Шоу должно продолжаться.

Вы хотите, чтобы я был честным, но не прямолинейным. Эмоциональным, но не драматизирующим. Сильным, но не жёстким. Проблема в том, что я — не кастомный персонаж.

Тайгер, неэкранный контент с побочками.

෴

Шум стоял, как в аэропорту в сезон отпусков. Сцена третьего дня — самое насыщенное утро. Координаторы бегали, проверяя свет и позиции камер, режиссёр кричал с галёрки, как будто микрофон не для звука, а чтобы голос порвать. Чонгук стоит в стороне, чуть поодаль от мониторов. Он не ест — уже сутки. Желудок свело, во рту кисло. Кофе больше не бодрит, просто дрожит в руках. Перед ним — распечатки. Целый список рекомендаций для жюри: «говорите вдохновляюще», «используйте эмпатию», «если критика — то пёстрая, но не чересчур». Список сверстан как меню в сети кафе: стандарт, сахар, безопасно. И он должен это передать Тэхёну. Но тот даже не взглянул на лист. — У тебя есть ламинированные советы, что мне чувствовать? — сказал он с привычной хрипотцой. Словно пнул. Улыбнулся. Бросил взгляд мимо — не на Чонгука, а сквозь. Это был он. Тайгер. Цельный, дерзкий, игривый. В синем костюме, в остром макияже. Вся студия гудела, когда он вошёл, как под струю переменного тока. Чонгук ощутил — нет, не раздражение. Липкую злость. Тайгер пришёл в кадр, как будто не лежал в гримёрке сопливым куском мяса. Как будто не был тем, кто смотрел в одну точку, проглотив таблетки, о которых менеджер до сих пор не мог думать без тошноты. И вот он снова Тайгер. Слишком Тайгер. Грациозный, колючий, нужный камере. И в этой грации — предательство. Ложь. Он наблюдает, как тот делает знакомую усмешку. Фанаты назвали бы её фирменной. Он отпускает комментарий участнику: — Малыш, ты забыл душу дома. Вернись, найди, и приходи завтра. Все смеются. Чонгук слышит, как сзади фыркает продюсер: — Он всё ещё шикарен, чёрт возьми. Картинка держится. Но внутри Чонгука всё режет. Он шикарен? Серьёзно? Это же кукла. Это пластик. Чон считал, что знает, кто такой Ким Тэхён. Он верил, что тот — сам себе хозяин. А если нет? Сцена продолжается. Девушка танцует под его трек. Тайгер смотрит на неё, щурится, потом говорит: — Смело. Почти нагло. Но голос… слишком аккуратный. Надо разбиться, чтобы быть интересной. Слова звучат как похвала, но лицо у него отстранённое. Как будто на автомате. И Чонгук, впившись взглядом, впервые замечает в чужом образе столько фальши. Он не понимает, что чувствует. Злость — да. Стыд — тоже. Потому что он ненавидел Тэхёна — и, возможно, всё это время ненавидел за неправду, которую сам придумал. Тэхён был тем, кем Чонгук хотел его видеть. Высокомерный ублюдок, идеальная мишень. Модель с функцией «плевать на всё». Он был… таким же, как те, кто давил Джиын. Такими он их и видел. Хищники. Красивые, уверенные, жестокие. Такие не испытывают боль, такие просто поддерживают структуру. А теперь… он больше не знает, кто Тэхён. А что если это всё, как сценическая ухмылка Джиын? Что, если он не выбирал эту синюю копну, а ему её нарисовали? Что, если его «дерзость» написана копирайтером? Что, если он не сильный, а просто согнулся по правилам? Мысль рвёт в груди крюком. Тэхён кидает очередную искру — комментирует неудачный выход участника: — Было громко. А дальше? Крик — не эмоция. Это просто звук. У меня тоже есть голос. Но я не кричу. Оператор хмыкнул. Публика взбудоражена. Тайгер выдает заголовки, как пулемёт. Но Чонгук видит: у него на шее пульс, и пальцы дрожат, когда он двигает планшет. Он бежит по краю. А все думают — это стиль. Они тоже думали, что Джиын была сильная. Улыбалась, выступала, обнимала. До последнего. Тэхён уходит на перерыв, и Чонгук пытается его поймать: — Нам нужно поговорить. — Сейчас занят, — даже не смотрит. — Слушай. Мне нужно понять, ты… — Чонгук, не сейчас, — спокойно, как нож. И убегает вглубь студии. Он избегает. Ускользает. Снова — в образ. В персонажа. И Чонгук, вжимаясь в холодный пластик стены коридора, выдыхает. Он думает, что Тэхён боится. Так же, как она боялась. Так же, как Чонгук боялся. Только раньше он думал, что Тайгер другой. Позже, когда кто-то из редакторов говорит: — Он слишком честен. Слишком мрачен. Он не даёт цитат. Надо менять подход. — Ну и что? — шепчет Чонгук, еле дыша. — Это не документалка. У нас шоу. Люди платят за драму. И это становится последней каплей. В ушах звон. В груди — пустота. Он хочет ударить кого-то. Или сбежать. Или вытащить Тэхёна с площадки. Или закричать: «Хватит! Он не шоу!». Но просто стоит. Стоит и понимает — шоу уже идёт. И он тоже его часть.

෴

Закат закрадывался сквозь щели в окнах. Третий съёмочный день подходил к концу. В павильоне становится тише: камеры выключались, мониторы гасли, ассистенты волокли провода, шурша по полу скотчем и усталостью. Звукорежиссёр снял наушники и потянулся, как будто только что отмучился. Тэхен не ушёл. Он остался в свете погасших софитов, сидя на краю сцены. Грим всё ещё на месте — синий акцент на веках, глянцевый блеск губ. Он выглядел неприлично безупречно для человека, который работал с восьми утра. Его спина прямая, ноги скрещены, руки в карманах. Словно поза — тоже часть образа. Позади, незамеченная никем, в уголке за кулисами, остановилась девушка. Трейни. Лет шестнадцать. Светлые волосы. Волнующийся голос. Она держала в руках маленький подарок — коробочку с ленточкой. Что в ней — никто не знал. Вряд ли что-то ценное, возможно, — браслет. Или шоколадка. Или клочок веры в то, что Тэхён, тот самый, заметит. Он заметил. Повернул голову медленно, чуть насмешливо. — Для меня? — голос спокойный, как будто льдинка коснулась стекла. Она кивнула. — Вы… вы сегодня сказали одну вещь. Про сцену. Что она «не про победу, а про выживание». Мне… это помогло. Он взглянул на неё дольше. — Что ж. Это был не совет. Это был диагноз. Она растерянно усмехнулась. Потом сказала тихо: — Я волновалась, что вы… ну, вы же вроде… ужасный. Холодный. Я даже боялась, что вы нас всех ненавидите. Он подался чуть вперёд, опёрся локтем о колено. И выдал: — Я не ненавижу вас. Вы пока ещё слишком ничтожны, чтобы тратить на вас ненависть. Пауза. Девушка замерла. Взгляд у неё остекленел — то ли от удивления, то ли от неловкости. — Почему вы так говорите? — Потому что вы хотите моего одобрения, — он пожал плечами. — А я — не бог, девочка. Только новостная сводка. Сегодня — моя. Завтра — ваша. Она выдавила: — То есть… вы вообще ни во что нас не ставите? Он чуть наклонился, чтобы взглянуть ей в глаза. — Я ставлю вас на сцену. Что вы с этим сделаете — уже не моё дело. Она кивнула. Медленно. Достаточно серьёзно для юного возраста, будто действительно принимала его слова к сведению. Потом ушла. Тэхён остался сидеть. В этот момент кто-то щёлкнул затвором камеры. Быстрый всплеск, беззвучный. На долю секунды — вспышка осветила угол. Никто не заметил. Ни охрана, занятая спором у выхода, ни Чонгук, увлечённый разговором с координатором по логистике. Даже Тэхён не повернул головы. Он только усмехнулся себе под нос, когда уловил короткую улыбку на её губах и слетевшее «спасибо за то, что остались честны». Усмехнулся, как будто услышал что-то бессмысленно-наивное. Или слишком правильное, чтобы поверить в него всерьёз. Потом поднялся — медленно, лениво, с той же пластичной, отточенной грацией, что и всегда — и пошёл за кулисы. — Тэхён. Чонгук догнал его у прохода, уже с надломленным, но собранным видом. Три дня попыток, тревоги, горечи, страха и недоверия, наконец, прижгли до точки, где он больше не мог отложить разговор. — Пойдём. Тэхён не возразил. Просто кивнул — коротко — и пошёл за ним в гримёрку. Та пахла пудрой, потом — фруктами, потом — дезодорантом. Всё перемешалось до неузнаваемости. Освещение — мягкое, софитное, почти уютное, но Чонгук всё равно прикрыл дверь чуть сильнее, чем нужно. Словно хотел отсечь внешний мир, отгородить их от сцены на несколько жалких минут. Тэхён молча прошёл мимо и плюхнулся в кресло перед зеркалом. Как будто не было трёх суток шоу. Как будто не было таблеток, грима, съёмок, полусотни интервью и сотни улыбок. Он откинулся назад, глаза — в потолок. Усталость в позе не вязалась с нахальной, раскидистой расслабленностью «Тайгера». — Почему ты не сказал? — спросил Чонгук. Голос звучал глухо. — Сказал бы — и что? — лениво, как змея, что пригрелась на солнце. — «Простите, у меня расстройство, можно я не буду участвовать в балагане, на который подписался?» — Да, — сухо. Тэхен хмыкнул. — Это был не просто контракт. Это была шахматная партия. Ты знал. — Я не знал. Не так. — А как? — он повернул голову, но не встал. — Ты думал, что артист просто устал? Или, может, ты надеялся, что я «возьму себя в руки»? Сделаю йогу, попью воды и перестану быть… как ты там это называешь? «Проблемой»? — Не надо, — голос Чонгука стал ниже. Он подошёл ближе. — Я не об этом. — А о чём? — перебил тот. — О том, что ты увидел таблетки, погуглил и теперь, как герой из третьесортной драмы, решил спасти меня? — Я спросил, почему ты не сказал. Тэхён молчал. Потом вздохнул. — Потому что это моя жизнь. Не твоя. Не шоу. Не агентства. Не фанатов. Моя, — он встал. — А ты пришёл ко мне — не как человек, а как… как менеджер, как правильно говорящая совесть, как корпоративная мораль. У тебя на лбу штамп: «Ответственный, сочувствующий, идеальный спасатель». Я таких видел. Они плачут у гроба, а потом подписывают новых артистов. — Заткнись, — процедил Чонгук. Тэхен рассмеялся. Громко и сухо. Это искренность — это плевок. — Что, задело? — Я сказал, заткнись. Я не твой агент. Я не фанат. Я не тварь, которая тебя подставила. Я — тот, кто три дня ждал, когда ты развалишься. Кто хотел подойти, но не знал, как. Кто сидел с чертовыми бумажками, в которые ты не уложился. Кто не мог спать, потому что не понимал — где ты. И в какой ты, блядь, реальности. — Так вот ты кто. Тот, кому больно. Ну прости, бедняжка. Он подошёл вплотную. Схватил Чонгука за ворот рубашки, резко, не как актёр. Как зверь. Затаившийся, но без сил. — Хочешь пожалеть меня, да? Узнал, что я псих, и решил, что теперь можешь говорить со мной тише? Что теперь имеешь право на сочувствие? — Тэхён… — Не называй моё имя, — процедил тот. — Не называй. Ты не знаешь меня. Никто не знает. Все смотрят и думают: «О, Тайгер. Ухмылка, синие волосы, вечный панчлайн». Никто не спрашивает, сколько из этого моё. Даже ты. Он прижал его к стене. Надавил — физически. Спиной. Сердцем. Лбом почти касался. — Ты пришёл сюда, чтобы сделать красиво? Сказать, что теперь ты в курсе? Что теперь мы команда? Пошёл нахуй. Если ты хочешь видеть во мне сломанного мальчика — увольняйся. Иди. Я не просил тебя быть рядом. Не просил спасать. И уж точно не просил страдать за меня. — А кто, по-твоему, это делает? — выдохнул Чонгук, не отводя взгляда. Они смотрели друг на друга. В упор, как два барана, сцепившиеся рогами. Тэхён дышал тяжело. У него дрожали пальцы, но он не отпускал. — Ты ненавидишь меня, потому что я не ломаюсь, да? Потому что я ухмыляюсь, когда тебе страшно. Потому что я — лицо, лживость которого бесит? Чонгук замер. — Я всё понял, — процедил Тэхён. — Ты не меня жалеешь. Ты себя спасать пришёл. Свой собственный страх. Чонгук улыбнулся так же честно, как Тайгер смеялся. Криво и едко. — А ты — ничуть не лучше. Ты избрал шоу, чтобы умереть красиво. Не на крыше, а под софитами. Только не говори, что это — борьба. Это спектакль. Ты дерёшься с демонами, а потом даёшь им автографы. Тишина. Жёсткая. Цепкая. Слишком тесная для одной комнаты. — Отпусти, — тихо сказал Чонгук. Тэхён замер. Руки ослабли. Он отступил. Отшатнулся. Медленно, как будто сам в себе запутался. — Ты не имеешь права, — сказал он глухо. — Да. И ты тоже, — ответил Чонгук. — Но мы всё равно здесь. Вместе. Хотим мы этого или нет. Тишина повисла над комнатой. На столике мигала лампа. За стеной кто-то смеялся — ассистенты или охранники. Жизнь шла, будто ничего не произошло. Тэхён сел в кресло. Тяжело. Чонгук стоял, потирая шею. Сердце колотилось. В голове всё билось и смешивалось — гнев, вина, горечь, страх. — Пять минут до интервью, — раздался голос за дверью. Тэхён рассмеялся. Уже другим голосом — чуть хриплым. — Ну что ж. На бис. Тэхён встал. Резко, почти неестественно спокойно. Как будто ничего не было. Как будто секунду назад он не держал Чонгука за ворот, не шипел в лицо ядовитые слова, не срывался до звериного состояния. Просто выпрямился, поправил костюм — слишком буднично — и направился к двери. — У тебя ворот мятый, ты менеджер или белье до стирки? — бросил он через плечо, не поворачиваясь. Щелчок двери прозвучал не громко, но будто запечатал внутри весь воздух. Чонгук остался один. Сердце всё ещё стучало в груди, будто опаздывало к какому-то финальному звонку. Он тяжело сел на край гримёрного стола, уткнулся локтями в колени, опустил голову. Рубашка действительно была скомкана на груди. Вмятина от пальцев ощущалась до сих пор, словно синяк ещё не проявился, но уже пульсировал. Он просидел так две минуты. Три. Потом резко поднялся — работа ждала.

෴

Следующие два дня шоу накрывались ватой. Звук будто ушёл в глубину. Всё происходило — и одновременно не происходило. Камеры щёлкали, продюсеры переговаривались, режиссёры кричали в гарнитуру, участники репетировали, свет стробил. Но для Чонгука всё стало размытым — как сны на грани пробуждения. Он делал своё механически. Доставлял документы, сверял расписание, снимал согласования, решал проблемы с транспортом. Но ошибки начали множиться. На второй половине дня Чонгук забыл перевести группу b-съёмки на другую площадку, и те застряли в пробке. Один из стажёров вышел не в тот кадр. Координатор наорал на звукооператора из-за перепутанных сигналов. Все были на взводе. Съёмки бэксета перенесли. — Что у нас с графиком? — спросил кто-то за кадром. — Сейчас, минуту, — Чонгук достал планшет и понял, что открыл старую версию расписания. Не успел обновить. Он снова сказал «сейчас», но сейчас не наступало. Мозг отказывался цепляться за время. Всё мешалось: сцены, блоки, распределения, интервью. Таблицы теряли структуру, буквы — значение. Он заполнял форму на съёмку, но вместо фамилии участника ввёл имя Тэхёна. Удалил. Руки дрожали. Тэхён… он был здесь. Вокруг. Рядом. Но будто стал ничем. Он проходил мимо — и не смотрел. Сидел в кресле гримёрки — и не замечал. Говорил с прессой, с тренерами, с редакторами — и не обронил за день ни слова в адрес Чонгука. Будто тот был фоном. Воздухом. Однажды в коридоре Чонгук встал в проходе, случайно уткнувшись в планшет, и Тэхён подошёл так близко, что почти коснулся плечом, но обошёл его молча. Без взгляда. Без «осторожно». Как будто его… не было. Чонгук не знал, что хуже — та сцена в гримёрке, где всё полыхнуло, или вот это. Это равнодушие. Это игнорирование. Эту стерильную пустоту, где даже злость уже не пульсирует. Один из участников шоу спросил у него: — Хён, мы точно будем снимать концепт-сцену завтра? Вроде её перенесли? — Нет… — Чонгук открыл заметки. — Или да. Подожди. Я… Он потерял нить. Уставился на экран, не моргая. Не мог найти нужный блок. Не мог вспомнить, кто должен был следить за переходом между камерами. — Эй, всё нормально? — участник нахмурился. Чонгук кивнул. Ложь была автоматической. — Всё хорошо. Перенесли. Да. Я подтвержу позже. Ночью он сидел в закулисье, когда площадка наконец затихла. У всех был перерыв. Кто-то пил холодный кофе, кто-то отрабатывал шаги, кто-то просто уставился в телефон. А он — просто сидел. На пустом кейсе от аппаратуры. Тишина не приносила покоя, только гудение в голове. Внутри всё было… распылено. Словно кто-то набросал пепел в грудную клетку.  Шоу-бизнес всегда клал на чужой раздрай. На нервы, на ссоры, на выгоревших менеджеров, на сгоревших артистов. Он клал, не моргнув. И на Чонгука — в том числе. Это была система, в которой твоё внутреннее сгорание — не баг, а фича. Главное, чтобы декорации не упали в кадре и контент вышел к утру. Он проверял световые листы, логистику. Мозг работал механически, без участия. А пальцы уже дрожали. Он даже не сразу понял — почему. Телефон завибрировал коротко. Потом снова. Потом, почти сразу — третий раз. Он достал его с нехорошим ощущением под кожей. Заголовок бил прямо в висок: "TIGER НАЕХАЛ НА ЮНУЮ ТРЕЙНИ: «ТЫ СЛИШКОМ НИЧТОЖНА!»" Он прочёл это и как будто провалился куда-то, где холодно и тесно. Зрачки сжались. Щелчок в висках. Мир на миг стал беззвучным. Далее шёл текст — сплетённый с нажимом, с пристрастием, написанный так, будто редактор лично выносил приговор: «Во время перерыва между съёмками проекта “Idol’s Arena” Ким Тэхён, выступающий под сценическим псевдонимом TIGER, позволил себе резкий комментарий в адрес молодой участницы шоу. Как стало известно редакции, 16-летняя Сон Ми (имя изменено) подошла к артисту за советом, на что получила пренебрежительный и надменный ответ: “Ты так ничтожна, что не заслуживаешь даже ненависти”.» «Учитывая, что речь идёт о подростке, находящемся под давлением конкурса, поведение известного айдола вызывает вопросы. Подобные заявления могут деморализовать и без того уязвимых участниц. Возникает ощущение, что TIGER не просто вышел из рамок приличия — он окончательно возомнил себя богом индустрии.» «Мы обратились к представителям агентства артиста — пока без ответа. Но источники на площадке утверждают: атмосфера между членами команды напряжённая, а сам TIGER не торопится извиняться. Очевидцы также заявляют, что “это далеко не первый выпад артиста против участников проекта”.» «Как скоро это перестанет быть нормой? И не пора ли индустрии сказать “хватит”?» Чонгук моргнул. Он не понял — почему так быстро стучит сердце. Почему стало нечем дышать. Он перечитывал строку за строкой, словно от этого что-то прояснится. Но становилось только хуже. Комментарии под статьёй уже шли валом: «Он реально решил, что имеет право вести себя так? Жесть». «Это ужасно! Как он мог поступить так с юной участницей?!» «Жаль девочку. Ей нужна поддержка, а не хейт от этого типа. Надеюсь, с ней всё будет в порядке». «Типа “Тайгер”, а на деле просто мудак». «Чел возомнил себя богом. Серьёзно, кто он вообще такой?» «Знаете, это было ожидаемо. У него эго больше сцены. Просто противно». «Надо призвать его к ответу за такое поведение». «Он тупо завидует её таланту». «Да он сам себе роет яму. Надеюсь, его карьера скоро закончится». «Это реальная проблема. Девушкам в индустрии приходится терпеть слишком многое». «Чё он себе вообще позволяет? Она же ещё ребёнок…» Внутри сжалось что-то такое, что не имело названия. Даже не страх. Скорее, паника. Паника, которая расползалась по телу, как яд — не сразу, не резко, но бесповоротно. Он резко встал. Пошёл — просто куда-то. Мимо координатора, мимо светового пульта. Шум казался приглушённым. Люди разговаривали, двигались, но он будто бы их не слышал. Не воспринимал. — Он… видел уже? — шептал кто-то за кулисами. — Тсс… пока нет, — ответил другой голос. — Его лицо… я думал, он уронит планшет, — кидают в спину. Он не уронил. Он просто шёл дальше. В гримёрной зоне Тэхёна не было. Нигде не было. Дверь в его гримёрку была закрыта. Охрана сказала, что он «ушёл на прогулку». Какую прогулку? Ночь. Завтра съёмки. Это был бред. Всё это был бред. Он достал телефон. Открыл мессенджер. Написал: «Где ты?». Точку. Ещё одну. Удалил. Написал снова: «Ты видел?». И снова стёр. Он хотел что-то сказать. Написать. Позвонить. Но пальцы дрожали, язык заплетался ещё до мысли. Он не знал, что чувствует. Не знал, что сказать, если тот ответит. Не знал, чего он боится больше: того, что Тэхён не ответит, или того, что ответит легко, с усмешкой, так, как он это умел. Как будто это не катастрофа. Как будто это всё… шоу. Как будто завтра они снова войдут в кадр. Он видел, как команда постепенно сжимается. Кто-то начал переписываться в закрытом чате. Кто-то обсуждал, что делать с выходом бэкстейджа. Кто-то сказал вслух: — После финала будет пресс-подход. Его там… сожрут. Он спустился в технический отсек. Закрылся в маленькой комнате, где обычно редактировали звук. Там не было окон. Не было воздуха. Но там никто не смотрел ему в лицо. Этого было достаточно. Он включил новость снова. Пальцы сами скроллили. Он читал всё. Комментарии. Репосты. Мемы. Заголовки. «Гори в аду, Тайгер». «Слишком высоко забрался». «Вот и лицо индустрии — без маски». Чонгук почувствовал, как внутри что-то надрывается. Он вдохнул. И ещё раз. Воздух казался вязким, как сироп. В груди — глухой скрежет. Он даже не знал, почему так трясёт. Может, оттого, что он не знал, чем это кончится. А может — оттого, что догадывался.  Он сидел на полу — поджав ноги, уронив голову на колени, с планшетом рядом. Экран тускло светился и гас, как сердце в коме. В комнате стоял гул — фоновой обработки, вентиляции, внутренней тишины. Было душно. Воздух не двигался. Стены нависали слишком близко. Он бы не вышел сам. Не сейчас. Пока всё не сгорит. Или не остынет. Или не сотрётся. Но дверь распахнулась резко. — Ёб твою мать, — выдохнул он, подскочив, когда свет коридорной лампы ударил прямо в глаза. На пороге стоял Тэхен. Растрепанный, с влажными прядями на лбу, рубашка наполовину вытащена из брюк, дыхание рваное, будто он не просто шёл — бежал. Чёрт его знает, от кого. От камеры? От команды? От самого себя? Глаза у него не были пустыми. Они были острыми, сосредоточенными. Он увидел Чонгука сразу. И, кажется, его ничего не удивило. Он ухмыльнулся, с кривым облегчением, как будто нашёл бутылку воды в пустыне, а не менеджера в подсобке. — А вот и ты, — сказал Тэхён, входя внутрь. — Где тебя, блядь, носило? — резко спросил Чонгук, опираясь на стену. Голову всё ещё сжимало обручем. Пульс даже не пытался вернуться к нормальному ритму. — От фанатов бегал, — легко бросил тот, прикрывая за собой дверь. — Каких фанатов? — Таких, с микрофонами и бейджиками. Знаешь, этот новый подвид. Гоняют агрессивно, выглядят как пресс-служба. Он опустился на старый пластиковый стул у стены. Пространство в комнате сразу съёжилось. Между ними было не больше метра. Воздух стал гуще. Слишком много тел, слишком мало кислорода. Тэхён откинул голову к стене, выдохнул шумно. Рубашка прилипла к пояснице. — Надеюсь, прятаться в подсобке звукорежиссёра — не новая статья уголовного кодекса. Хотя, может, в этой стране уже и да. Он усмехнулся. Легко. Привычно. Как всегда. Чонгуку было не до смеха. Он стоял, не двигаясь. — Ты видел? — спросил он наконец. — Статью? — Тэхён поднял брови. — Ну да. Как не увидеть. Её же теперь печатают прямо на туалетной бумаге. — Хватит. — Что — хватит? Голоса были тихими. Но каждый звук казался громче, чем должен. В этом узком помещении слова отскакивали от стен, множились в воздухе, впивались в кожу. — Мне нужно знать, — выдавил Чонгук. — Это… было? Так, как написано? — А тебе зачем? — спокойно спросил Тэхён. — Мне нужно знать, — повторил он. — Потому что завтра — пресс-подход. Потому что это шоу. Потому что я твой менеджер. И если ты действительно сказал это девочке, тогда мне надо… понимать, что делать дальше. — А если не говорил? — голос Тэхёна был всё ещё ровным, но ниже. Глубже. Словно он скользнул в тень. — Что ты тогда сделаешь? Чонгук замолчал. — Вот именно, — сказал Тэхён. Он скрестил ноги, и носки его ботинок едва не задели Чонгука. — Вопрос не в том, что было. Вопрос в том, во что ты хочешь верить. — Это не имеет значения. — Имеет. Всё имеет значение. Особенно — кто я в твоих глазах. Чонгук хотел отстраниться. Дистанцироваться. Сделать шаг назад. Но некуда было — только стенка с пыльной проводкой за плечами. — Мне плевать, кто ты, — выдавил он. — Мне нужно знать — ты это сказал или нет. — А если да? — спросил Тэхён. Он поднял глаза. Они не были злыми. Они были… чужими. Зеркальными. — Если да — ты откажешься от меня? — Это не об этом. — Всё всегда об этом. Голос Тэхена звучал спокойно, но в нём вибрировало напряжение, как в струне. Он поднялся. Пространство в комнате стало ещё меньше. Чонгук остался стоять, чувствуя, как затылок касается стены, а их колени почти сталкиваются. — Ты читаешь статью и решаешь: «Вот это — он». Или: «Нет, это не он, это фальшивка». — Ты избегал меня двое суток. — А ты хотел, чтобы я пришёл и признался в чём-то? В том, что живу в этой маске? Или в том, что не могу уже отличить, где она заканчивается?  Они стояли слишком близко. Воздух между ними был натянут, как резинка. Жарко. Гудело оборудование. Шумел чей-то шаг в коридоре. Но здесь — были только двое. И тишина, в которую помещалось всё. — Скажи сам, — проговорил Тэхён. — Что ты видишь, когда смотришь на меня? — Я не психоаналитик. — Ты менеджер. Это почти одно и то же. Он снова усмехнулся. Но на этот раз — чуть тише. Колени коснулись. Чонгук не отпрянул. Просто смотрел. В глаза человека, которого не знает. — Скажи. Ты поверил бы, если бы я сказал, что не помню? — вдруг спросил Тэхён. — Что это была обычная фраза. Обычный вечер. Обычная усталость. — А ты не помнишь? — Я помню, как она улыбалась. — Это… — Не доказательство. Знаю. Тэхён подошёл ближе. Его грудь поднималась и опускалась тяжело. Не от злости. От бега. От сдержанности. — Я сказал: «Я не ненавижу вас. Вы пока ещё слишком ничтожны, чтобы тратить на вас ненависть». Я сказал, что ни ей, ни кому бы то не было из трейни — не нужно мое одобрение, потому что я не бог. — Это…  — Не комплимент. Но и не оскорбление. Тишина нависла, как покрывало. Чонгук вдохнул. Воздух был вязким, как масло. Грудная клетка давила изнутри. — Ты же знал, — сказал он. — Что вырвут. Что разорвут. — Всегда знаю. В грудной клетке Чонгука что-то мерзко защемило. — Тогда почему ты не остановился? — А чего ради? Чтобы остаться хорошим в твоих глазах? Чонгук сжал челюсть. — Всё это — не про меня. — Конечно про тебя, — Тэхён снова усмехнулся. Грустно. — Потому что ты всё ещё ищешь, кого защищать. И за кого стыдиться. — Я пытаюсь понять, кого я веду на бойню. — А я — кто? Животное? — Ты — человек. Но ты ведёшь себя так, будто тебе плевать. Тэхён смотрел на него долго. Лицо было не маской, но и не признанием. Просто — отражением. — А если это мой способ выжить? И тут что-то в Чонгуке сорвалось. — Тогда не притворяйся, что тебя это не касается. Не смей завтра стоять перед прессой, будто тебе всё равно. Не смей снова сделать это шоу — про образ. Я тебя веду туда не как легенду. Я веду тебя как человека. И мне нужно знать, что там внутри есть кто-то. Воздух дрожал. Тэхён кивнул. Медленно. — Хорошо, — сказал он. — Тогда иди первым. Иди первым. Разденься сам. Покажи себя, если хочешь увидеть меня. — Что? — Скажи мне: кто ты, когда не менеджер? И всё. Тишина снова пролилась по стенам. Они стояли в крохотной техкомнате, как в консервной банке — две фигуры в чьей-то операционной. Молчали. Плечи не касались, но воздух между ними был плотно набит мыслями, тревогами, и чем-то ещё — чем-то, что давно не получало названия. Он впервые понял, насколько близко они на самом деле стояли. И как мало между ними осталось пространства. Чонгук моргнул. Потом ещё раз. Пытаясь понять. Кто он? Он... Ну он человек, да? Наверное. Ему двадцать четыре. Ему кажется, что этого достаточно, чтобы быть взрослым, но каждый день доказывает: не факт. Он любит чёрный цвет. Просто — нравится. Особенно в одежде. Он пьёт кофе без сахара, и предпочитает, когда рубашки не мнутся. Он любит порядок. Не навязчивый, но ясный. Расписания, планёрки, цветовые метки в календаре. Любит, когда знает, куда идти. Не любит, когда свет слишком яркий или когда музыка играет не в тон. Он… хороший сын. Или старается быть. Друг? Наверное, нормальный. У него был Чимин — с тех пор, как они с мамой уехали из Сеула. Чимин вечно смеялся, злился, крутился в воздухе, как фейерверк, и в какой-то момент просто стал семьёй. Без объявления. Он любил смотреть, как Чимин разговаривает. Как будто тот жил в речи полностью, без остатка. Он любит... котов. Они ничего не требуют. Только быть рядом. Еще он любит пиво. И вино. И коньяк. И всё, что можно пить много, чтобы переставать думать. Потому что думает он — слишком. Иногда хочет выключить это навсегда, но не может. Он… Он не знает, кем он был бы, если бы не стал менеджером. Без бейджа, без задач, без дедлайнов. Без вот этого ежедневного цирка. Он вдруг осознал, что даже сейчас, сидя здесь, в крохотной комнате, зажатый между серыми шкафами и мягкими стенами, он продолжает думать: как выбраться отсюда, не задев Тэхёна, не задев ситуацию, не задев себя. Он хотел бы сказать: «Я — человек». Но это звучало бы как в брошюрке. Он хотел бы сказать: «Я — тот, кто хочет помочь». Но это прозвучало бы по-детски. Он хотел бы сказать: «Я просто устал». Но в этой усталости было слишком много уязвимости. Он приоткрыл рот — и слова снова застряли. Потому что не было правильных. Ни одного. Только вот это всё — неоформленное, внутреннее, пульсирующее под рёбрами. Кто он? — Ну… — хрипло выдохнул Чонгук. — Я… вроде… — он замялся. — Я просто люблю, когда рубашки не мнутся. Молчание. Тэхен смотрел на него. Ни слова. И вдруг — рассмеялся. Настояще. Без этой сценической улыбки, без ухмылки Тайгера, без фальши. Голос хриплый, тёплый, с каким-то надрывом. Он откинулся на стенку, прикрыл глаза ладонью и продолжал смеяться. Это был смех, полный ерунды, усталости и бессмысленного абсурда. Чонгук уставился на него, как на сумасшедшего. Потом сам фыркнул. Смех вышел нечаянно — короткий, неловкий. Он накрыл рот рукой, будто хотел остановить. Но было поздно. Смеялись. Тупо. Нервно. С тихим присвистом. Всё это — шоу, скандал, грядущую пресс-конференцию, заголовки, камни в спину, камеры, статью, комментарии, продюсеров, Тэхёна, себя, гримёрку, звук, тишину, всё-всё-всё — можно было бы выбросить в окно. Если бы здесь было окно. Но его не было. Они сидели в бетонной коробке, где не хватало воздуха. Но в этот момент — им его было достаточно. Шум машинки на столе снова щёлкнул, выдав какой-то странный бит, и Тэхён, отхрипев, сказал: — Господи. Нам крышка. Чонгук снова усмехнулся. — Завтра нас прилюдно растопчут, — добавил Тэхён. — Да, — кивнул Чонгук, всё ещё улыбаясь. — Но зато сейчас ты знаешь, что я люблю гладкие рубашки. Они замолкли. Не потому что закончилось, а потому что хватило. В этой тесной комнатке было жарко, душно, неудобно. Плечи болели от тревоги. А завтра всё обрушится. Но сейчас, в этом мгновении, между воздухом и фразами, между сердцебиением и смехом, что-то встало на место. Хрупкое. Тихое. Живое. И этого всплеска серотонина оказалось достаточно. Смех ещё не успел до конца улечься в теле, а в голове Чонгука уже что-то перевернулось. Как будто кто-то — он сам — схватил рубильник и щёлкнул им с резким усилием. Свет включился. Не в комнате — в мыслях. Паника, ещё секунду назад пульсирующая в висках, отошла, как вода слилась в стоке, и на её месте осталась ясность. Не спокойствие, нет. Но движение. Он резко выпрямился. Тэхён тут же оторвался от стены, напрягся всем телом, словно ждал нового всплеска — злости, упрёка, страха. Но Чонгук только посмотрел на него. Прямо, резко. — Ты сказал, что она улыбалась, — произнёс он. Смешинки в глазах Тэхёна на миг застыли. Он, кажется, не сразу понял, о чём речь. И только спустя пару секунд, когда Чонгук сдвинулся вперёд, а свет наверху резко дёрнулся от перегруза, всё улеглось в его сознании. Он кивнул. — Улыбалась, — подтвердил Тэхен. — И сказала что-то вроде: «Спасибо за честность». Этого хватило. Чонгук вскочил. Вдох, выдох, движение — как у бегуна перед стартом. Он провёл рукой по волосам, шагнул вдоль узкой стены, стукнулся плечом о стойку с проводами. Вернулся. Встал. Взгляд на Тэхёна — быстрый, сосредоточенный. — Тогда у нас есть шанс, — бросил он. — Мы найдём её. Тэхен чуть склонил голову. — «Мы»? — Да. Мы. Если ты прав. Если она действительно не была задетой, если не чувствовала угрозы, если она — не та, за кого её теперь выставляют в прессе… мы можем это использовать. Тэхён, казалось, снова расслабился. Не до конца, но немного. Он откинулся назад, чуть приподнял бровь. — А ты снова стал менеджером. — Я — человек с планом, — бросил Чонгук, и впервые за несколько дней уголок его губ вновь дёрнулся вверх. — Слушай внимательно. Он начал говорить быстро. Голос с каждым словом становился крепче, жёстче. Структура в голосе, структура в дыхании. Как будто тело Чонгука наконец вспомнило, как быть в форме, а не в хаосе. — Всего в шоу триста двадцать четыре участника. Из них девушек — сто сорок две. В возрасте от шестнадцати до девятнадцати — сорок девять. Мы знаем, что она — новенькая. Перспективная. Значит, скорее всего, отобрана для шоу недавно. Я проверю список последних стажёров. По возрасту, по визуалу, по отбору. Возможно, координаторы ещё не успели внести всех в общую базу. Но у нас есть камеры. Мы проверим запись — в тот вечер, когда был финал третьего этапа. Когда сцена почти опустела, а ты остался на площадке. Тэхен смотрел на него, чуть отстранённо. Взгляд стал сосредоточенным. — Ты должен вспомнить всё, — продолжал Чонгук. — Цвет волос. Рост. Может, форма ушей. Серьги. Акцент. Любая деталь. Всё, что позволит сократить список. Тэхён слегка кивнул. В его взгляде не было привычной усмешки. Он, кажется, наконец понял, что начался обратный отсчёт. — Что дальше? — спросил он. Чонгук отступил на шаг, провёл ладонью по лицу. — Мы найдём её. Убедимся, что она действительно не была оскорблена. Что она не чувствует давления. Что её реакция была естественной, доброжелательной. И если так — мы предложим ей записать совместное видео. Небольшое. Неформальное. Без журналистов, без продюсеров. Просто: ты, она и камера. Без пафоса. Без сценария, — он на мгновение замолчал, прислушался к шуму в груди. Сердце колотилось. — Не все поверят. Да. Кто-то скажет, что это подстава. Что она испугалась. Что ей заплатили. Что это не она. Что это актриса. Что её подменили. Что её шантажируют, — он сделал паузу, посмотрел прямо на Тэхена. — Но мы не должны доказывать всем. Мы должны удержаться. Прожить бурю. А потом — ударить в ответ. Тэхен сдвинулся с места. Медленно. Осторожно. Как будто проверял, не улетит ли всё снова к чёрту, если он дышит не так. — В суд? — уточнил он. Чонгук кивнул. — В суд. От лица агентства. За клевету, за распространение ложных фактов, за искажение слов, за умышленное очернение имиджа артиста. Статья вышла без подтверждений, без комментариев с твоей стороны, с обрезанным видео. Есть законы. Мы их используем, — он снова выпрямился. Тело напряжено, взгляд — будто видит наперёд. Внутри него всё двигалось, щёлкало, выстраивалось. — Нам просто нужно дожить. Пережить интервью. Пережить трибуны. Прессу. Злость. Панические заголовки. Комментарии. Да, тебя будут ненавидеть. Но потом — начнётся другой процесс. — И если она откажется? Чонгук на секунду замолчал. — Тогда... тогда мы проиграли. Это прозвучало чётко. Без паники. Он уже знал это. Тэхён хмыкнул, встал. — Прятаться в подсобке звукорежиссёра уже не так уютно, да? Чонгук чуть улыбнулся, но взгляд остался напряжённым. — Ты её вспомнишь? — спросил он. Тэхён выпрямился. Провёл пальцами по волосам, будто приводя в порядок мысли. И кивнул. — Вспомню. Они смотрели друг на друга. Пространство оставалось тесным. Воздух — душным. Но между ними, среди шума цифровой машины и тёплого перегрева лампы, возникло нечто. Воля. Ритм. Чёткое понимание: либо сейчас, либо никогда.