Нуна.

Он просил таблетки. Я дал. Потому что доверял. Потому что был идиотом. Запиши: доверие без вопросов — не забота, это соучастие.

Чонгук, бывший талисман, ныне — ответственный.

෴

Свет со сцены доходил до гримёрки будто сквозь толщу воды. Дрожал, мигал, отбрасывал блики на глухие стены. Шум публики, сдавленный за слоем бетона, гудел, как подземный поезд. А внутри — тишина. Холодная. Плотная. Неуютная. Чонгук сидел в углу. Прямо на ящике от техники. Локти — на коленях, пальцы сцеплены. В груди — глухой удар за ударом. От того, что уже сделал. И от того, чего не сделал. На мониторе, закреплённом на стене гримёрки, начиналось шоу. Чонгук по инерции прибавил звук, но почти не слышал. Всё как во сне. В каком-то жутком, абсурдном сне. На экране — сцена. Ведущий вывалил набор стандартных фраз: «тысячи заявок», «жёсткий отбор», «только самые лучшие» — и прочее, и прочее. Камеры заскользили по судейскому столу. Вот продюсер, вот хореограф, вот очень известный актёр. И, наконец, — Тайгер. Он держался отстранённо. Плечи чуть ниже, чем надо. Улыбка виднелась — но скользкая, вылепленная, механическая. Не блестела. Не кусалась. Не была хищной. Он смотрел куда-то мимо объектива, будто не видел людей — только тени. Чонгук всмотрелся в него. Он на месте. Он работал. Он говорил, когда ожидалось. Кивал, когда надо. Шутил. Вроде шутил. Всё в порядке. Но нет. Нет. Чонгук понял это точно, кожей, спинным мозгом, всем, что осталось от его здравого смысла. Человек, который мелькал на экране — не Тэхён. Не тот, с кем он сцеплялся, спорил, вёл ночные брейнштормы и стоял на съёмках до одури. Этот — словно из гипса. Кусок отлитого образа, и только Чонгук знал, кто под ним. Он откинулся назад, провёл ладонью по лицу. Липкая усталость свалилась разом. И тут как будто щёлкнул невидимый выключатель — воспоминание. Таблетки. Он поднял взгляд. Перевёл на чужую сумку, в которой рылся всего полчаса назад. Там был блистер. Белый. Без маркировки. Только пара цифр сбоку, ничего знакомого. Тэхён сказал: «Принеси», — он и принёс. На автомате. Как идиот. Чонгук сорвался с места, подлетел к сумке, вывалил всё на диван. Нашёл. Блистер. Скупо подписанный по краю на латинице. Он присел. Телефон — в руки. Быстро. Гугл. Страницы грузились в бешеном ритме. И каждое слово, каждая строка — будто шаг на минном поле. Антипсихотик. Тяжёлый. Риск зависимости. Применяется при биполярном расстройстве; шизоаффективном расстройстве; острых и хронических психозах, включая шизофрению; маниакальных и депрессивных эпизодах. Назначается строго по рецепту. Частые побочные действия: головная боль, сонливость, головокружение, нечёткость зрения, спутанность сознания, кожная сыпь, изменения в составе крови, судороги, синдром «отмены». Несовместим с алкоголем. Чонгук замер. Сердце отказывалось биться. Лёгкие будто забыли, как работает кислород. «Я дал ему это. Я дал ему, не спросив. Принёс. Он выпил. Вышел в эфир». И вдруг — волна ужаса. — Блядь, — вырвалось у него. — Блядь-блядь-блядь! Руки дрожали. Он не мог держать телефон. Но всё равно открыл контакты, нашёл нужный номер и зажал «вызов». Гудок. Второй. Сердце билось в ушах. В голове. — Ну? Саншин. Звучал всё так же хрипло, всё так же раздражённо, как всегда. Чонгук не ответил сразу. Его трясло. Он сделал вдох. Выдох. И начал говорить — быстро, сбивчиво, вываливая всё как на духу: — Ты знал? Ты, блядь, знал?! Эти таблетки: он попросил — я принёс. Просто так. Не уточняя. Я не знал, Саншин, я не знал, что это! Если кто-то узнает, если они выяснят, что он под этим… под этим говном вышел в эфир — ты понимаешь, что это будет?! — Чонгук… — Погоди! Послушай! Съёмка идёт! Шоу в эфире! Ты видел, какая там площадка? Всё официально, куча камер, контракты! Кто-нибудь узнает — и всё. Всё! Не просто увольнение — уголовка! Менеджер накачал артиста психотропами, чтобы тот вышел на съёмку! Я везде буду! В заголовках! Ты представляешь? — он вскочил, заметался по комнате. Воздуха не хватало. — «Скандал в NOIZ Ent: менеджер дал артисту наркотики перед шоу!», «Новый сотрудник заставил звезду выйти в эфир под препаратами!», «Молодой агент подверг опасности здоровье айдола ради рейтингов!» — Чонгук, заткнись. — Ты знал. Ты, чёрт возьми, знал. И не сказал. Даже намёка! А он ведь… Он ведь не просто психует, не просто выёбывается — он наркоман. Саншин молчал. — А я узнал об этом вот так, блядь! На месте! С планшетом в одной руке и блистером в другой! Я дал ему это, Саншин! Ты понимаешь?! Я! На той стороне повисла тишина. И на этой — тоже. Только вдалеке за стенами звучал голос ведущего, очередная пошлая реплика, аплодисменты. Потом — песня. Женская, сладкая до боли, как реклама газировки. И тут — внутри Чонгука что-то хрустнуло. Он выдохнул. Медленно. Голос сменился. Стал тише. Грубее. Опасно осмысленным. — Нет ни одного легального способа, чтобы эти таблетки были у него. Только если… Пауза. Что-то внутри него упало. Как гиря. Ощутимо, неотвратимо. Вниз. — Только если что, новенький? — прозвучал хриплый голос Саншина. Чонгук долго сохранял молчание. Потом закончил: — Только если они по рецепту. И в этот момент… всё. Тишина стала полной. Мир чуть сдвинулся. И внутри него впервые начала формироваться эта страшная, злая, горькая мысль: Тайгер — не артист с переменчивым настроением. Он — человек с диагнозом. И теперь это — и его ответственность. Навсегда.

෴

12 лет назад

Телевизор потрескивал старым динамиком, чуть хрипел на высоких частотах, но Чонгук не обращал внимания — он сидел, свернув ноги под себя, слишком близко к экрану, как обычно. Глаза горели, руки были сжаты в кулаки от волнения. По комнате витал аромат чего-то сладкого: мама только что достала из духовки печенье с мёдом и кунжутом. Их тепло всё ещё держалось в воздухе, перемешиваясь со знакомым мягким запахом стирального порошка, которым пахли шторы и обивка дивана. — Вот-вот, — проговорила мама, устраиваясь рядом и вытирая руки о фартук. — Смотри. Сейчас она выйдет. На экране сменился план. Камера плавно скользнула по сцене: блестящие прожектора, неоновая надпись шоу в углу. Фоновая музыка стихла. Наступила пауза — короткая, но у Чонгука в груди будто что-то сжалось. И вот — она. АйЮ. Сестра. В короткой чёрной юбке и сверкающем топе, с высокими ботинками на платформе и ухмылкой, которая разрезала экран. Под эту улыбку можно было выстроить мост, поднять армию, заставить толпу кричать. Она шагнула вперёд, за ней — танцоры, сцена взорвалась светом, и заиграла вступительная партия песни. Чонгук заулыбался. — Это она! Это нуна! — выпалил он, подскакивая на месте. — Мам, смотри! Смотри, она в самом центре! — Вижу, вижу, — мама чуть усмехнулась, но в её голосе было то самое тёплое, мягкое — как у мам, которые почти не умеют гордиться вслух, но делают это всем телом. Она наклонилась вперёд, словно пытаясь дотянуться до экрана. — Такая красивая. Джиын — теперь АйЮ — пела дерзко. Манерно откидывала волосы, ухмылялась в камеру, шлёпала ладонью по бедру в точке хореографии, которая вызывала шквал визга в студии. Девчонки в зале махали фанатскими лайтстиками, парни кричали её имя, и Чонгук не понимал половины слов, но знал: она звезда. Его сестра — звезда. Когда камера пролетела крупным планом, он даже вытянул руку вперёд — будто мог дотронуться до неё, схватить её пальцы сквозь экран. — Она мне вчера сказала, что костюм неудобный, — заявил он всезнающе. — И репетировали они до десяти вечера. Нуна не ела. Я сам ей дал рисовую лепёшку! — Правда? — мама улыбнулась, кладя ладонь на его затылок. — Ты у нас теперь личный менеджер? — Нет. Лучше! Я её талисман! Мама засмеялась: по-настоящему, с той лёгкостью, которая у взрослых бывает редко. В эти короткие минуты дом, пахнущий печеньем и надеждами, напоминал корабль: отдельный, маленький, но уверенно плывущий по океану грёз. Шоу шло к концу. Джиын делала финальную позу, посылала воздушный поцелуй в камеру, а ведущий, тараторя быстрые фразы, объявлял имена следующего номера. Чонгук не слушал. Он встал и побежал к кухне. — Надо сделать плакат! — крикнул он, копаясь в ящике с магнитами. — Я напишу «АйЮ, ты лучшая!» и повешу на окно! — Чонгук… только не на улицу, ладно? — Почему? — Потому что… — мама вздохнула, — у сестры и так много внимания. — Так это ж хорошо! — искренне удивился он. — Чем больше внимания, тем больше фанатов! Она ничего не ответила. Просто смотрела на него — как будто очень хотела что-то сказать, но решила не портить вечер. Чонгук принёс бумагу, маркеры, пластилин. Начал творить прямо на полу: вдохновлённый, с высунутым языком, очень серьёзный. В углу постера он наклеил блёстки, в центре вывел неровными, пёстрыми буквами:

«МОЯ НУНА — САМАЯ ЛУЧШАЯ!»

Он показал плакат маме. Та кивнула. Улыбнулась. Но быстро отвернулась, пошла мыть посуду, и он не заметил, как её плечи чуть опустились. Пока шёл повтор клипа, Чонгук снова устроился перед телевизором, бормоча себе под нос текст песни. Он не знал всей лирики, но запомнил припев — и пел его наполовину на выдохе, наполовину с воображаемым микрофоном в руке. Когда за окном начало темнеть, они услышали писк дверного замка. Мама повернулась. Чонгук подскочил. — Нуна! — крикнул он, подбегая к двери. — Ты была супер! Просто огонь! Джиын сняла маску, надела тапочки. Она пахла гримом, лаком и, почему-то, холодом. Но когда увидела брата — всё-таки улыбнулась. Та самая, с экрана. Настоящая. — Ты смотрел? — Конечно! Я даже сделал плакат! Он протянул лист бумаги. Она взяла его, рассматривала с серьёзным лицом. — Ага. Надо сложить и повесить в офисе. Чтобы менеджеры помнили, кто тут супер. — Ты! — кивнул он. — Нет. Ты. Она чмокнула его в лоб, прошла на кухню, скинула рюкзак, и, не раздеваясь, уселась на табурет. — Мам, у нас есть что-то поесть? — Я испекла, — та мягко пододвинула ей блюдо. — Кушай. — Спасибо. Они сидели втроём. Рядом лежал неровный плакат с блёстками. В телевизоре шёл следующий выпуск. У окна шуршали деревья. Всё было… правильно. Так правильно, что в ту ночь Чонгук заснул с мыслью: «Нуна — звезда. Всё будет хорошо. Мы теперь настоящая айдол-семья». Всё, что Чонгук помнил о том лете, пахло солнцем и пудрой, которую использовала его сестра. А ещё — корицей. Потому что в день её фанмитинга мама испекла булочки и завернула их в фольгу: «Передашь Джиын, скажи, что она должна хоть что-то поесть нормальное». Но передать не получилось сразу. Он стоял в очереди, уцепившись за рюкзак с мишкой и чьей-то рукой, кажется — маминой, а может, он был уже один. Было шумно, жарко, и вокруг — сплошные девочки лет по пятнадцать с баннерами и одинаковыми значками. Когда Чонгук показал охраннику свой фанбук, в ответ получил растерянное: — Мальчик, здесь только для фанатов. Один ты не можешь. — Но я не один, — с гордостью сказал он. — Я её тонсен! Охранник усмехнулся: — У всех тут «братья». В этот момент появился тот, кого Чонгук запомнил на всю жизнь. Менеджер Джиын. Невысокий, ссутуленный, с добрым лицом и оторванной биркой на рюкзаке. — О, это наш младший, — сказал он, склонившись к охраннику. — Он правда её брат. Пропусти, ага? И вот он внутри. В тёплом, душном холле, среди мягкого света и шариков, на задворках сцены, он держал в руках коробочку. В ней был подарок — связанный им браслет из резинок, неровный, тугой. Цвета были случайные: он выбрал те, что «выглядят как сцена»: чёрный, золотой, фиолетовый. Когда он подошёл к Джиын — в гримёрке, через заднюю дверь — и когда она обернулась, уставшая, блестящая от макияжа, она расплылась в улыбке: — Гуки! А я думала, ты не приедешь! — Я сам! Почти. Меня пропустили, — он расправил плечи. — Я принёс тебе. Он протянул коробочку. Сестра открыла её — медленно, как будто это была коробка от Тиффани. — Это… браслет? — Да! Сценический. Чтобы приносил удачу. Она рассмеялась, потом обняла его крепко. Так, что в груди у него что-то отпрыгнуло. — Ты у меня самый лучший. Он знал. Но слышать это ощущалось в сто раз лучше. Потом она вышла на сцену, а он остался за кулисами, прячась за звукорежиссёрским пультом. Гром гремел из колонок, но его сердце билось громче. Джиын повернулась, на секунду кивнула в его сторону, и это было их личное, почти секретное «я тебя вижу». Чонгук смотрел каждое её интервью. Даже если видел его уже четыре раза. Он запоминал фразы, тон, жесты. Её голос становился ему колыбельной: в наушниках, под одеялом, когда он делал домашку. — Я никогда не забуду, как мой младший брат пожелал мне удачи, — позже сказала она в одном интервью. — Он сделал мне браслет, самый смешной браслет на земле. Но я носила его под рукавом весь первый месяц. До сих пор храню. Он нажал паузу. Отмотал. Вновь услышал это. Браслет. Мой браслет. Чтобы поддержать сестру, он накопил деньги с карманных расходов. Неделями не покупал жвачку, сок, не играл в интернет-кафе, не тратился ни на что. Он даже сдал макулатуру в школьной библиотеке, чтобы заработать ещё 500 вон. Всё, чтобы купить настоящий лайтстик. АйЮ-версия, лимитированная, с её сценическим логотипом. Когда он принёс его домой, гордо поставил на полку, как трофей. Ночью включал его под одеялом — зелёный, пульсирующий, будто маленькая сцена у него в руках. Он засыпал с ним, и снилось, что они с Джиын поют вдвоём. На настоящей сцене. В свете прожекторов. Иногда она приходила домой поздно, усталая, будто выжата. Но если Чонгук не спал — а он почти всегда не спал — она ложилась рядом. Прямо на пол. На коврик. Головами к окну, ногами к столу. Он клал голову ей на плечо, задавал сто тысяч вопросов. Она отвечала. — А правда, что айдолы не едят сладкое? — Ложь. — А на сцене ты когда-нибудь падала? — Один раз. Прямо на шпильках. Месяц колено болело. — А тебе страшно, когда ты выходишь? — Иногда. — А что самое приятное? — Возвращаться домой, — она обняла его. — К тебе. Он тогда ещё не понимал, насколько тяжёлая работа у неё. Она умела прятать это. Улыбаться. Делать вид, что всё легко. В её объятиях было тихо. Как будто мир за окном и вправду выключался. Иногда он устраивал ей «интервью». Брал диктофон, сидел на стуле с бананом вместо микрофона. — Здравствуйте, госпожа звезда! Расскажите, правда ли, что вы каждое утро просыпаетесь в лучах славы? — Да. Я сплю в алмазах. Иногда просыпаюсь от блеска своих фанатов. — И у вас дома есть личный повар? — Конечно. Но лучший мой повар — это мама. — А кто ваш любимый человек на земле? — Мой братишка. Он же меня кормит любовью. — Это правда? — Абсолютная. Он и интервью берёт, и обнимашки дарит. Где ты такого найдёшь? Он смеялся. Она смеялась. Они смеялись вместе. Иногда он включал диктофон, чтобы переслушать. Даже когда она уезжала в другой город — в гастрольные туры — он включал старые записи. — Здравствуйте, госпожа звезда! — Привет, господин журналист. — Что вам снится? — Сцены. Свет. И мой младший брат. Он меня ждёт. Он всегда ждал. Всегда знал, что она вернётся. Иногда она приносила с собой блёстки на щеках, запах концертного дыма в волосах и сникерс из сумки, чуть расплавленный. Он любил этот сникерс — не из-за вкуса. Потому что это был её сникерс. Потому что делиться — значит помнить. Он бы отдал ей всё. Когда она спала, он подкрадывался в её комнату, заворачивал её ноги в плед. Клал рядом рисовые пирожки. Иногда вставлял записки в сумку: «Ты сможешь. От твоего талисмана». И она всегда… возвращалась. Словно знала: он здесь. Он держит. Он любит. А потом… Но нет. Пока не потом. Пока — свет. Пока — смех. Пока — лайтстик под одеялом и записки в сумке. Пока Чонгук знал одно: Нуна — звезда. Она всегда будет гореть. То утро начиналось, как и любое другое. Чонгук встал под щебет чайки за окном — странный гость на южной окраине Сеула. На кухне пахло поджаренным тостом и клубничным джемом, а в коридоре раздавались шаги мамы, звяканье кружек, шелест утюга — мама гладила его школьную рубашку, как всегда. — Джиын ещё не проснулась? — спросил он, зевая, подставляя лицо тёплому свету из окна. — Поздно вернулась. Пусть поспит, — ответила мама. — А ты давай, одевайся, а то опять вбежишь в класс на последней секунде. Он усмехнулся и исчез в ванной. Душ, зубная паста с дурацким вкусом, волосы, которые никак не хотели лежать ровно — привычная борьба с вихром. Рубашка чуть велика, но отглажена идеально. Галстук в рюкзаке — завяжет уже в школе, а пока пусть дышит. Он вышел из дома, закинув на плечо тёмный рюкзак, внутри которого покоился лайтстик — тот самый, АйЮ-лайтстик. Он носил его с собой не потому, что хотел похвастаться, а потому что так — будто бы она всегда рядом. Джиын — с ним, в рюкзаке, в наушниках, в сердце. На автобусной остановке было многолюдно. К весне подростки становились громче, разговорчивее, и весь воздух вокруг наполнялся шорохом, как ветки сакуры перед бурей. Чонгук стоял чуть в стороне. И услышал. — Видел вчерашний слив? — парень с окрашенными в ржаво-рыжий цвет волосами толкнул своего друга. — Господи, ты только посмотри, какая шлюха. — Ага, — второй захохотал. — И это по телеку показывают! Прямо детское шоу можно после этого включать — для контраста. — Слышал, она с менеджером спит? — Не, с продюсером. Хотя… может, с обоими. Такая — точно не бесплатно. Чонгук не сразу понял, о ком речь. Но потом… — Ну, АйЮ — конечно! Видел фотки? У неё там юбка едва прикрывает, а губы… Господи. Моя мать с ума сошла бы, если бы я с такой встречаться начал. Чонгук застыл. Не просто от слов. От их наглости. От того, как свободно они произносились, как плевки на асфальт. Словно говорили о ком-то чужом. Словно… его нуны не существовало. Словно её свет ничего не значил. Он сжал ремешок рюкзака, будто тот мог удержать всё, что внезапно рассыпалось внутри. Они обсуждали… его Джиын. Грязно. Громко. Жестоко. Автобус подкатил с визгом тормозов. Он не сел рядом с ними, не стал ничего говорить. Только нашёл место у окна и смотрел на улицу, пока за стеклом не потекли знакомые дома. В школе ничего не стало лучше. На перемене он увидел, как кто-то за партой листает телефон. На экране — фотография. Джиын. В сценическом образе. Яркий макияж, оголённое бедро, серьги до плеч. Подпись: «Вот такая должна учить наших детей нравственности». Под картинкой — сотни комментариев. И все… плохие. Он не хотел читать, но читал. Глаза бегали сами. «Шлюха» «Бесстыжая» «Такая только в порно годится» «Позор для страны» Чонгук вышел из класса. Не сказал никому ни слова. Просто — встал и ушёл. Дома было тихо. Мама ещё не вернулась с работы. Джиын — на работе, в агентстве. В квартире — только он и телевизор. Он включил музыкальный канал. Через несколько минут появилось знакомое вступление. Её песня. Свет, сцена, она — дерзкая, улыбчивая, уверенная. Как всегда. Но он уже смотрел иначе. В глазах стояли эти фразы. Эти комментарии. Эти фотографии. Эти мальчишки на остановке. Он смотрел и не мог понять: где правда? Та Джиын, что лежит рядом на полу, кормит его сникерсом, рассказывает про сцену — та же ли это девушка, о которой пишут «бесстыжая шлюха»? Он выключил телевизор. Сел на диван. И впервые — не побежал встречать её, когда хлопнула дверь. Он не мог. Потому что впервые в жизни почувствовал, что что-то… не так. Что свет — треснул. За ужином мама смотрела в телефон. Что-то читала. Лоб морщился, рука поднималась, чтобы стянуть волосы назад. Когда зазвонил телефон — она встала и пошла в спальню. Разговор был глухим, но Чонгук услышал обрывки. — …уже три дня… — …почему не прикрыли? — …конечно, это пиар-ход, но… — …ребёнок же ещё, ты что… Он всё понял. Почти всё. Джиын — в своей комнате, под одеялом. Он слышал, как она шмыгает носом. Телевизор в её комнате включён, но тихо. Не музыка. Новости. Он подошёл к двери. Хотел постучать. Но не стал. Повернулся и ушёл. Впервые — не потому что не хотел её видеть. А потому что не был уверен, какую Джиын он увидит по ту сторону двери. Ночью он проснулся от яркого света. Из-под двери пробивался свет с коридора. Он вышел — босиком, в пижаме. Мама сидела на кухне. На столе — кружка чая. В руке — лист бумаги. Когда он заглянул, она резко перевернула лист, но он уже увидел: «Сдохни, тварь». Красным маркером. Лист с почтовым штемпелем. Он не знал, что сказать. Просто стоял в дверях. Мама заметила его. — Иди спать, Чонгук. Всё хорошо, — сказала она и улыбнулась. Но улыбка была не та. На следующее утро он встал раньше. Подкрался к мусорному контейнеру для бумаги. Вынул письма. Там были ещё. Почти десять. С надписями, вырезками, угрозами. Чужие почерки. Агрессия. Боль. Он сложил их обратно, аккуратно. Снова поставил контейнер на место. И сел на пол в своей комнате. Не плакал. Просто — сидел. Понимая, что мир — другой. И что его нуна — не только звезда. Её кто-то… ненавидит. А он не знал, как это остановить. Он был ребенком. Ему было 12 лет. Он не знал, когда всё стало не так. Может быть, это началось с её будильника. Раньше Джиын вставала раньше всех, пела себе под нос, шаркала тапочками по коридору, собирала волосы в смешной пучок и на ходу ела йогурт прямо из упаковки. Он всегда знал, что она проснулась: в доме становилось как-то… легче, радостнее. Как будто включался тёплый свет, даже если за окном был дождь. Теперь — тишина. Будильник звонил долго. Иногда — совсем не звонил. Мама стучалась в дверь, Джиын что-то глухо отвечала, и дверь оставалась закрытой. Когда она всё-таки выходила — в огромной серой толстовке, с капюшоном, с пустым взглядом — Чонгук не узнавал её. — Доброе утро, нуна! — кричал он, старательно, с улыбкой до ушей. — Угу, — бормотала она и проходила мимо. Она больше не ела за столом. Схватывала что-то в руку и исчезала снова в комнате. Иногда — просто наливала себе воды и возвращалась наверх. Иногда — садилась на край дивана и смотрела в одну точку. Он не знал, о чём она думает. Но это было что-то тёмное. Однажды утром он зашёл в ванную. На раковине — открытая косметичка Джиын. Он потянулся за зубной щёткой и случайно смахнул косметичку на пол. Пока поднимал, высыпались таблетки. Много. Маленькие белые, овальные, с красными полосками. Другие — капсулы, ещё одни — круглые, будто драже, с вмятиной посередине. Он никогда таких не видел. Это были не витамины. Не жаропонижающее. Даже не сироп от кашля. Таблетки были странные. Настоящие взрослые таблетки. Когда он поднял их, что-то внутри сжалось. Он не понимал почему, но просто… испугался. Потом услышал шаги Джиын. Второпях бездумно закинул таблетки обратно, едва успел. Сестра вошла, будто ничего не случилось. Чонгук стоял у зеркала, делая вид, что чистит зубы. — Ты сегодня уходишь? — спросил он. — У меня репетиция, — коротко ответила она. Она взяла из косметички пару капсул, проглотила без воды и вышла. Будто это — норма. Будто он не видел, как у неё трясутся пальцы. Однажды она вернулась домой… и упала. Прямо в коридоре. Дверь хлопнула, и она осела — спиной к стене, голова в плечах. Сумка с фансайна с глухим звуком шлёпнулась рядом. Она не разулась. Не поднялась. — Нуна?! — он подбежал. — Что случилось? Ты… ты голодная? Хочешь воды? Она ничего не сказала. Просто сидела. И смотрела в пол. Он сбегал на кухню за водой. Захватил плед. Поднёс любимое пирожное с клубникой, которое он оставлял для неё в холодильнике. Джиын взяла стакан воды. Один глоток. Пирожное — отодвинула. — Не хочу, — прошептала она. — Извини. Он обнял сестру. Её тело было как будто из ткани: мягкое, без сил, почти пустое. Он пытался согреть её, как мог. Щекой к её щеке. Ручонками обняв за плечи. Ему казалось, что если он только сильнее прижмётся — сможет вернуть ту самую Джиын. Смешную. Яркую. Сладкую, как сахарная вата. Но вместо неё была только тишина. И шорох, будто внутри неё шелестели опавшие листья. Он начал делать ей подарки. Плёл браслеты. Из цветных резинок, из ниток мулине, из бусин, которые покупал на сдачу от школьных обедов. Он делал книжные закладки, рисовал открытки. Учил её песни, играл в телефоне её треки, пел под нос: «Эй, нуна, слышала, я почти так же хорош, как ты!». Иногда она улыбалась. Но — устало. Через силу. Иногда клала открытку на полку, рядом с остальными. Ни один из этих подарков не спасал. Он подрался. Это было на перемене. Двое старших ребят смеялись, показывая друг другу что-то в телефоне. Джиын. Её фотография. Одна из тех. Он узнал по фону и сценическому костюму. — Ой, глянь, она там жопой шевелит, будто пытается вызвать дождь, — ржал один. — А что, я бы дал ей повод покрутить побольше, — добавил второй. Чонгук не выдержал. Подошёл. Сказал: «Заткнись!» Парень рассмеялся. Снова что-то сказал. Про неё. Про её семью. И тогда Чонгук ударил. Он не умел драться. Он был младше, ниже, легче. Но что-то в нём лопнуло. И он ударил: кулаком в ногу, в грудь, по телефону, который разлетелся на пол. Его оттащили. Учитель, завуч, мама. Был вызов родителей. Было письмо. Было извинение. Но он не извинялся. Он не жалел. Потому что… кто-то должен был. Кто-то должен был встать и крикнуть, что его Джиын — не игрушка, не шутка, не фото в грязном паблике. Она — его сестра. Его звезда. Его свет. Однажды он услышал, как мама плачет. Не как тогда — тихо, в ванной, или ночью, когда думает, что он спит. А громко. Срываясь. Со звуками. Со словами, которых он не понимал. Он подкрался к двери. — Она не выдержит, — говорила мама. — Я не знаю, что делать, я не знаю. Я же… я просто хочу, чтобы моя девочка снова улыбалась. Он отошёл. В своей комнате он сел за стол. Взял бумагу. Нарисовал большую Джиын. В платье, с микрофоном, с короной на голове. Вокруг — фанаты, сердечки, свет. Внизу — фраза:

«Ты самая лучшая, нуна!»

Он пошёл и оставил рисунок у её двери. А потом лёг. И первый раз за много месяцев долго не мог уснуть. В груди было тяжело. Как будто… что-то ждёт. Что-то приближается. И он ничего не сможет сделать. Утро начиналось не слишком примечательно. Солнечное, по-летнему тёплое, птицы за окном щебетали громче обычного. Чонгук проснулся раньше будильника: просто открыл глаза и замер, слушая, как мама шумит на кухне. Пахло яичницей. Через приоткрытую дверь слышались плеск воды в раковине и радиопередача, которую мама почему-то включала каждое утро, хотя никогда её не слушала по-настоящему. Он зевнул, вытянул руки и встал. Потопал в ванную. Почистил зубы. Всё как обычно. И только на кухне заметил: тишина. — А где нуна? — спросил он, подцепляя с тарелки ещё дымящуюся яичницу. Мама была у окна. Она обернулась — как-то резко, неожиданно — и тут же снова отвернулась. — Ушла, — сказала тихо. — Рано сегодня. В агентство. Это было странно. Обычно Джиын выходила в десять — чуть позже, чем мама, когда уже собирался уходить и он. Они перекидывались словами, она иногда возилась с его воротником, поправляла сумку, жевала яблоко на ходу. Сегодня — ни слов, ни яблока. Даже шагов не было слышно. Словно она ускользнула. — Она не позавтракала? — осторожно спросил он. — Не успела, наверное, — вздохнула мама. — Она сказала что-нибудь? — Нет. Мама поставила чашку с кофе на подоконник, но не выпила. Просто смотрела в окно. В школе Чонгук почти ничего не запомнил. Точно день был замотан в вату. Он помнил, что учительница литературы задала читать вслух, но голос звучал чужим. Помнил, что на перемене друг по парте звал поиграть в мяч — он отказался. Ему не хотелось бегать. Не хотелось ничего. В голове крутилась одна фраза: «Рано сегодня. В агентство». Почему рано? Он вспоминал её лицо: неяркое, пустое. Не гневное, не злое. Просто… никакое. Как будто она уже ушла, просто тело ещё стояло в дверях. Он написал ей в мессенджере. Стикер с сердечком. Потом ещё один. Потом: «Ты как?» Она не ответила. После школы он вернулся домой сам. Мама обычно встречала его у остановки, но сегодня не смогла — звонила, извинялась, обещала вернуться пораньше. В доме было очень тихо. И как-то холодно, несмотря на солнечный свет. Он поел хлопьев, включил телевизор — не смотрел. Потом выключил и просто сидел. В какой-то момент он почувствовал, что мама сильно задерживается. Он проверил часы. Позвонил ей сам. Мама не ответила. Он попробовал ещё. Тишина. Только гудки. Когда телефон наконец зазвонил, он вздрогнул. Мама. Наконец. Он подскочил, схватил трубку. — Алло? Мам, ты где? Пауза. Потом — вдох. Долгий, глубокий. Будто мама набиралась воздуха, чтобы сказать что-то тяжёлое. — Чонгук, — сказала она тихо. — Послушай меня. — Мам? Что-то с нуной? Мама промолчала. — Останься дома, — только и сказала она. Голос дрожал. — Хорошо? Никуда не выходи. Я сейчас приеду ненадолго. — Мама, что случилось? — Просто… подожди меня. И положила трубку. Он остался сидеть, прижав телефон к уху, хотя звонок уже закончился. Рука затекала, но он не убирал её. Сердце билось слишком громко. «Просто подожди меня». Слова, которые мама никогда не говорила таким тоном. Он встал. Прошёл по дому. Остановился у двери в комнату Джиын. Закрыта. Он прижался ухом. Ничего. Ни музыки, ни дыхания, ни шагов. Он толкнул ручку. Дверь не поддалась. Заперта. Она никогда её не запирала. Чонгук пошёл в свою комнату. Сел у окна. Снова зашёл в мессенджер.

[ Нуна, ты где? ]

[ Я переживаю. ]

[ Ответь, пожалуйста. ]

Она не читала. Маленький серый кружок с галочкой не превращался в синий. Он посмотрел в окно. День был как обычно. Люди шли по улице. Где-то вдали лаяла собака. Кто-то вёз тележку с фруктами, перекликался с соседом. Как будто… всё было нормально. Он не мог объяснить, не мог понять. Но чувствовал: что-то произошло. Непоправимое. Когда мама вернулась — спустя, может, час, может, вечность, — она была как не в себе. Она не сняла обувь. Не поставила сумку. Просто остановилась у входа. Он выбежал в коридор. — Мам?! Что такое? Где нуна? Почему ты… Она посмотрела на него. Сначала — в глаза. Потом — будто мимо. И только тогда — в пол. — Чонгук, — произнесла она. — Зайка… останься, пожалуйста, дома. Хорошо? — Мама, что случилось?! — закричал он. — Ты пугаешь меня! Где нуна?! Она не ответила. Только закрыла глаза. Один раз. И выдохнула. — Мне надо… съездить. Только ненадолго. Всё хорошо. Всё… — голос сорвался. — Просто… останься дома. Он видел, как она держит телефон, как трясутся пальцы, как глаза налиты. — Мам, скажи! Где она? Мама ничего не сказала. Только обняла его. Сильно. Так сильно, как никогда. Обняла, как будто хотела сломать обниманием, раздавить — и спасти. Он вцепился в неё. Чувствовал, как она сдерживает слёзы. Чувствовал, но не понимал. И только когда дверь за ней закрылась… И когда он снова остался в тишине… …у него в голове вдруг вспыхнуло. Он побежал к телевизору. Включил. Защёлкал каналы. И наткнулся на экстренный выпуск новостей. «…сегодня утром, около десяти часов, девушка, предположительно, сольная айдол-артистка под сценическим именем АйЮ, спрыгнула с крыши здания агентства…» Дальше он не слышал. Только шум. Звон. Прерывистое дыхание. На экране — толпа. Полиция. Зонты. Кто-то плачет. Мир перестал быть миром. Он не помнил, как лёг на пол. Не помнил, как зажал уши. Не помнил, как хрипло, прерывисто пытался звать: — Нуна… нуна… Всё, что он знал — его звезда погасла. Навсегда. Похороны он почти не запомнил. Не запомнил, какие были цветы. Кто держал зонт над его головой. Кто гладил его по плечу. Не запомнил, что говорили взрослые. Не запомнил лиц. Всё слилось в один тягучий, пыльный, чужой день. Словно кто-то натянул на него серый пластик — и всё стало глухим. Он стоял рядом с мамой, держа её за пальцы. Её рука была тёплой, дрожащей. Но даже она — не помогала. Кто-то из агентства подходил. Кланялся. Говорил: «Она была яркой», «Она будет жить в наших песнях», «Мы сделаем мемориальный альбом». А он только смотрел. На чёрную рамку портрета. На её лицо, знакомое до каждой ресницы. Улыбка — та самая. Праздничная, блестящая. Для сцены. Для камеры. Не для него. Он знал. Эта улыбка — не настоящая. Она умерла задолго до того, как её тело упало. Он не пошёл в школу. Несколько дней. Или недель. Он не помнил. Он просто сидел в её комнате. Мама разрешила. Просто сказала: «Если хочешь…» Он хотел. Он не знал зачем. Просто не мог не быть там. Сначала он просто сидел у двери. Потом прошёл внутрь. Воздух был другой. Сладковатый — от духов. Немного пыльный. На подоконнике — чашка с засохшими остатками чая. На стене — старый постер. Та самая фотосессия для дебюта. Розовая помада, шорты, колье. Улыбка. Её, но не её. Под столом валялись открытки от фанатов. Он собрал их. Сел. Читал одну за другой. «Ты лучшая, нуна, я верю в тебя!» «Ты научила меня быть смелой» «Спасибо, что ты есть» И где-то под стопкой — затерянный его рисунок. Цветными карандашами. Она с микрофоном, он рядом, держит баннер: «Нуна, ты самая-самая!» Он переложил рисунок поверх. И только тогда заметил пузырьки. Много. Разных. Некоторые — пустые. Некоторые — с лейкопластырем, скрывающим под собой название. Он взял один. Повернул. Читал по буквам. Ничего не понимал. Медленно опустил на пол. Хоронить айдола — это не просто горе. Это скандал. Их дом стал ареной. Кто-то подбросил венок с издёвкой. Кто-то пришёл будто скорбеть, а потом попытался сделать фото. Через неделю мама выключила все телефоны. Через две — они собрались молча, ночью, и уехали. Без прощаний, без адресов. — Мы не должны там оставаться, — сказала она. Голос был такой же, как в день звонка. Сухой, выжатый. — Иначе нас просто… доедят. Они переехали в Пусан. Маленькая квартира в старом районе, запах моря за окном, потрескавшиеся перила на лестнице. Здесь их никто не знал. Здесь никто не шептал за спиной: «Это же та семья…» Он сменил школу. Сменил ник в соцсетях. Сжёг почти все её плакаты, кроме одного. Спрятал его в папку под кроватью. Иногда доставал. Смотрел. В новой школе он никому не рассказывал. Шёл в класс, делал вид, что жив. Что у него просто обыкновенная семья. Улыбался, когда спрашивали, чем он раньше занимался. И тогда — появился он. Чимин. Громкий. Энергичный. С белёсыми волосами, в которых всегда был песок. То ли с пляжа, то ли с воздуха. Он носил странные футболки и бросал чупа-чупсы в соседей по парте. С ним нельзя было быть незаметным — как будто рядом с ним постоянно работала лампа дневного света. — Ты новенький, да? — сказал он в первый же день, заглядывая в лицо. — У тебя такое лицо, будто ты только что провалил вступительный экзамен. — Просто… утро, — пробормотал Чонгук. — Тебе сколько? Двенадцать? — Тринадцать. — Отлично. Младше меня. Я теперь за тебя отвечаю. Будешь моим хубэ. И всё. Просто так. Чимин стал появляться рядом постоянно. Затаскивал его на обеды, показывал, как сбегать с занятий, где лучше всего прятаться от учителей, как прикидываться больным. Он был живым до избытка — таким, каким Чонгук не был уже давно. Однажды, спустя месяц, он всё-таки рассказал. Не всё — но главное. Про сестру. Про то, как она умерла. Чимин не полез обнимать. Не стал сочувствовать. Он только тихо сказал: — Я буду рядом. Если кто-то тронет тебя — я укушу. И в его голосе не было иронии. Ни капли. Прошло два года. Но Чонгук всё ещё сидел иногда на полу. В какой бы квартире ни был. В каком бы городе. Он сидел — и помнил. Сестру. Её голос. Как она трепала ему волосы. Как обнимала, пока он не мог уснуть. Как говорила: «Я сильная. Сильнее, чем вы думаете». Он знал теперь, как звучит ложь. И в тот вечер, когда он впервые написал план будущего агентства в блокнот, он не искал пафосных слов. Он написал просто:

«Никто не должен умирать ради лайков.

Никто не должен погибать в тишине.

Я стану между ними.

Между артистом и мясорубкой.

Я буду тем, кто скажет «хватит».

Даже если не услышат»

Он был лишь подростком. Он ещё не был взрослым. Но уже знал, что будет делать, когда вырастет. И больше никто — никто — не пройдёт по тому же пути, что прошла она. Не под его руководством.