уиллу. — Доктор Лектер… — начала она с нарастающей паникой. — Я в порядке, Алана. Пожалуйста, собери документы в гостиной, я не успел их убрать, а Уилл сегодня безотлагателен. Смотря им вслед, Алана нервно отпила из чашки. Входная дверь хлопнула, и они оказались на улице — еще было холодно, халат не согревал, а голые ноги быстро продрогли. Однако это было лишь начало пути. Уилл крепко держал веревку, ведя Ганнибала по двору, затем через ворота, прочь от ранчо. Он сел на своего коня, а аркан, перекинутый через луку седла, потянул за собой Ганнибала. Фантом двинулся медленным шагом, и Ганнибал, словно пленник, был вынужден идти за ним босиком по холодной росе и камням, чувствуя, как халат развеевается на ветру. Он оставался невозмутим, даже когда они покинули пределы ранчо, и смотрел в спину Уилла, не отрываясь, с тем же глубоким, изучающим взглядом, который так сводил Грэма с ума. Он не оборачивался и ничего не говорил. В какие-то мгновение, когда Ганнибал спотыкался, он раздраженно размышлял, не стоит ли остановить эту интригующую, но все еще травмирующую прогулку. Вскоре Ганнибал понял, что Уилл вел его в чащу, где они когда-то ночевали под открытым небом. Место было уединенным, скрытым от глаз, окруженным высокими соснами, заглушенным шумом реки. Там, где когда-то они делили ночь, где Ганнибал впервые увидел обнаженного Уилла, теперь он был приведен как пленник. Уилл спешился резкими движениями. Он крепко держал конец веревки, не отпуская Ганнибала, как будто тот собирался бежать. — Я что-то не схватываю, зачем ты привел меня сюда? — спокойно спросил Ганнибал. Он не дрогнул, даже когда его босые ноги ступили на холодную, каменистую землю. — Чтобы ты понял, — наконец ответил Уилл, — каково это — быть в чужой власти. Чувствовать себя пойманным. Он резко дернул веревку, заставляя Ганнибала икнуть и податься вперед, снова спотыкаясь. — Ты думаешь, можешь манипулировать всеми? Пусть так. Но не мной. Думаешь, можешь играть со мной? Разделять меня с моей семьей?! Я покажу тебе, кто здесь охотник, а кто добыча, если никто до сих пор не показал тебе, принцесса. Добро пожаловать в Монтану, долбаный ты педик! Уилл крепче перехватил лассо и потянул Ганнибала к старой, поваленной сосне, что лежала посреди поляны, словно гигантский скелет. Его намерение было ясным: он собирался привязать Ганнибала, лишить его всякой возможности сопротивляться. Каждый его нерв звенел от напряжения, от смеси ненависти и жгучего, пугающего желания отомстить. Он хотел сломать Ганнибала, как он сломал его. Но Лектер, наблюдая за ним, лишь слегка изогнул губы в незаметной, понимающей улыбке. Это довольно творческий способ выплеснуть эмоции. Он знал, что Уилл ищет выхода, и он был готов дать ему этот выход, каким бы диким он ни был. Снова. В тот момент, когда Уилл почти закончил привязывать его, а халат Ганнибала, испачканный и слегка распахнутый, соскользнул с одного плеча, обнажая ключицу и часть груди, Ганнибал с завидным спокойствием улыбнулся. — Ради интереса, позволь узнать, — произнес он, скользнув по лицу Уилла глазами, затем опустил их к его рукам, занятым веревкой. — Почему ты спишь в бараке с остальными ковбоями? У твоего отца большой дом, и я уверен, для тебя всегда найдется место. Уилл застыл, раздумывая, не заткнуть ли ему и рот, а руки, уже готовые закрепить последний узел, опустились. Это был не вопрос о комфорте, а о его месте в семье, о его отчуждении, о той грани, которая всегда отделяла его от остальной части дома Даттонов. Так, по крайней мере, считал Ганнибал. — Где хочу, там и сплю, — пробормотал Уилл, подавляя обиду. Он снова резко дернул, закрепляя последний узел на крепком стволе сосны. Ганнибал не пытался сопротивляться. Уилл не оставит его умирать, так и бояться нечего. В момент, когда он закончил, халат Ганнибала окончательно соскользнул с его правого плеча, обнажая гладкую, неуместно безупречную кожу, очерчивая тонкий силуэт ключицы. Его левая нога, до этого скрытая тканью, теперь была обнажена, белая и стройная, резко контрастируя с грязными босыми ступнями. Уилл смотрел на него. В виде Ганнибала не было ни смущения, ни злости. Изучая Уилла заинтересованным прищуром, он вдруг осознал кое-что, позволил собственной соблазнительной искре задеть глаза Грэма. Она была холодной и расчетливой, но одновременно жгучей и притягательной. В ней читалось абсолютное, почти голодное наслаждение, вызванное сложившейся ситуацией — не унижением, а демонстрацией власти Уилла, его неловкой, но реализованной попытки контролировать. Ганнибал не сказал ни слова, но в воздухе как будто все равно звучало: «Ты раскрыл новую сторону своей дикости, и я абсолютно очарован. Продолжай. Я жду.» А сам размышлял, успеют ли они вернуться к завтраку… Это могло помешать сделать тот взгляд, в котором сквозило бы невысказанным вызовом, хищным блеском. Однако у него вышло заставить Уилла почувствовать одновременно триумф и глубокое беспокойство. Он ожидал чего угодно: страха, гнева, мольбы, но никак не его ледяной, страстной заинтересованности. Это сбивало с толку, но было… предсказуемо. Уилл почувствовал, как жар поднимается по его шее. Он привязал пленника, но пленник, казалось, все еще владел им. — Как вы поступите дальше, ковбой? — Ганнибал заелозил ногами, облокотился о дерево позади и открыл шею. — Оставите меня на съедение койотам? Такую, по-вашему, смерть заслужил долбаный педик? — Я что, черт возьми, шучу, по-твоему?! Ты думаешь, можешь влезть мне в голову, разбить мою семью, и я просто позволю тебе это? Он наклонился, вторгаясь в личное пространство Ганнибала. Уилл мог чувствовать тепло дыхания Лектера, тонкий, неуловимый приятный аромат, исходящий от его кожи — его не хватало, чтобы насладиться, но хватало, чтобы пристраститься, и хотелось больше, взатяг, до конца. Он видел каждую мельчайшую деталь его лица — едва заметную родинку у виска, безупречную бледность, раздражающее спокойствие, которое казалось почти богохульным. Ярость подталкивала его к действию, но что делать, когда твоя жертва не просто не сопротивляется, но и приглашает? Его взгляд так неаккуратно упал на обнаженную шею Ганнибала, на открытую уязвимость, которая на самом деле была демонстрацией абсолютного контроля. Он мог бы причинить боль. Он мог бы. Он собирался. Ему стоило пристрелить его еще тогда, в поле… Он схватил Ганнибала за шею — не сжимая, не причиняя боль, но крепко, властно, чтобы пальцы ощутили пульсацию под неправдоподобно нежной кожей мужчины. Отчаянная попытка утвердить доминирование над человеком, сидящим в томительном бездействии. Уилл наклонился и грубо поцеловал Ганнибала, отчего тот простонал. Он впечатался в его губы, раздражая щетиной выбритое лицо, чтобы осквернить, заставляя почувствовать себя грязным. Он стремился забрать весь воздух, искусать его, высосать жизнь, оторвать голову… столько всего и сразу! Жесткими и требовательными движениями языка Уилл добирался до самого мозга. Он так отчаянно пытался передать свою боль. Все, что знал сам, все, что еще не смог в себе расшифровать. Он хотел почувствовать, как Ганнибал сопротивляется, как ломается. Сделать уязвимым перед собой, не подозревая, что Лектер сделает по его прихоти даже самые грязные вещи. Для Ганнибала связывание стало настоящей пыткой: он не мог ответить. Он не отстранился, не сжался. Его губы, сначала наигранно пассивные, расслабились под натиском Уилла, дрогнули в ответ. Хотелось подразнить хотя бы в ответ на то, что заставил его идти босиком. Это была нежная, невыносимая податливость, не ощутимая в бешеном порыве со стороны ковбоя. В его глазах, которые оставались открытыми, отражались дикие, мечущиеся зрачки Уилла, и в их глубине, сквозь ледяное спокойствие, проглядывало чистое, холодное ликование. Думая, что он ломает Ганнибала, Уилл сам больше подчинялся собственным инстинктам, поддаваясь контролю, который Ганнибал так искусно навязывал с течением времени. Когда Уилл, задыхаясь, оторвался, его ритм вздохов был прерывистым, рот влажным, а лицо красным. Выражение Ганнибала осталось таким же спокойным, каким и было: только теперь еще и сытым. Лишь его губы слегка припухли, а раздраженная чужой щетиной щека порозовела. Он дьявольски щурился. Он снова победил и с довольной ухмылкой откинул голову, хватая воздух. Уилл придушил его не сильно, но в запале страсти забылся, и Ганнибал надеялся, что ему будет больно глотать, когда он вернется. Тишина, железная и наэлектризованная, повисла в воздухе, словно и природа была в ужасе. Уилл дрожал от невысказанных эмоций — ярости, замешательства, унижения и чего-то еще, что не смог показать. Грэм, задыхающийся, с красным лицом, отшатнулся от него, словно обжегся. Словно поцеловал труп. Ганнибал не сказал ни слова, позволяя Уиллу барахтаться в водовороте собственных сомнений. Его халат все еще был распахнутым, и этот вид, столь уязвимый и одновременно соблазнительный, сводил Уилла с ума. Ганнибал ничего не собирался менять, даже если бы мог. Он отвернулся, метнув взгляд на лесную поляну, словно искал путь к отступлению, к побегу от самого себя. Даже поверил на секунду, что сможет оставить Ганнибала здесь. Он чувствовал себя грязным, униженным, но вместе с тем, в глубине его нутра, пробудилось нечто, чего он не мог понять, и что пугало до дрожи. — Я не… такой. — Конечно. Он не мог просто оставить Ганнибала. Это было бы не по-Даттоновски и не по-Грэмовски даже в его самом безумном состоянии. Но и теперь оставаться здесь, наедине с тем, кто так безмолвно и бесповоротно завладел им, было невыносимо. Уилл повернулся обратно к Ганнибалу, упер руки в бока. В его позе читалась внутренняя борьба, и доктор видел, как Уилл принимает решение. Это не будет победой для него, но он попытается вернуть хоть какой-то контроль собственной жизни. Он быстро подошел, скованные движения были рваными. Он склонился над Ганнибалом, как будто ничего между ними не было, и засопел. — Этот участок, — прошептал Уилл. — Источник. Ты отдашь мне. Приказ, прозвучавший как вопрос. Попытка вернуть себе достоинство. Ганнибал приподнял бровь. — Ты готов принять это? — мягко спросил он. — И готов стать собственником Грэмом? Готов взять на себя новую ответственность? Уилл стиснул зубы. Он ненавидел вопросы, которые так обнажали его внутренние противоречия, а Ганнибал всегда задавал именно их. Он поддел ткань его халата кончиками указательного и среднего пальца, как будто на нем был не шелк, а мешок от картошки. — Когда я стану собственником, я начну с тебя. Превосходное чудовище. Ганнибал поборолся с желанием свести ноги. Руки затекли, но он не жаловался. — Просто отдай ее мне, — процедил Уилл. Ганнибал кивнул. — У меня никогда не было цели забрать твое, Уилл. Только дать. И я это сделаю. Но придется поставить кое-какое условие. Уилл мгновенно напрягся. — Ты не в том положении, чтобы выдвигать требования, — сдавая позиции, сказал он. Немного помолчал. — Ладно! Я слушаю. — Ты должен быть готов защищать ее, — произнес Ганнибал серьезнее, как будто он сидел в своем кабинете, идеально вылизанный. — Это будет твоя земля, Уилл. Защити ее от любых посягательств. И от «Бета Энтерпрайзис», и от любых других, кто посмеет заглянуть на то, что будет твоим. Я верю, ты справишься намного лучше, чем бывший владелец Блэквуд-Вэлли. В условии не было ничего необычного для ковбоя, но в интонации Ганнибала зародилось нечто большее — негласное требование силы, готовности к жестокости, которое Уилл, как Ганнибал знал, теперь был способен проявить. — И… — Ганнибал сделал паузу, его глаза скользнули по лицу Уилла, задерживаясь на его губах, а затем вернулись к глазам. — Ты приведешь меня в порядок. Не хочу жаловаться, но я немного замерз. Его «немного» было крайней степенью: Ганнибал дрожал. До этого его согревала только близость с Уиллом. Последняя просьба прозвучала как абсолютный вызов, как тонкое напоминание о его униженном положении. Она развивала их общую тайну — одну из немногих, которых, однако, становилось больше. Уилл посмотрел на Ганнибала, тяжело вздыхая. Он мог бы оставить его так, но… нет, не мог. Он привел его сюда, он отсюда и вытащит. Медленно, скрепя зубами, Уилл нагнулся и начал развязывать узлы. Его пальцы дрожали. Когда Ганнибал был освобожден, он слегка потянулся, словно только что проснулся. Кровь прилила к рукам, когда он размялся грациозными, неторопливыми движениями. Все еще избегая прямого взгляда, Уилл двинулся к своему коню. Он достал из переметной сумы флягу с водой и полотенце. Вернувшись к Ганнибалу, он протянул ему флягу. Тот принял ее, не отрывая взгляда от Уилла, и сделал глоток — поцелуй утолил эмоциональную жажду, но Ганнибал еще даже не пил кофе… Уилл смял полотенце, смочил его водой и, не глядя на доктора, наклонился, чтобы вытереть грязь и пыль с его босых ног. Это удивило Ганнибала, потому что он не имел в виду буквально привести его в порядок, но ничего не сказал. Каждое движение было торопливым, вынужденным, наполненным внутренней борьбой. Он чувствовал теплые, шершавые руки на своих ногах, пока каждая клетка в теле кричала от восторга. Если есть возможность позлорадствовать, почему бы и нет? Когда Уилл закончил, его рука непроизвольно двинулась выше, к испачканному халату, пытаясь пригладить его, вернуть хоть немного прежней безупречности, и даже тогда Уилл не упускал возможности сделать это чуть грубее, встряхивая. Его пальцы коснулись открытой груди, и Уилл ощутил тепло кожи, пульсацию сердца. Лектер едва не схватил его руку, чтобы прижать к себе. Он, не шевелясь, наблюдал за ним, преисполненный безмолвным торжеством. — Возвращаемся на ранчо? — наконец спросил Ганнибал, когда Уилл убрал руку от халата. Ковбой молча отвернулся. Он поднял аркан, свернул его, а затем, не говоря ни слова, направился к коню. Вместо того, чтобы оставить Ганнибала позади, он подвел Фантома ближе. Лектер заинтересованно взглянул на него. — Нужно особое приглашение, или что? — буркнул он угрюмо. — Забирайся, принцесса, я не собираюсь еще и дома мыть тебе ноги. Ганнибал оседлал на коня, пока Уилл держал поводья. Когда они вернутся, на ранчо уже наверняка будет оживленно: работники вернутся к своим обязанностям, заметят их и точно удивятся. Пойдут слухи. Чтобы окончательно посеять их, Уилл снял кожанку и бросил ее Ганнибалу, даже не смотря в его сторону. Лектера это тронуло, и он тихо усмехнулся. Во многих действиях Уилла не было необходимости, однако это казалось приятным. На обратном пути они молчали.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!