Вернутся к фанфику

Scold me

11 августа 2025, 16:25
      Воздух был наполнен запахом сена, навоза и легким запахом кожи. Изредка из стойл доносились всхрапывания лошадей. Редкая мошкара круговыми петлями лавировала на свету. Но что-то все равно было не так.       Работники покинули конюшню, как только разъяренный Уилл влетел через ворота и встал, будто грабитель, вошедший в кабак. Он схватил вилы и взялся за работу. Час упорного труда в забытье пролетел незаметно. Никто за ним не вернулся, — ну и ладно! Некогда ему болтать, дел невпроворот!       Ганнибал нарочно оставил его одного, позволив Уиллу отрезвиться. Иногда подобное уединение нужно было и ему самому. Он только закончил с обедом и снял фартук, когда Алана, съедавшая по зернышку граната, любопытно щурилась. — Может, мне пойти его проверить? — Не стоит, я сейчас сам за ним схожу.       Немного помолчав, она заговорщически улыбнулась. — И что, Диммонд прям так и сбежал?       Ганнибал вымыл руки и допустил почти неуместную ухмылку. — Уилл выглядел угрожающе. — Ну да, я бы тоже испугалась. Кое-кому стоило вести себя повежливее на чужой земле.       Она сложила горку ягодок на столе в тон своему маникюру. Желтоватая шелуха граната прилипла к пальцам. Ганнибал убежденно посмотрел в глаза рассеянной Аланы. — Он не стал бы грубить девушке. Уилл — человек высоких принципов. Даже если алмаз нашли в компосте, он все еще остается драгоценным камнем.        — Как скажете. Я оставлю документы на вашем столе. Если понадоблюсь, я буду у себя.       Ганнибал кивнул и проводил ее глазами. Уилл так и не вернулся. Пожалуй, даже для такого неудержимого и трудолюбивого ковбоя его не было слишком долго. Он не стал ждать еще нескольких минут: снял жилетку, прежде чем выйти на улицу, и отправился на поиски.       Небо порозовело. Двор выглядел так, будто по нему и мимо не проходил человеческий торнадо. В клумбе молча копался садовник, где-то у забора бродила лошадь. Ганнибал спросил мужчину, не видел ли он Уилла, и тот молча указал на конюшню. Пожалуй, нескольких часов работы ему вполне хватило бы на то, чтобы сделать из нее дворец. Но какова была вероятность, что его не пронзят вилами, как только он покажется на пороге?       Лектер вошел в расчищенное пространство и погладил нос фыркнувшего коня. Он назвал его Слобери, потому что животное постоянно слюнявило ему руку. Ганнибал услышал шум из одного из стойл — глухие шорохи, тяжелое дыхание. Он прошел дальше и увидел, что Уилл в пустом загоне, натянув шляпу на глаза, все еще яростно убирал стойло, как будто несколько часов бешеного темпа совершенно его не измотали. Он швырял вилы, толкал тачку, вымещая свою внутреннюю борьбу на тяжелой работе. Его лицо было искажено, а брови сведены в узел. По коже тек пот. — Уилл, — позвал Ганнибал, так как тот, судя по всему, даже не заметил его, погруженный в мысли и работу.       Уилл резко обернулся, застигнутый врасплох. Глаза у него были дикими и почти горели от бешенства. — Что? Черт… нечего тут шпионить! — Я не шпионю. Я пришел узнать, как у тебя дела, — Ганнибал сделал шаг навстречу и осмотрелся. — Просто супер! Не видишь, что я обожаю убирать дерьмо?       Уилл снова наклонился, в этот раз ниже. Ковбойская шляпа значительно помогала спрятать лицо. У него будто открылось второе дыхание. На руках уже образовались мозоли, ладони покраснели, и Ганнибал неестественно улыбнулся. — Твоя реакция на мистера Диммонда была довольно показательной. Я дал тебе время прийти в себя, но, вероятно, это не помогло. Физический труд не в силах забрать твое эмоциональное напряжение. — Хватит! Он просто меня выбесил, — Уилл швырнул вилы в сторону, они с грохотом ударились о стену. Он выпрямился, выравнивая дыхание, и стер пот над губой. — Эти ваши городские… — Не лги себе, Уилл, — голос Ганнибала стал ниже и заботливее. — Смею предположить, это было не раздражение от несхожести. Это была ревность.       Уилл замер. Слово повисло в воздухе, шершавое и заземленное, заставившее растеряться. Он посмотрел на Ганнибала, расхохотался и снова замолк. Он хотел отрицать. Хотел накричать, но он не смог, так и не найдя выхода во внезапном обвинении Лектера. Он чувствовал, как новая отвратительная и непривычная эмоция сжимает его изнутри, как червь. — Ты… да что ты что несешь вообще? — прорычал Уилл дрожащей интонацией. — Ты не мог вынести его присутствия. Его своевольности ко мне, — Ганнибал посмотрел на его руки. — Ты почувствовал угрозу. На своей территории. И вполне оправдано повел себя грубо.       Он наблюдал, как ярость, смешанная со смущением, вспыхнула в Уилле. Грэм не мог вынести его взгляда, слов и проницательности. Его дикий инстинкт, загнанный в угол, выбрал единственно доступный ему способ реакции, ведь словесной перепалки уже недоставало — физическое противостояние.       Резким, неожиданным движением Уилл шагнул к нему и схватил Ганнибала за воротник, да так, что он вздрогнул, и, с силой потянув, втащил его в стойло. Воздух стал тяжелым, а легкие не помещались в грудную клетку. Дверцу стойла Уилл пнул сапогом, и она захлопнулась. Любопытная лошадь напротив подняла уши.       Он придавил Ганнибала к деревянной и шершавой стене стойла. Их тела были напряжены, дыхание сбивалось в неравном ритме. Это было не самое приятное место, где оказывался Ганнибал в пылу страсти, однако выбирать не приходилось. Он не хотел спугнуть Уилла сейчас, когда он держал Ганнибала за плечи, дыша позади громко и рычаще, как запыхавшийся койот. Ганнибал не сопротивлялся: наконец он был полон пьянящего, торжествующего предвкушения. Наконец эта сила нашла выход именно в нем. — Что ты… что ты делаешь? — прохрипел Уилл, сильнее хватая его за руки, хотя Ганнибал и не вырывался, прижимаясь щекой к жесткой поверхности. От этого могли остаться царапины, и он бы сам хотел, но их постоянно окружали другие люди. Голос Уилла дрожал, но он не отстранился. Он отчаянно пытался найти ответ на то, что с ним происходит.       Ганнибал сглотнул: тело Уилла прижалось к нему, и он почувствовал, как Грэм, несмотря на смятение и затопившую его ярость, был тверд — следствие эмоционального возбуждения, которому не хватало изнурительной работы для полного высвобождения. Его бедра прижались к ягодицам Ганнибала, и между ними не осталось никакого расстояния. Лектер закусил губу, опасно покачнувшись. Он дождался того, ради чего так упорно культивировал эту породу.       Он криво улыбнулся, пытаясь убрать лицо от стены, но Уилл грубо пригвоздил его голову обратно, надавливая так, будто собирался расколоть, словно орех. — Я думаю, Уилл, — прошептал Ганнибал невнятным маслянистым голосом, — ты наконец-то начинаешь понимать, что именно ты чувствуешь.       Он не мог видеть, но знал, как перепугался Уилл, потому как зарычал в ответ глухое, утробное: — Заткнись! Заткнись! Заткнись-заткнись, ты…       Снова и снова, с каждым словом усиливая натиск, он прижимал Ганнибала все крепче к шершавой доске стойла, желая впечатать доктора в стену. Его руки, мощные и жилистые, сжимали Ганнибала, как безвольную подушку, не давая пошевелиться, вертя и ерзая, словно сам не мог понять, что же ему делать с этой невыносимой смесью ярости и неутоленного желания. В его глазах читалась почти безумная решимость — о, как Ганнибал жалел, что не мог ее увидеть! Он заерзал бедрами, поощряя, и Уилл, казалось, нашел зацепку, которая могла помочь отдаться подсказке инстинкта — доказать свою непокорность, свою неукротимость, доминирование.       Его тело, плотно прижатое к Ганнибалу, дрожало от возбуждения, которое он, кажется, даже не осознавал или не пытался контролировать. С той первобытной силой, пригвоздив Ганнибала грудью к холодной стене, Уилл одной рукой отпустил его, прижимая к спине ладонь, а другой, нетерпеливой и грубой, рванул за брюки. В оглушительной пустоте послышался сухой щелчок расстегнутого ремня, затем резкий звук молнии на ширинке. Мгновение — и брюки Ганнибала сползли вниз, обнажая плоть под тонкой тканью белья, совершенно не готового к такому бесцеремонному вторжению. Затем он нетерпеливо разобрался со своей ширинкой. Ганнибал повернул голову, все еще утыкаясь в стену, чтобы посмотреть на Грэма. — Нравится тебе такое, а?! Извращенец...       Уилл хотел перейти грань, вызвать реакцию, которую еще никто не видел. И у него оставался один из последних способов, потому что, черт возьми, Ганнибал проглатывал любую его выходку! Никто не был так снисходителен к нему! Должны быть границы, к которым он его не подпустит…       С почти торжествующим взглядом Уилл отпустил рубашку Ганнибала, а затем, подняв свою широкую, мозолистую ладонь, поднес к лицу Ганнибала, почти касаясь его губ. — Плюнь, — потребовал он, низким, требовательным голосом, не допускавшим возражений.       Приказ к абсолютному, унизительному подчинению, последний шаг в попытке вывести Ганнибала из себя, узнать, что скрывается за маской безупречного контроля. Глаза Уилла, дикие и горящие, были прикованы к его лицу, жадно впитывая каждый, даже самый незначительный, намек на внутреннюю борьбу.       Ганнибал, прижатый к твердым доскам стойла, ощущал и наслаждался жаром тела Уилла. Тяжесть его бедер и явное, неконтролируемое возбуждение, прижимающееся к его ягодицам — что могло быть желанней? Он заглянул в жестокие, мечущиеся глаза Уилла, слушая его ерзанья.       Это была та самая неуправляемая, инстинктивная, неконтролируемая сила, которую он так жаждал вырвать из Уилла. Его чудовище, его зверь был выпущен. И Ганнибал, дождавшийся этого момента, оказавшийся в эту минуту как раз кстати, был готов встретить его во всей его первородной ярости. Он докажет Уиллу, что у него нет границ, через которые он бы его не пропустил, что его собственная жажда куда более бездонна и опасна, чем любая дикость, которую мог бы предложить ковбой.       Штаны Ганнибала спали до колен, обнажая бедра и тонкую ткань белья. Ладонь Уилла, широкая и мозолистая, нависла перед его лицом, требуя унизительного подчинения. Но Ганнибал не спешил исполнять приказ. В его глазах не было ни страха, ни даже намека на сопротивление. Только холодное, расчетливое, почти хищное предвкушение.       Вместо того, чтобы плюнуть, Ганнибал медленно, с очевидным вызовом скользнул кончиком языка по центру грязной ладони Уилла. Не самое приятное и гигиеничное чувство, но это можно было перетерпеть ради него. Он был убежден, что интимное, влажное прикосновение, акт, который перевернул требование Уилла с ног на голову, побудит его действовать. Он одобрял.       И Уилл застыл. Резкий вдох, вырвался из груди, как будто его подстрелили. В синих глазах мелькнуло что-то среднее между шоком и усилившейся, почти болезненным гневом, смешанным с чем-то новым — замешательством, вызванным такой неожиданной, такой чувственной реакцией. Он ожидал сопротивления, но не полнейшей покорности. Ганнибал, ликуя, почувствовал, как мельчайшая дрожь пробежала по могучему телу ковбоя, и это задело его душу.       Хоть Уилл и был непокорен в своей импульсивности, но Ганнибал был непокорен в своей способности принимать и сублимировать эти качества. Он решил сыграть на правилах Уилла, но возвысить их, превратить грубую силу в нечто более глубокое.       Рычание Уилла перешло в отчаянный нечленораздельный хрип. Его пальцы, все еще сжимающие рубашку Ганнибала на спине, словно впились в ткань, а затем, ослабев, скользнули вниз, обхватывая его бедра. Эта смена хвата, от агрессивного контроля к более интимному, почти отчаянному объятию, вызвала приятный отклик. Уилл подался вперед, его бедра еще сильнее вжались в Ганнибала, и трение стало невыносимо откровенным. В воздухе стоял густой, терпкий запах сена, пота и возбуждения.       Ганнибал закрыл глаза и податливо прогнулся в пояснице, позволяя Уиллу толкнуть себя глубже в стену стойла. Он уперся в нее руками, не сопротивляясь, позволяя ковбою надругаться над ним. Он чувствовал, как Уилл борется не только с ним, но и с самим собой, со своим собственным смущением и желанием. — Покажи мне все, Уилл, — призывал Ганнибал, чувствуя, как пульсирующая энергия члена Уилла передается ему через каждое непрямое прикосновение.       Уилл потерял всякий остаток самообладания. Он двинул бедрами — резко, неловко, нетерпеливо и жаждуще. Он терся, давил, словно пытаясь выжечь это невыносимое напряжение, это новое, пугающее чувство, которое Ганнибал так долго и упрямо в нем будил.       Ганнибал позволил. Разумеется, он ведь и так позволил бы ему все. Он ощущал, как грубый контакт сквозь ткань белья становился все более интенсивным, как жар проникал сквозь слой нижнего белья. Стоны, низкие и нечленораздельные, срывались с губ Уилла, тонули в похрустывании сена под ногами и собственном тяжелом дыхании. Это был звук животного, пойманного в ловушку, борющегося с силой, которую не мог понять и — тем более — контролировать. Возбуждающий звук.       Ганнибал наблюдал за искаженным от напряжения лицом Уилла, за его дрожащими руками, за тем, как его плечи бились в конвульсиях от нереализованного желания. Когда Уилл, почти теряя равновесие, судорожно вжал его в стену, пытаясь найти хоть какую-то опору, Ганнибал слегка приподнял бедра, едва заметно, но безошибочно отвечая на настойчивость. И когда Уилл издал низкий, отчаянный рык, Ганнибал позволил слабому стону сорваться с собственных губ — от тонкого, холодного удовольствия видеть, как Уилл полностью отдается своей собственной жажде, не осознавая, что Ганнибал ведет его.       Уилл думал, что он доминирует, что он ломает Ганнибала, но на самом деле Ганнибал лишь направлял его, позволяя пройти через эту эмоциональную и физическую бурю. Он позволил Уиллу пройти через себя. Он отдался этому бешеному потоку, ища в нем ключи к глубинам души Уилла. Потому что он отчаянно желал этого зверя.       Наконец, с резким, почти судорожным вздохом, бедра Уилла сотряслись. Он обмяк, едва дыша, и его голова уткнулась в центр спины Ганнибала, тяжелая и обессиленная. Влага на пояснице впиталась в натянутое от собственного члена нижнее белье Ганнибала. Дыхание Уилла было прерывистым, горячим, когда он выдыхал в спину: в нем смешались облегчение и глубокое замешательство. Буря нашла выход и превратилась в легкий штиль.       Ганнибал не двигался, хотя у него затекла спина: придет время, и Уилл постепенно осознает произошедшее. В глазах ковбоя, когда он наконец поднял их, чтобы встретиться с Ганнибалом, читались пьяное смятение, ужас и, возможно, даже зарождающееся осознание того, что он совершил.       Ганнибал в ответ улыбнулся озорной улыбкой, не оттолкнул его. Напротив: когда он отстранился от стены, слегка обескураженный ориентацией в пространстве, он нежно обхватил Уилла за плечи, поддерживая его ослабевшее тело. Эта тихая ласка после ответной агрессии была самым мощным оружием Ганнибала, закрепляющая невидимые цепи, которые он наконец набросил на Уилла.

***

      Следующие пару дней Уилл был невидим. Он исчез с Блу-Ридж-Гров, не сказав ни слова, и Алана удивилась: она считала, что все наладилось. Ганнибал не искал его. Он знал, что Уиллу нужно время, чтобы переварить произошедшее, чтобы бороться с новым, отвратительным и одновременно притягательным опытом. Блу-Ридж-Гров продолжало свою жизнь, Алана занималась работой. И только Ганнибал знал о невидимой, но прочной связи, которая теперь соединяла его с ковбоем. Это нельзя было отрицать, но он еще мог скрывать.       Уилл предпочел пробыть в лимбе. Он не вернулся сразу на Йеллоустоун, вместо этого скитаясь по окраинам, ища убежища в одиночестве дикой природы, которая всегда была его единственной отдушиной: там ничего не выведет его из себя, кроме собственных размышлений. Но теперь даже ветер, шепчущий в степи, казался наполненным голосом Ганнибала, а когда он смотрел на свои руки, это вызывало фантомные ощущения того, что произошло в конюшне. Стыд, ярость, смущение — все горело в нем, смешиваясь с необъяснимой, пугающей тягой, которая отказывалась уходить. Отец давал ему наставления, не единожды повторял, что перед выбором нужно хорошенько подумать. Уилл сделал выбор, теперь он мог только пожинать плоды.       Он ненавидел Ганнибала за то, что тот вывел это глубинное существо из него, но еще больше он ненавидел себя за то, что позволил этому случиться.       Когда он наконец решился вернуться на Йеллоустоун, то выглядел изможденным, словно бродяга. Его одежда казалась помятой, глаза — красными от недосыпа, а обычно жесткие черты лица напряженными. Он вернулся к дому Даттонов и увидел отца, стоящего на крыльце с непроницаемым выражением лица. Он ждал сына.       Хоть он и не был человеком многословным, а общение с ним строилось на взглядах, жестах и невысказанных ожиданиях, он наблюдал за Уиллом с промелькнувшей в глазах нежностью. Грэм, казалось, колебался, не зная, как ему встретить отца. Но его взгляд ему понравился — он всю жизнь гнался за ним. За ответным доверием и лаской.       Джон оценивающе оглядел сына. Он заметил следы внутренней борьбы, потому что сам однажды проходил через это, но также чувствовал и нечто новое — изменившуюся остроту в глазах Уилла, которую он не мог объяснить. Это была не просто усталость, а некий отпечаток, который делал Уилла одновременно более опасным и уязвимым. Покорным. Джон удивился: что такого Лектер с ним сделал, что так изменило его сына? — Лошади в загоне нуждаются в выгуле, — продолжил он мирно. — Отдохни, а вечером будешь на пастбище. Стадо пора перемещать.       Ни нотаций, ни упреков — негласная отмена наказания. Уилл вернется к своим обязанностям. Знак, что он и не был изгоем семьи, что ему возвращено его место. Для Джона лучшего способа показать прощение не существовало. Работа была искуплением, возвращение к труду — доказательством лояльности.       Уилл ощутил, как почти физическое напряжение, которое сковывало его последние дни, немного ослабло. Он был дома. Среди привычных запахов, привычных задач. Это было спасением. Он кивнул, почтительно и быстро, впервые за долгое время чувствуя себя частью чего-то большего.       Однако, когда он позже, сменив рабочую одежду, седлал Фантома в конюшне, его глаза задержались на участке земли, который виднелся в пламенном воздухе — на ранчо Блу-Ридж-Гров. Даже на расстоянии он чувствовал присутствие того, кто так бесповоротно изменил его. Он вернулся на Йеллоустоун, его наказание было снято, но арканы, наброшенные Ганнибалом, стали невидимыми, и их тяжесть ощущалась в душе Уилла, будто он - дикий мустанг, которого они с братом отловили в степи. Он вернулся в свой мир, но часть его навсегда осталась в том темном стойле, в руках человека, который безмолвно завладел им, несмотря на собственную активную роль.

***

      Следующие пару дней для Уилла были адом на земле, даже посреди привычного, спасительного ритма каторги Йеллоустоун. Он пытался утопить воспоминания в физическом труде, работая до изнеможения, до боли в мышцах, которая, как он надеялся, заглушит фантомный жар и жгучий стыд, чтобы по возвращении в барак сразу уснуть и ни о чем не думать. Но стоило ему закрыть глаза, лежа на старой койке, как перед мысленным взором вставала темная конюшня. Он чувствовал физический запах сена и податливость чужого тела. Стыд и ярость боролись внутри него с необъяснимым, пугающим возбуждением, которое отказывалось отпускать.       Уилл вернулся к работе, к привычному распорядку, который хоть на время отвлекал от внутренних демонов. Наказание было снято, но собственное чувство вины и странное, почти болезненное влечение к Ганнибалу остались.       На рассвете после третьего дня с момента возвращения домой, когда солнце еще только начинало пробиваться сквозь горные вершины, Уилл выехал на патрулирование дальних пастбищ. Его конь шел медленно, сонно. Воспаленный мозг цеплялся за реальность: он изучал коров, пасущихся на окраинах их границ, и натягивал поводья, отгоняя скачущих телят с бирками.       Вдруг рев встревоженной скотины пронесся над стадом. Он пришпорил коня, надеясь не наткнуться на нечто тревожное, но заранее готовясь к худшему. Воздух был чист и холоден, пропитан запахом трав и влажной земли, но теперь в нем витал еще и острый, железный привкус опасности. На краю большого выпаса, среди кажущегося нетронутым ландшафта, Уилл обнаружил несколько туш коров, разделанных грубо и торопливо, но достаточно умело, чтобы забрать не лучшие куски мяса, а что-то бесполезное, за что на рынке точно не дали бы и цента — насмешка. Это было не дело волков, однако в голове Уилла невольно зародилось воспоминание от слов Ганнибала: иногда люди хуже диких зверей. Ранчо Йеллоустоун подверглось нападению.       Он оставил самобичевания, им на замену пришла отрезвляющая ярость. Та самая, что кипела в жилах любого Даттона при угрозе их земле, их наследию, и та, что передалась ему вместе с принятием в эту семью. Он спешился, сжал кулаки. Грубый порез на проволочном заборе подтверждал, что это был продуманный акт. Хорошо, что коровы еще не вышли, однако пересчитать придется. Он быстро связал проволоку, не обращая внимания на порезы, и, не теряя ни минуты, развернул коня. Он помчался обратно к главному дому: сердце билось в унисон со стуком копыт. Кто бы ни был этот зверь, он ответит даже за малейший волос с его скота. Воздух наполнился напряжением ожидания.

***

      Новость о нападении на скот Йеллоустоун достигла Блу-Ридж-Гров уже к полудню. Сообщение принес один из наездников Даттонов, следуя соглашению о сотрудничестве против «Бета Энтерпрайзис» — ему послали не Уилла. Ганнибал сомневался, что это дело рук «Бета», однако не списывал их со счетов — он не сталкивался с ними лично. Но если он окажет посильную поддержку Даттонам, он заставит «Бета», словно яростного быка, сменить курс на него. Их попытки дестабилизировать Даттонов и проверить границы нового альянса подождут. Компания рискнет сунуться к Ганнибалу, не подозревая, каким ядом обладает эта змея.       Он повернулся к Алане, готовой к распоряжениям. — Свяжись с нашими источниками в «Бета Энтерпрайзис». Мне нужны любые сведения об их недавней активности. — Доказательство для семьи Даттон? — уточнила она. Они не открывали им полной картины. Ганнибал кивнул. — Я отправляюсь на Йеллоустоун. Если понадоблюсь, вызывай по рации. У них плохо ловит связь.       Алана приступила к выполнению поручений. Она догадывалась, что Ганнибал не упустит возможности использовать кризис семьи в своих целях, но при этом выступить активным помощником.       Был жаркий день, насыщенный душным запахом с прерий. Поля заметно пожелтели. Перед осенью они станут почти коричневыми и продержатся так до первых снегов. Наверняка и зима в Монтане была уникальная: снег усеивал леса, горы и холмы, и в степи можно было разглядеть волков, забредших к людям в поисках еды.       Прибыв на ранчо, Ганнибал был встречен настороженным молчанием: Даттоны только что вернулись с пастбища вместе с шерифом. Его машина стояла почти у самого крыльца. Джон собирался выжать все из этого расследования. Он стоял во дворе в компании Уилла и бригадира по работе с ковбоями, и раздавал указания: ночью они снова выйдут на дежурство и будут стеречь скот. Лицо Джона выглядело непривычно красным, будто выточенным из дерева. Атмосфера наэлектризовалась напряжением, каждый ковбой казался заведенным. Ганнибал, излучавший безупречное спокойствие, ощущался инородным элементом, но в то же время его присутствие было ожидаемым, по крайней мере, для старшего Даттона. — Джон, — произнес Ганнибал, поравнявшись с ним, когда он оставил мужчин за забором. — Я приехал предложить свою помощь.       Джон лишь коротко кивнул. Как бы он ни был обязан ему в силу многих обстоятельств, он не мог скрыть скептицизма в голосе и прищуре хищных глаз. — Мы сами разберемся со своими проблемами, доктор.       Это не звучало грубо, скорее устало. Он был настроен критично относительно Ганнибала, однако все же он не проявлял открытого недоверия. — Я не сомневаюсь, — мягко ответил Лектер, когда его взгляд скользнул по лицам ковбоев, останавливаясь на одном: на том, который изо всех сил старался избежать с ним зрительного контакта.       Уилл стоял чуть поодаль, напряженный и одинокий, а глаза, несмотря на попытки отвернуться, все равно то и дело цеплялись за фигуру Ганнибала. Ярость в них теперь смешивалась с чем-то новым — почти животным беспокойством, словно он уже не знал, как себя вести и устал от собственной язвительности. Его руки были сжаты в кулаки: он будто душил Лектера в своих фантазиях. Ганнибал видел, что он был готов в любой момент сорваться и броситься куда-то. Наутек или в бой. С ним или с виновниками смерти коров — не важно.       Ганнибал улыбнулся ему одной стороной лица, делая вид, что не замечает внутреннего смятения Уилла, и подмигнул. Растерявшись, ковбой угрюмо сдвинул брови и отвернулся. — Возможно, я могу предложить вам своих людей. У меня нет скота, однако я нанял их, чтобы они помогали управиться со всем этим добром.       Джон осознанно кивнул. — У вас есть наводки? — Моя помощница как раз сейчас этим занимается. Не волнуйтесь, Джон, я предоставлю вам необходимые сведения сразу, как нам самим что-то будет известно.       В конце концов, вовремя принять необходимую помощь тоже нужно уметь. Ганнибал прикинул, сколько людей может дать в это полевое путешествие.       Он попытался отыскать Уилла: он контролировал пересчет коров, сидя верхом на загоне. По другую сторону сидела Эбигейл: она уж была более сосредоточена. Так было проще наблюдать. Ганнибал подошел к нему, ненавязчиво становясь рядом, и почувствовал, что до этого сосредоточенный взгляд Уилла стал рассеянным: он смотрел на стадо, словно на волны в море. Был ли он когда-нибудь на море или всю жизнь посвятил себя работе?       Уилл опустил голову, наконец ответив Ганнибалу глазами. В них читалось не только отвращение, но и нечто другое — смутное, пугающее признание. Он пытался сопротивляться, но его жажда физического контакта, его собственная недавняя слабость — все это привязывало к Ганнибалу больше, чем он ожидал. Он был зол, но и бессилен. — Как думаешь, сможешь справиться с еще десятком ковбоев? — миролюбиво спросил Ганнибал, глядя на коров.       Уилл прыснул. Как будто так всегда и было. Он не смог справиться с ним, с Ганнибалом, в одиночку. Конечно, он сдюжит руководство и над двумя, и над тремя десятками бывших зеков. Конечно, сдюжит и с диким мустангом, и разъяренным быком. Даже с Аланой.       Но не с ним. Пойманный однажды, он уже не станет прежним. — Пересчитайте всех и найдите тела тех, кого не хватило, — бросил Джон, прерывая напряженный разговор. Он, конечно, заметил что-то странное между ними, но их драма была меньшей его проблемой.       Уилл ухватился за это разрешение как за спасательный круг. Он мгновенно отвернулся от Ганнибала, спрыгнул с забора и направился к своему коню. Его походка была резкой. Он снова хотел лишь одного — броситься прочь, чтобы заглушить все мысли, все ощущения, которые так бесповоротно в нем пробудил Ганнибал.       Лектер наблюдал, как Уилл вскакивает на коня и срывается с места вместе с остальными ковбоями, уносясь прочь в клубах пыли. Взгляд Ганнибала задержался на его удаляющейся фигуре, и едва заметная, предвкушающая улыбка тронула его губы. Война за землю только начиналась, но для него это была лишь очередная арена для наблюдений.

***

      Ночь тихо падала на глейшерские пастбища. Звездное небо раскинулось над головой необъятным черным куполом, лишь кое-где прерываемым зубчатыми силуэтами далеких гор и деревьев. Воздух был холоден и прозрачен, наполнен запахом свежескошенной травы и земли, а также густым духом многочисленного стада, что спокойно паслось на обширном поле — оно чувствовало защиту. Уилл, сидя в седле, вырисовывался неотъемлемой частью стада, желая слиться с ним. Он объезжал его по периметру, взглядом, острым даже в темноте, прочесывая горизонт. Выискивая малейшие признаки опасности. Его напряжение было почти осязаемым. Не закончится этот август засыпающей тишиной, не наступит спокойная осень.       Остальные ковбои, несколько крепких мужчин из Йеллоустоун, распределились по другим сторонам пастбища, сменяя друг друга каждые несколько часов. Но Уилл уходить не собирался. Он не чувствовал усталости, сонливости — только жгучую потребность быть здесь, защищать то, что принадлежало его семье. Он был готов дежурить всю ночь, игнорируя холод и необходимость отдыха. Он даже не появлялся в лагере, разбитом неподалеку, чтобы узнать, что прибыла помощь: Ганнибал и несколько его собственных, нанятых для Блу-Ридж-Гров, мужчин. Только видел издалека тлеющие огни костров.       Лектер долго бродил по лагерю, ища Уилла, когда узнал, что он отказался от отдыха. Это его впечатлило, но он не мог остаться в стороне — Ганнибал и не ожидал меньшего от Грэма. Он прекрасно осознавал его степень упрямства и чувства долга, а также стремление заглушить внутренние сомнения. Но его интересы лежали глубже, чем просто помощь в охране скота. Ему нужен был Уилл. Его зверь.       Оставив ковбоев в лагере, Ганнибал взял йелоустоунского коня Фиеста и, направляемый чувством, а не прямым знанием, отправился на поиски Уилла вдоль стада. Он старался двигаться медленно, чтобы его силуэт сливался с темнотой и не пугал животных. Наконец, вдали от огней, он увидел одинокую фигуру в седле, замершую на фоне мерцающего ночного неба, словно страж древних времен. Уилл был восхитителен в своем облике хранителя.       Подойдя ближе, Ганнибал спешился. Шум его шагов по сухой траве был едва слышен, но Уилл, чьи чувства и без того были обострены до предела, мгновенно повернул голову и наблюдал. — Что ты здесь забыл? — глухо спросил он. В этом вопросе смешались многочасовая усталость и нескрываемое раздражение. Не на него — просто. — Помогаю, — спокойно ответил Ганнибал. Мягко и решительно. Он подошел ближе, останавливаясь в нескольких шагах от Уилла, и посмотрел вверх. В тусклом свете звезд он мог различить напряжение в фигуре ковбоя, тени над его бровями. — Мне сказали, ты не появлялся в лагере. Не ел, не спал. Я не могу проигнорировать это, как доктор.       Уилл лишь фыркнул. — Я вернусь, когда решу. Это мой долг. — Долг, — повторил Ганнибал, словно пробуя слово на вкус. — Или побег? Сомневаюсь, что ты принесешь им много пользы, если уснешь в седле. Ты прячешься в работе от того, что произошло?       При этих словах Уилл вздрогнул, его тело мгновенно напряглось. Он спрыгнул с коня, и его глаза метнулись к Ганнибалу. В них вспыхнула ярость, видимая даже в темноте, и он гневно зашипел, как будто их могли услышать. — Не смей! Больше никогда! Я позволил себе эту слабость… и это никогда больше не повторится! — Ты пытаешься заглушить то, что я в тебе пробудил. Но это бесполезно. Тебе нужна не просто работа, Уилл. Тебе нужен покой. И я могу дать его.       Это прозвучало двусмысленно. Он сделал шаг ближе. Уилл смотрел ему прямо в лицо, твердый, как вековая секвойя. Пышущий угрюмостью, он молчал. Ганнибал приблизился к его лицу, вдыхая запах: адреналин, пот, кожа, чужой оседлый запах табака. — Ты не можешь нести весь груз на себе. Твоя семья нуждается в тебе отдохнувшем, сильном. Я здесь, чтобы помочь. Доверься мне.       Уилл заколебался. Его глаза метались между спокойным, уверенным лицом Ганнибала и бескрайним ночным полем. Он боролся с необходимостью: гордость, гнев и изнеможение. Он не хотел сдаваться, не хотел признавать свою слабость перед тем, кто так глубоко проник в его голову. Но слова Ганнибала, сказанные с такой уверенностью, заботой, убеждением, не могли не повлиять на с трудом принятое решение. Он действительно устал, и этот невыносимый внутренний конфликт истощал его сильнее, чем любая физическая нагрузка. — Ты… ты не сможешь… ты понятия не имеешь… — начал Уилл, но звучал неуверенно. — Смогу, — перебил Ганнибал твердо — когда Уилл не сможет быть таким, Лектер будет твердым для них обоих. — Я останусь. Я буду сторожить твое стадо.       Наступила долгая, напряженная тишина. Уилл смотрел на Ганнибала, пытаясь найти в его лице хоть какой-то подвох, но читал лишь спокойную, непоколебимую уверенность. Он знал, что Ганнибал не отступит, и все же молчал, не решаясь, как и его отец в минуты уязвимости. — Если с твоей стороны я не досчитаюсь хоть одной коровы, я сам лично тебя распотрошу и сожру живьем, — пообещал Уилл. Это прозвучало так, что Ганнибал в ту же секунду захотел избавиться, по крайней мере, от двух бычков.       Он слегка кивнул. — Я обещаю, Уилл. Иди спать. Я позабочусь обо всем.       В конце концов, Уилл сломался. Изнеможение взяло верх. Или, быть может, нечто иное — осознание, что этот человек, хоть и пугал его, был единственным, кто видел его насквозь и предлагал выход. Он кивнул, немного опустил плечи, запрыгнул на коня и медленно побрел в сторону лагеря.       Ганнибал наблюдал за его удаляющейся фигурой до тех пор, пока она не растворилась в темноте. Затем он повернулся к стаду. Он остался один в бескрайнем поле, под огромным ночным небом, сторожа чужой скот. Уилл доверил ему свою работу, свою главную ценность, свою ответственность, которая была для него дороже любого богатства. И Ганнибал, оставшийся под звездами, вдыхая запахи земли и животных, знал, что нити влюбленности крепко сплетаются вокруг сердца его ковбоя.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!