Уродливая статуэтка.

«Контроль — это не расписание и не отчёты. Контроль — это когда ты приходишь раньше беды, а не разбираешься в её обломках».

— Саншин, человек, у которого на совести — не только контракты.

После суда всё будто встало на паузу — не мёртвую, не нервную, просто сдержанную. Они выиграли. В официальных рассылках проскользнуло сдержанное «дело закрыто», в соцсетях — пара постов поддержки, несколько сторис с намёками на «всё позади». Рабочие чаты постепенно вернулись к жизни. Началось обсуждения релиза. Возобновились съёмки. Кто-то прислал презентацию новой рекламной кампании. Кто-то — заказ на пресс-фото. Даже кофе снова начали заказывать как по расписанию, а не по экстренному вызову. Тэхён… Тэхён был в рабочем состоянии. Может, не в фокусе, но точно в процессе. Он утверждал визуалы, слушал демки, вносил правки. Просил перегнать ему старые сценические нарезки, хотел собрать референсы для нового шоу. Иногда он выпадал на полчаса, сидел в наушниках, уткнувшись в ноутбук, что-то делал — или просто смотрел в потухший экран, будто там могло быть что-то кроме пары битых пикселей. Тем не менее, Тайгер работал. Поэтому, когда в понедельник утром Чонгук вошёл в их рабочее пространство, слегка опоздав из-за тупой пробки на перекрёстке, он даже не подумал о том, что что-то не так. Всё как всегда: кто-то монтирует на полу, кто-то ругается по телефону, кто-то репетирует в углу, размахивая руками. Всё дышит, как надо. Кроме одного: Тэхёна нет. Чонгук прошёлся по комнате, огляделся. Ни халата, ни очков, ни запаха синтетического дыма, который уже стал его личным следом. Он не оставил кружку, не бросил наушники на стол, не включил свой дурацкий ASMR или гачу. Даже подушки, на которых он обычно раскидывался, были аккуратно сложены. Слишком аккуратно. «Ладно», — подумал Чонгук. — «Может, в переговорке». Нет. Заглянул в зону отдыха. Там ассистент залипал в планшет, жуя багет. Увидев Чонгука, кивнул, не отрываясь от экрана. — Тайгера не видел? — спросил Чонгук. — Сегодня? Неа, — не поднимая головы. Он развернулся и пошёл в гримёрку. Пусто. На всякий случай — в кладовку с реквизитом. Только костюмы и коробка с мишурой. «Может, у нас в расписании что-то? Может, он уже на площадке?». Он достал планшет, открыл общий календарь, сверился. Нет. Сегодня они должны были быть здесь. Прогон презентации, согласование съёмочного листа, живая встреча с дизайнером. Всё в офисе. Он звонил. Пару раз — спокойно. На третий — уже с раздражением, которое начинало царапать под рёбрами. «Абонент временно недоступен. Пожалуйста, перезвоните позже». Он написал в чат. Кратко: «Где ты?». Серая галочка. Ни «прочитано», ни реакций. Он проверил внутренние чаты команды. Спросил у маркетологов. Они только переглянулись. — Я думала, что вы вместе приедете, — пожала плечами одна. — Может, он в студии? «Может». Но, черт возьми, когда это было нормой — исчезнуть без слов? Он вбил номер студии. Ответил звукарь: — Нет, его не было. Мы перенесли утреннюю сессию — вроде как на вторник. Вы же сами так просили. Чонгук выключил звонок. Пальцы побелели на корпусе телефона. Он пошёл по офису. Говорил с ассистенткой по костюмам — та только фыркнула. — Тайгер? Ну, он иногда приходит после обеда. Или не приходит. А что? — Сегодня должен быть здесь, — отрезал Чонгук. «А вдруг он просто опаздывает?» — мелькнуло. «А вдруг я перепутал? А вдруг где-то была пометка, какая-то сносочка в расписании, которую я прощёлкал?..». Он снова открыл календарь, сверился. Нет. Всё правильно. Всё здесь. Становилось не по себе. Не страшно — бесило. Он шагал по этажу быстрее. Разговаривал громче. Щёлкал пальцами. Упреждающе приподнимал брови, когда встречался взглядом с кем-то, кто казался хоть немного вменяемым. Как будто у кого-то во взгляде могла быть зацепка. С каждым проверенным местом внутри разрасталось что-то тупое, напряжённое, как если бы струна натягивалась между лопатками. Чонгук не был тем, кто паникует, но поведение Тайгера было недопустимым сейчас. Оно редко когда было допустимым, но он наивно предполагал. что после небольшой работы в команде Тэхён перестанет вставлять ему палки в колёса. Он развернулся и пошёл к Саншину. — Доброе утро, — сказал он, входя. Голос был ровным, но в сведённых бровях читалось напряжение. Саншин, подняв глаза от ноутбука, чуть сощурился. — И тебе. Что-то срочное? — Тайгер пропал. — Развёрнуто. — Его нет. Ни в офисе, ни в студии, ни в гримёрке. Он не отвечает. Телефон вне зоны. Чат — одна галочка. Все думают, что он с кем-то другим. Никто не знает, где он. И ни у кого нет информации. Саншин медленно снял очки. Уперся в Чонгука взглядом. — Ты вообще понимаешь, что у тебя под носом происходит? Чонгук молчал. Он ожидал резкости, но не в свою сторону. — У него не отпуск. Не ретрит. Не «артистическая пауза». У него контракт, график, съёмки и релиз через три недели. А ты, между прочим, не просто таскаешь за ним чемодан. Ты его менеджер. Ответственный. Понятие такое слышал? — Именно поэтому я пришёл. Чтобы- — Поздно ты пришёл, Чонгук. Поздно ты пришёл, когда артист уже исчез. Вопрос не в том, где Тэхён. Вопрос — где ты был всё это время, пока он пропадал. Чонгук сжал пальцы. — Я был с ним. Он работал. Он утверждал материалы, он- — Значит, плохо следил. Idol’s Arena не хватило, чтобы понять? Чонгук не ответил сразу, только выдохнул. — Мне нужно его найти. Саншин прищурился, всё ещё сдержанный, но голос остался колким: — Нужно было не терять. Саншин встал, подошёл к столу. Достал из папки бумагу. — Ты знаешь его адрес? — Нет. Он никогда не говорил. — Удобно, — процедил Саншин. — Всё держать под контролем, кроме самого артиста. Ты чем думал? — Я не думал, что это потребуется. До этого момента. — Ошибка. Теперь — твоя зона ответственности. Иди. Найди. Но без истерики. Просто выясни, что происходит. Он протянул лист с адресом. Чонгук взял его, сжал. — Отпишусь, — коротко сказал он. — Умей разделять капризы и признаки настоящей проблемы, — бросил ему в спину Саншин, когда тот уже выходил. — И не надо мне звонить, если он просто лежит в ванне с маской на лице. Чонгук спустился вниз. Такси подкатило почти сразу. Он сел на заднее сиденье, глядя на улицы сквозь стекло. Город жил своей жизнью. Понедельник крутился, как и должен. Машины, люди, запах кофе. Всё — как всегда. Кроме одного. Где, чёрт возьми, Тэхён?

෴

Дом был, как на картинке — тот самый типичный ЖК, о котором пишут в статьях про «звёзд, выбравших тишину и комфорт». Мраморная входная группа, латунные ручки, консьерж с таким лицом, будто сюда селят только дипломатов, и редкие капли дождя, катящиеся по стеклу подъезда, будто даже погода решила вести себя чинно. Чонгук едва глянул по сторонам и прошёл мимо стойки без лишних слов, только показав высланный Саншином пропуск. Консьерж не задал ни одного вопроса — выглядел Чонгук так, что лучше не спрашивать. Он поднялся на двадцатый этаж в глянцевом лифте. Время растягивалось, будто в настройках скорости воспроизведения его поставили на 0.5х. Чонгук подрагивал ногой, как на прослушивании — нервно, мелко, почти машинально. В голове крутились обрывки: может он всё-таки ошибся? Может, в графике что-то упустил, и Тэхён сейчас где-то в фотостудии, где-то в зале, где-то... где-то. Но он проверил. Всё. Дважды. Никаких съёмок, никаких перемещений. Потому что Тайгер, мать его, исчез. Дверь квартиры он нашёл сразу. Она была именно такой, как он и ожидал: чёрная, тяжёлая, с отполированной латунной табличкой с номером квартиры. Он нажал на звонок. Тишина. Подождал. Постучал. — Тэхён… — сказал вполголоса, но с нажимом. — Это я. Открой. Ответа не последовало. Он постучал сильнее. Ещё раз. Потом начал колотить кулаком. — Блядь, Тэхён! Когда дёрнул за ручку, дверь совершенно спокойно приоткрылась. Чонгук замер. Потом резко толкнул её шире. Первое, что его встретило — тишина. Второе — запах. Затхлый, как будто квартира давно не проветривалась. Едва уловимый, но чужой — не домашний. Мешанина косметического, винного и ещё чего-то металлического, тревожного. Он шагнул внутрь. Дверь захлопнулась за спиной. Света почти не было. Окна завешаны тяжёлыми шторами — блекаут, плотные, как театральные кулисы. В дневном полумраке они казались чернильными. На полу валялись худи, майки, пустые банки. Между ними — блестящий осколок. Посуда. Разбитая. В одной из комнат мерцал огонёк выключенного телевизора. Чонгук пытался общупать стены, чтобы включить свет, но, быстро сдавшись, открыл фонарик на телефоне. Луч света рассеял темноту, как нож по тонкой плёнке. Чонгук медленно пошёл вперёд, заглядывая в комнаты. Сначала — гостиная, пусто. Кухня — словно её оставили в спешке: на столе открытая пачка лапши, кружка с засохшим чаем, пачка сигарет, одна вытащенная. Дальше — коридор, где-то тикают часы. Он заглядывает в ванную. И там его накрывает. Вода розовая. Ванна наполовину наполнена, вода не шевелится — застоялась. В ней плавает пустая бутылка из-под вина. На краю — полотенце, почти сползшее. На раковине — блистер. Он узнал его сразу. Те самые таблетки. Антипсихотик. — Блять… — прошептал он. И в голове стукнуло: таблетки плюс алкоголь. Они несовместимы. Это не шутка. Это не «грустный вечер с бокалом». Это то, от чего умирают, если превысить дозу. Отчего люди не просыпаются. Чонгук развернулся и выскочил из ванной. Он бежал. Снова. Куда — сам не знал. Только вперёд, дальше по коридору, к дверям, которых не помнил, к пространствам, которые не узнавал. Всё будто разрасталось, расплывалось, рассыпалось в осколки. Стены смотрели в спину. Воздух дрожал. Руки уже не слушались. Плечи саднили от толчков о дверные проёмы. Пахло пылью, сыростью, чужой жизнью. Всё было будто соткано из чьих-то давно забытых воспоминаний: покрывала, с которых давно сполз запах тела; книги, на которых лежала плёнка тишины; пол, чуть липкий, как после прошедшей вечеринки. Он уже не звал. Голос остался где-то раньше, вместе с дыханием. Осталась только паника. Молчаливая, ядовитая, тянущая. Всё в теле дрожало от бессилия. От того, что не знал, что делать, если дверь за следующей поворотом снова будет вести в пустоту. Он нырнул в ещё одну комнату. Потолок с пятнами, одна лампочка под потолком, шторы — чёрные, как сажа. Стол. Бумаги. Стул. Чужое. Мёртвое. Дальше. Он вернулся в коридор — тот же? Нет, длиннее. Или он свернул и не заметил. Теперь двери тянулись бесконечной чередой, как в гостиницах, как в больницах, где всё одинаковое. Он почти хотел закричать, но голоса не было. Он не помнил, сколько времени прошло. Всё лицо было мокрым — от пота и от чего-то ещё. Сердце стучало так громко, что, казалось, его должно быть слышно с улицы. Каждая клетка тела знала: что-то не так. Что-то уже произошло. И вдруг — дверь. Полуоткрытая. Как будто его уже ждали. Он, почти не думая, толкнул. Комната встретила тишиной. Узкое пространство, заваленное полками. Книги вперемешку со скомканными листами. Некоторые — разорваны. Некоторые — будто брошены в порыве. Пыль в воздухе. Воздух тяжёлый. Всё смотрело на него, как живое. На полу — следы от кружек. Разбросанные блокноты. И среди этого — он. Тэхён. Лежал у стены, на боку, на старом пледе, как будто просто решил лечь. Как будто устал. На нём — халат. Волосы прилипли ко лбу. Глаза — открыты. Пустые. Смотрели сквозь потолок, сквозь стены, куда-то дальше. На запястьях — красные полосы. Не порезы, но слишком резкие, чтобы не заметить. Будто расчесал до крови. Или как будто пытался… что-то почувствовать. Ничего не говорил. Не шевелился. Мир вокруг сжался. Чонгук чувствовал, как медленно, больно поднимается к горлу страх, который уже не о том, что он опоздает. А о том, что, может, он никогда и не успевал. — Тэхён?! — он подбежал. — Эй. Эй, ты жив? Ты ведь живой?! Тот моргнул. Один раз. Повернул голову. — Привет, менеджер, — хрипло сказал он. Голос треснул. Чонгук присел рядом, уже не выбирая выражений: — Ты что, с ума сошёл?! Сколько ты выпил? Таблетки ты пил?! Сколько?! — Не считал, — ответил тот, и плечи его слабо дрогнули, будто он хотел пожать ими, но сил не хватило. — Да ты… блять да ты… — Чонгук захлебывался в словах. — Ты понимаешь, что мог… — он оборвался, — …мог не выжить?! Тэхён откинул голову на стену, закрыл глаза. — Я спал. Двадцать часов, прикинь? Без снов. Просто в пустоте. Праздник. Смерть — это на десерт. Чонгук почувствовал, как сердце схлопывается. Он схватил его за плечи. — Не говори так. Не говори это, сука! Ты думаешь, это шутка?! Я думал, что ты умер! Я бегал по этой квартире как идиот, ища твой труп! — Так ты нашёл, — выдохнул Тэхён, глаза закрыты. — Просто ещё немного тёпленький, — он постарался выдавить что-то похожее на усмешку. Чонгук схватил его лицо, заставил посмотреть в глаза. — Ты не имеешь права вот так, понял?! Не со мной. Не с собой. Не сейчас. Тэхён смотрел на него. В глазах не было злости. Только усталость. Безмерная. Безбрежная. Как затопленный город. И всё, что смог сказать — еле слышно, почти нежно: — Прости? — Я звоню в скорую, — бросает Чонгук, уже разблокировав телефон. Голос глухой, напряжённый до звона. Он сжимает экран до побелевших костяшек. — Всё, хватит. Это уже не твои фокусы. Это пиздец. Тэхён моргнул медленно. Поворот головы даётся ему с усилием, как будто шея деревянная. — И как ты это себе представляешь? — он едва шевелит губами. — «Рэп-звезда Тайгер на реабилитации». «Передоз». «Смешал таблетки и бухло». Отличный слоган, Чонгук. Дай пять. — Это лучше, чем смерть, блять! — резко, срываясь. Чонгук уже стоит, слушает гулки неотложки, глядит сверху. Грудь ходит ходуном. — Лучше, чем тебя потом в чёрном мешке выносить! Или сам найдёшь себе нового менеджера в морге? Тэхён хрипло смеётся — пусто, беззвучно. — Не ори. Голова гудит. Не надо скорую. Есть другой способ, — едва оттолкнувшись от стены, он валится обратно. Морщится от удара затылком. — Отведи меня в туалет. Быстро. Пока ещё не поздно. — Тэхён… — Чонгук дрожит. — Ты двинуться не можешь, ты… — Могу. Но не один. Давай. Помоги, — слова делятся секундами. — Сука, не тормози. Чонгук бросает телефон прямо на пол, хватает Тэхёна под руки — и тащит. Тот, как мешок, ноги цепляются за ковёр, тело обмякшее, но сознание ещё держится. В туалете — холодно, тусклый свет. — Садись. Быстрее. Тэхён сползает к унитазу, руки дрожат, будто простужен. — Воды. Немного. Тёплой. Не холодной. И… потом уголь. На кухне. Верхний ящик. — Сначала тебя вытошнит. Потом — уголь, — Чонгук звучит грубо. Злится. Не на него — на всё это, на себя, на ебаную реальность. Бежит на кухню. Открывает кран. Тёплая. На ощупь. Кружка — первая попавшаяся, чуть грязная. По пути в коридоре чуть не падает, спотыкаясь о пустую банку из-под энергетика. — Пей. Немного. Давай, — он снова рядом. Придерживает его за затылок. Тэхён делает глоток, сдавленно, жадно, как будто организм уже не его. — Теперь, — сипит он, — помоги. Чонгука перетряхивает, но он делает. Медленно, осторожно, засовывает два пальца Тэхёну в рот. Тот судорожно вздрагивает, отталкивает, но не сильно. Потом снова. Рвотный рефлекс быстрый. Звук мерзкий. Содрогание всего тела. — Давай, давай… — Чонгук держит его, чтобы не захлебнулся, отдёргивает волосы, не глядя на то, что из него выходит. Тошно. Жутко. Второй раз — сильнее. Третий — всхлип. Потом Тэхён отползает в сторону. Пот стекает по вискам. Его трясёт. Подбородок судорожно дёргается. — Всё, — выдавливает. — Хватит. Теперь — уголь. — Сиди, не двигайся. Я мигом. Чонгук снова несётся на кухню. Верхний ящик. Второй с краю. Таблетки. Нашёл. Чёртов блистер. Открывает. Считает быстро — плевать сколько. Главное — дать. Берёт кружку, плещет туда ещё воды. Возвращается. — Пей. Всё, что сможешь. Сразу. Тэхен берёт таблетки. Руки не слушаются, он роняет одну. Чонгук поднимает, сам засовывает ему в рот, по одной, быстро, как в трансе. Потом — глоток, ещё. Вода течёт по подбородку. — Окей… — выдыхает Тэхён. — Дальше вода. Просто вода. — Я знаю, блять, — Чонгук резко встаёт. Сердце долбит, словно он сам вбросил себе дозу. Пахнет потом, блевотиной и чем-то кислым — страхом. Он снова протягивает кружку. Тэхён пьёт жадно, будто внутри него пустыня. Потом откидывается назад. — Ты же сам знаешь, — Тэхён шепчет, — что я никогда не держался. Просто катился. От альбома к альбому. От тура к туру. Потом — тишина. Потом — я. И всё. — У тебя передоз, — Чонгук смотрит на него, как на провал в асфальте. — И если сейчас станет хуже, я тебя волоком вытащу в скорую. — Ты не понимаешь. — Да ты сам нихуя не понимаешь! — голос у него срывается. Он не орёт — он ломается. — Ты здесь сидишь, как будто уже умер. А я, блять, должен тебя собирать по частям. В который раз. Тишина. Только дыхание — поверхностное, частое. Тэхён прикрывает глаза. — Мне холодно. — Терпи. Сейчас плед принесу. — Не надо. Лучше скажи — я умру? — Нет. Пока я рядом — нет. — Ты всегда рядом? Чонгук не отвечает сразу. Он смотрит на него. На синие губы. На скулы, вдавленные в кожу. На то, как руки скрючены, что страшно похоже на судорогу. Потом: — Я здесь. Всё остальное — потом. Он садится рядом, у стены. Тихо. Смотрит, дышит с ним в такт. Рука — рядом. Готов схватить, если станет плохо. В глазах — пустота, как у шофёра, что не моргал двое суток. Он не спит, он смотрит, он следит. Чонгук не знал, что работа может быть такой. Он знал, что она бывает тяжёлой. Он сам вытаскивал себя из студии с трясущимися руками, когда слова не складывались в предложения. Когда не хватало слов, чтобы объяснить, что он хочет. Он переживал, как Тайгер выступит. Как воспримут сингл. Как отзовётся публика, как отреагирует рынок. Он знал про давление. Про бессонницу. Про циничных людей, у которых за улыбкой — цифры и отчёты. Он знал про боль в спине, про отказ от еды, про истощение. Он знал, что может быть скучно. Что артист — это не всегда гениальные озарения. Это часто — зал ожидания, переговоры, таблички в Excel, нервный смех, когда уже нет сил смеяться. Это — распечатки, чаты, съёмки, монтажи. Иногда в сутках столько рутинного мусора, что сам себе кажешься декорацией. Но вот что он не знал, — что работа может быть страшной. Настолько, что от одной мысли мутит: а если бы он опоздал? А если бы не заехал? А если бы просто забил и пошёл домой? Кто бы нашёл Тэхёна? Через сколько часов? Суток? Дней? Кто бы увидел это тело, эти пустые глаза, это вино в ванне, таблетки на раковине? Кто бы стал тем, кто потом рассказывает всем остальным? Эта мысль наваливается, как ледяная плита. Её не отогнать. Она не драматичная — она реальная. Вот он, Тэхён. Дышит. С ним. Сейчас. А в другой версии этого вечера — уже нет. Всё кончено. И никто не успел. Чонгук никогда не думал, что будет бояться потерять артиста не как проект, а как человека. Странного, раздражающего, нарциссичного мудака. Красивого — через силу. Красивого до абсурда, до неуместности. До того самого эффекта, когда смотришь и не веришь, что это живое существо, а не скульптура из сна. Красивого и... талантливого, как оказалось. Не в песнях. Эти Чонгук до сих пор не может слушать без внутреннего испанского стыда. Ему не нравится весь этот пафос, вся эта демонстративная наглость. Но он видит, как работает Тэхён. Видит, как он выстраивает себя — как образ, как оболочку, как фигуру. Видит, как тот рассыпается перед камерой, чтобы собрать других вокруг себя. Видит, как он управляет вниманием, хаосом, атмосферой. Не рэпер — артист. И — да. Чонгук его уважает. Молча. Сквозь зубы. В тишине, которую он никогда не озвучит. В той части головы, где лежат странные воспоминания, ошибки, признания, о которых никто не должен знать. Там, где хранятся вещи, о которых не спрашивают и не рассказывают. В глубине, где живёт тот Чонгук, которого никто не знает. Тэхён… как уродливая статуэтка. Глиняная. Неровная. Слепленная в детстве, когда ты ещё не знал, как должно быть правильно. Когда ты просто лепил, потому что руки хотели. Получилось криво. Один глаз больше. Рот на бок. Вся покрыта отпечатками пальцев. И мама сказала: «Миленько», — но сжала губы. А потом ты положил её на полку. И почему-то не выбросил. Она там до сих пор. Ты уже давно забыл, что именно в ней тебя цепляет. Что в ней родное. Ты не хочешь этого понимать. Не хочешь вникать. Но каждый раз, когда взгляд случайно цепляется — внутри что-то глухо сжимается. Что-то похожее на «береги». Вот так и Тэхён. Его бы списали. Его бы выкинули, если бы он не был полезен, не приносил охваты, не звучал, не вспыхивал на экране. Его бы вычеркнули, как ненадёжного, неуправляемого, психованного. И Чонгук сам почти хотел. Сколько раз он думал: «Хватит. Довольно. Увольте его, и дайте мне нормального артиста». Нормального. Без этого бардака. Без истерик. Без вечной игры в загадочность. Но нет. Он здесь. В воняющем туалете. Рядом. Следит за его дыханием, как за младенцем. Боится, что может пропустить момент, когда что-то станет хуже. Когда дыхание остановится. Когда губы посинеют ещё сильнее. Когда тело дернется — не от холода, а от того, что всё. Но страшнее не это. Страшнее — признаться, что если вдруг это произойдёт… он сломается. Не как менеджер. Не как сотрудник. А как человек. Страшно. До противной боли в горле. До темноты в глазах, которую не разогнать светом фонарика. До осознания: этот парень, этот распиздяй, каким-то безумным образом стал частью чего-то очень личного. И если он исчезнет — там внутри останется дыра. Он не сможет об этом сказать. Ни Чимину, ни кому-либо из команды, ни себе. Но будет знать. Будет хранить эту тишину, как глоток вины. Как пружину под ребрами. Как кривую статуэтку на полке, которую уже невозможно выбросить, потому что тогда будто бы выбросишь часть себя. Он смотрит на него. На его закрытые глаза. На дрожь в пальцах. И впервые за всё это время не думает ни о графике, ни о контракте, ни о съёмках. Только о том, чтобы Тэхён жил. Чтобы утром проснулся. Чтобы снова сказал что-нибудь тупое, съязвил, усмехнулся этой своей кривой, ленивой усмешкой. Чтобы был. Просто был. Он встаёт не сразу. Колени дрожат, как будто вены наполнились ртутью, а мышцы забыли, что такое поддерживать вес. Прислонившись плечом к дверному косяку, Чонгук выпрямляется медленно, стараясь не думать, как внезапно тяжело даётся простое движение. Он не смотрит на Тэхёна, но ощущает его взгляд — даже если того нет. Даже если глаза у него закрыты. Просто потому, что теперь — каждое его дыхание считывается всем телом. Как будто Тэхён — крохотный механизм, и любое неровное движение запустит тревогу. Он выходит из ванной. Коридор всё ещё пахнет теплом, влажной пылью и чем-то острым: вином, пеплом, лекарствами, тревогой. Ступает тихо. Ковер глушит шаги, но в голове — гул, как от метро, застрявшего под землёй. В кабинете по-прежнему валяются листы. Какая-то ручка перекатилась под стол. Ему всё равно. Телефон лежит экраном вниз. Он сам бросил его. Без сил, со злостью, с тем глухим отчаянием, от которого потом ноет рука. Поднимает. Смотрит на тёмный экран. Тонкая трещинка растягивается вдоль стекла. Он включает телефон, смахивает пыль с корпуса ладонью, как будто извиняется перед ним. Вверх — в меню. Пальцы действуют по памяти, сам он — как в ватной завесе. Не экстренные службы. Не клиника с системой. Ему не нужна история болезни. Ему не нужно, чтобы кто-то завтра увидел имя Тэхёна в чужом отчёте. Он находит номер, который дал один из знакомых продюсеров. Сказал с иронией: «На случай, если понадобится врач и никакой документации». Тогда Чонгук отмахнулся. А теперь… — Да, — отвечает голос. Мужской. Уверенный, ровный. Не задаёт вопросов, сразу слушает. — Мужчина, двадцать пять лет. Выпил алкоголь. Принял антипсихотик. Сознание спутано. Вялость, нарушенная координация, возможная передозировка. Но он в сознании. Дышит. Пауза. Короткая. — Мы можем приехать. Назовите адрес. Он диктует. Спокойно, механически. На автомате. Как будто заказывает пиццу. Только в горле першит. Когда называют цену — она не просто высокая. Она абсурдная. Но Чонгук кивает, даже если этого никто не видит. — Да. Конечно. Чем быстрее, тем лучше. Сбрасывает. И стоит. Несколько секунд — просто стоит. Телефон всё ещё в руке. Рука — всё ещё дрожит. Возвращается в ванную. Тэхён почти не шевелится. Глаза полузакрыты, губы сухие. Но грудь поднимается. Ритмично, чуть с натугой. Как будто каждое дыхание — усилие. Чонгук присаживается рядом. Аккуратно опускается — спиной к плитке, колени к груди. На секунду замирает, а потом медленно тянется вперёд. Берёт его за руку. Это движение — не медицинское. Оно даже не уверенное. Это движение тихого человека, который не знает, как иначе остаться рядом. Он обхватывает его запястье — пальцами, мягко, как будто касаясь чего-то ценного, что может рассыпаться от резкости. Не давит. Просто держит. Кожа прохладная, влажная. Пульс — есть. Медленный, неровный, но ощутимый. Он чувствует каждый толчок как секундную стрелку. Понимает, что отсчитывает не время — отсчитывает присутствие. И сам — будто начинает дышать в такт с Тэхёном. Считать за него, за двоих. В голове пусто. Никаких мыслей, кроме «держись». И «живой». И — «пока что». Он смотрит на переплетение своих пальцев с чужим запястьем. Костяшки тонкие. Пульс под кожей — как вибрация старого проигрывателя: слабая, но живая. И на мгновение он будто держит не руку, а нечто более хрупкое. Что-то между телом и душой. Между присутствием и сном. И держит крепче. Чтобы не исчезло. Пока он ждал, время расползалось, как сироп по столу. Каждая минута тянулась вязко и приторно, но резала изнутри чем-то острым. Чонгук сидел на полу, у стены, с телефоном под боком. Его пальцы то и дело разблокировали экран — просто чтобы увидеть, что он всё ещё работает, что связь есть, что батарея не села. Всё в порядке. Хотя, конечно, ничего не было в порядке. Он обзвонил всех. Сначала координаторов — коротко, чётко, без лишних объяснений. Потом — агентство. Потом — стилистов и логистов. У него не было сил врать, но и правду он никому не говорил. Просто: «Переносим всё. Да, всё. Да, сегодня. Да, срочно». Съёмку — отменить. Примерку — сдвинуть. Интервью — перенести на неопределённый срок. Кто-то начал возмущаться — сроки, дедлайны, уже всё согласовано, пресс-служба в курсе, визажисты в дороге. Кто-то — кивнул и сказал «понял». Кто-то — задавал вопросы, лез в уши с тревогой, с заботой, с догадками. Чонгук сбрасывал. В какой-то момент просто положил телефон на колени и выключил звук. Он не знал, сколько прошло времени. Может, двадцать минут. Может, час. Тэхён почти не шевелился. Дышал — глубоко, медленно. Глаза закрывались на несколько секунд, но потом вновь открывались. Бледные губы, сухая кожа, мелкие подёргивания в пальцах. Пульс стал ровнее. Или это просто ему казалось. Чонгук держал его запястье всё это время. Осторожно. Как будто пытался удержать целую жизнь под своей ладонью. Когда врач всё-таки приехал — он не услышал звонка. Просто дверь открылась. Плавно. Тихо. Потом шаги — быстрые, уверенные. И голос: — Здесь? Чонгук встал на ватных ногах. Сам не сказал ни слова — голос будто остался в горле. Мужчина, лет сорока, без лишней внешности — спортивный, собранный, в чёрном, с сумкой. Чонгук не спросил имя. Тот — не представился. Не было времени. Не было смысла. Врач опустился рядом с Тэхёном — деловито, сосредоточенно. Открыл сумку, достал пульсоксиметр. Накинул на палец. Посмотрел на зрачки. Пощёлкал фонариком. Говорил почти себе, вслух: — Сознание сохранено. Реакция есть. Пульс… угу. Дыхание замедлено. Вопрос — что за препарат? Чонгук достал упаковку. Тот самый блистер с надорванной фольгой. Врач кивнул. — Время приёма? — Не знаю, — выдохнул Чонгук. — Сколько проглотил — не знаю. Алкоголь точно был. Бутылка вина. Или больше. Тот не спросил, откуда он знает. Просто делал своё: измерил давление, осмотрел вены, проверил рефлексы. Поставил капельницу — легко, ловко, как будто это просто. — Физраствор. Пойдёт медленно. Состояние нестабильное, но обратимое. Пока что не критическое. Он говорил спокойно. Ни одного лишнего слова. Голос был почти усыпляющим. Чонгук стоял рядом, как загипнотизированный. Смотрел, как тонкая трубка, словно капилляр, соединяет Тэхёна с бутылкой раствора. Всё было слишком хрупко. — Кислород не нужен. Сатурация держится. Терапия началась вовремя. Повезло, — сказал врач негромко. Чонгук не почувствовал, что это про него. Ни благодарности, ни облегчения. Просто ещё одна точка в этом кошмаре. Что-то делается. Что-то идёт. — Мы везём его в клинику? Голос врача был спокойным, без нажима. Но взгляд — прямой, серьёзный. Чонгук понял, что именно сейчас нужно решить. Он посмотрел на Тэхёна. Тот всё ещё смотрел в потолок. Словно наблюдал что-то за ним. Ничего не говорил. — Он... — начал Чонгук. — Он не поедет. Врач кивнул, будто ожидал это. — Тогда расписка. И вы останетесь с ним. Следите за дыханием и пульсом. При ухудшении — сразу повторный вызов или скорая. Он подписал молча. Бумага хрустнула под ручкой, как будто этим звуком он что-то признал. Перед уходом врач выдал пакет с лекарствами. В нём были уголь и витамины. Сказал, что воду нужно пить каждые полчаса. Сон разрешён, но наблюдение обязательно. — Вы знали, куда позвонили. Записей в медкарте не будет, — напоследок напомнил врач. И ушёл так же тихо, как пришёл. Дверь за ним закрылась, и в квартире снова стало глухо. Словно звук ушёл вместе с врачом. Чонгук вернулся в ванную. Уселся на прежнее место. Рядом. Тэхён теперь спал. Лицо чуть расслабилось, но всё равно оставалось бледным. Пальцы Чонгука вновь легли на чужое запястье. Тепло чувствовалось едва. Как слабое эхо. Он смотрел на него — долго. Слов не было. Мыслей — тоже. Только тонкая скребущая тревога под рёбрами. Она не кричала, не ломала. Просто сидела там. Как затаившийся зверёк, готовый выскочить при первом сбое.

෴

Чонгук будил его каждые полчаса. Осторожно, не рвано — тёплой рукой за плечо, словно тормошит что-то хрупкое, рассыпающееся от одного резкого движения. Давал воду. Тэхён пил — послушно, не споря. Иногда с усилием открывал глаза. Иногда просто кивал, почти вслепую, будто и не здесь. Тихий, медленный. Без эмоций. Но живой. Где-то в середине дня Чонгук перенёс его в спальню. Взял под плечи, поддержал голову, как в замедленной съёмке. Постелил чистое. Подсунул под спину подушку. Проверил, как лежит. Сделал шаг назад. Смотрел. Дышал с ним в такт, пока снова не прозвенел будильник. Он не спал. Просто ставил будильник каждый час, чтобы проверять. Заходил в комнату. Садился рядом. Смотрел на грудь — поднимается ли. Считал вдохи. Иногда — трогал пульс у запястья. Иногда — просто сидел. Тишина между вдохами напоминала слишком многое. А потом — не мог больше просто сидеть. Чонгук пошёл по квартире. Сначала за водой. Потом — за тряпкой. Потом — за мешком для мусора. Он начал с кухни. Собрал разбитую посуду, пустые банки от энергетиков, коробки, обрывки чего-то липкого и давно засохшего. Открыл окно. Проветрил. Потом — вернулся в ванную. Там ещё пахло вином. Слил воду, закрыл бутылку. Подумал на секунду — и выбросил. Таблетки тоже. Каждое движение было не о чистоте. Это был способ собраться. Смыть с себя тревогу. Дать телу задачу, чтобы не разорвало голову. Он мыл полы. Тщательно. От стены до стены, даже под кроватью. Он протирал полки на кухне, как будто от этого зависело, останется ли мир на месте. Когда тишина стала терпимой, он наконец выключил пылесос. Пошёл на кухню. Посмотрел в холодильник. Банки энергетиков и кусок ветчины. Открыл ящик. Простой рис. Без добавок. Без соусов. Белый, мягкий, тёплый. Варил, не отрываясь. Смотрел, как кипит вода. Чувствовал, как возвращается что-то похожее на контроль. Ближе к вечеру в квартире послышались шаги. Тэхён появился на кухне, как призрак, босиком, с ломаной осанкой и припухшими глазами. Как будто не спал, а пролежал сутки под водой. Шорты, футболка. Он просто встал в дверях и уставился на плиту, где каша томилась под крышкой. И не сказал ни слова. — Садись, — коротко бросил Чонгук, не оборачиваясь. Он стоял у плиты, одной рукой помешивал, другой держал телефон, будто делал вид, что занят. А на самом деле — просто не мог на него смотреть. Тэхён сел. Медленно, будто суставы ржавые. — Завтрак из топора? — хрипло усмехнулся. — Или у нас сегодня минимализм по рецептам тюремной столовой? — голос будто чужой. Глухой, потрескавшийся. Чонгук поставил перед ним тарелку с кашей. Не сел напротив, остался стоять. Скрестив руки, уперся бедром в стол. Смотрел на Тэхёна молча. Пытался понять — где он сейчас. Насколько "здесь". Тот взял ложку, поковырялся в еде. Потом заговорил, не глядя: — Можешь не волноваться. Это не было театром. Не ради внимания. Не пиши пост в инсту. Я уже сам себя отменил. Шутка. Вроде бы. Только руки дрожат. — Прекрати, — сухо сказал Чонгук. — Что? — Тэхён поднял глаза, криво улыбнулся. — Ты хочешь, чтобы я расплакался, раскаялся, покаялся? Извини, проспал катарсис. Могу повторить ночью. — Я серьёзно, — Чонгук сжал кулаки, несильно отросшие ногти впились в ладони. — Прекрати эти твои стендапы, ты не на сцене. — Ты же сам их вызвал. Ты и рисовая миска. Настроили мне тут уют, включили свет, а я, видишь ли, не держусь за жизнь зубами. Какая трагедия. Голос ровный. Плоский. За ним — чёрная дыра. Как будто вся душа выгорела, осталась только зола и острый язык. Чонгук хотел выругаться. Хотел врезать. Но стоял. Молчал. — Ты понимаешь, что ты... — он глотнул воздух. — Что если бы я пришёл позже... — Ты бы всё равно нашёл меня красивым. Просто без пульса, — улыбка резанула. — Лежал бы я — холодный, эстетичный. Прямо в духе индустрии. Чонгук выдохнул. — Заткнись. Тэхён пожал плечами, снова уткнулся в кашу. — Не беспокойся, не планирую повторять. Это не из разряда «увидимся в аду», я туда билетом в один конец. — Блять, — сорвалось у Чонгука. — Ты не герой. Не поэт, чтоб умирать красиво. Ты — ебаный человек, который чуть не сдох, потому что, видите ли, плохо. Всем, блять, плохо. Тэхён не отвечает сразу. Глотает кашу. Долго. — Но у меня мозги больные. Не просто «плохо», а с гарантией и медицинским заключением. Навсегда «плохо», — он вытягивает руку, будто разглядывает её. — Вот этой рукой я вчера хотел себе горло вскрыть. Слишком поэтично? — под чужой вопрос Чонгук отвёл взгляд. Грудь сдавило. — Ты злишься? — Да, — прямо. — Я, блять, не спал сутки. У меня до сих пор руки трясутся. Я видел, как ты лежал, как труп. Не отвечал. Не дышал нормально, — он наклонился через столешницу. — И теперь ты сидишь тут и несёшь хуйню, как будто это анекдоты. Как будто ты — шутка. Тэхён смотрит на него. В этот раз не улыбается. — Я не шутка, мой дорогой менеджер. Я ошибка. Порванный файл. Обрезанная запись. Всё, что не должно работать, но как-то ещё включается, — тишина. Только тиканье часов. И ложка, царапающая керамику. — Прости, что я... — начал было Тэхён, но сам себя оборвал. Усмехнулся. — Ладно. Даже извинения звучат, как нытьё. — Я не хочу, чтобы ты извинялся, — устало сказал Чонгук. — Я просто не хочу, чтобы ты умер, — прозвучало грубо, но искренне. Тэхён закрыл глаза. Провёл ладонью по лицу, как будто пытался стереть его. — Знаешь, — хрипло произнёс, — что самое смешное? Мне легче сейчас. После этого всего. Как будто всё уже случилось, и теперь осталось только доесть кашу и не провалиться в бездну, — он снова смотрит в тарелку. Потом на Чонгука. — Я не прошу остаться навсегда. Не прошу спасать. Просто... побудь ещё немного. Окей? Молчание. Но Чонгук остаётся. Значит — окей. — Расскажи про себя, — тихо просит Тэхён. — Что-нибудь простое. Глупое. Смешное. Про то, что осталось. Чонгук не говорит. Ни «да», ни «нет». Только смотрит. Тэхён усмехается и откидывается на спинку стула. — Ладно. Значит, я первый, — пауза. Он будто собирает себя с пола, из крошек. — У нас во дворе была старая вонючая собака. Звали её, прикинь, Бейонсе. Никто не знал, почему. Она рычала на всех, кроме меня. Я кормил её крабовыми палочками и однажды дал ей имя получше — Генерал. Я был мелкий, но уже знал, что Генерал — звучит серьёзно. Мама смеялась, когда я ей сказал. Это, наверное, был последний раз, когда я её слышал смеющейся, — он сжимает руки на коленях. — Потом я вырос, и меня вдруг стало слишком много. В теле, в голове, в квартире. Я не влезал в стены. Я мог часами разговаривать сам с собой, бегать по лестницам вверх и вниз, писать десять треков за день и потом выкидывать их в мусор, потому что «это всё хуйня, я ничего не стою», — он делает паузу, будто думает, стоит ли идти дальше. — Когда мне было семнадцать, я считал, что если курить стоя на краю крыши, можно обмануть смерть. Типа ты смотришь в пропасть, но выбираешь сигарету. Мы с другом — он потом слетел с катушек — делали так почти каждый вечер. Иногда с бутылкой. Иногда без. Помню, однажды кто-то снизу закричал: «Вы долбоёбы?» — и мы засмеялись так, что я чуть не упал, — он смотрит в сторону, почти улыбается, будто вспоминает тех, кем они были. — А в четырнадцать мы с девочкой из соседнего дома залезли в чужую школу. Было рано, весна, мокро, грязно, всё цвело, а я ненавидел всё живое. Лежали на искусственной траве, курили одну на двоих. Говорили о том, что в двадцать нас уже не будет. Нам это казалось крутым — как план. Потом я забыл её имя. Но помню, что её куртка пахла бензином, — он откидывает голову назад и долго смотрит в потолок. — Было лето, я стоял на сцене в каком-то подвале. Читал без бита, без смысла, просто чтоб не сдохнуть. Денег не было, а за выход платили. У меня были очки без линз и кофта, которую я спёр в раздевалке у бара. Я думал: «Вот оно. Я живой. Это успех». А потом заснул на лестнице, потому что не было где переночевать. Прямо там, у входа. Меня разбудил охранник, ударив ногой. И я почему-то сказал «спасибо», — Тэхён смотрит на Чонгука. Тихо. — Ты не обязан был это слушать, но ты теперь знаешь. Так что... извини. Он отводит взгляд. Впервые по-настоящему стыдно. Или просто голо. Чонгук медленно выдыхает. Не сразу отвечает. — Джиын… Моя сестра всегда всё делала первая, — тихо говорит он. Тэхён поворачивает голову. Не перебивает. — Когда мама уходила, она становилась вместо. Мама была мягкая, тихая. А Джиын — громкая, с характером. Мы тогда остались с ней вдвоём. Я был мелкий, злой. Ломал вещи, молчал неделями. Она покупала мне еду и складывала в коробку с надписью «для зверя». Я думал, она издевается. А потом понял — она так спасала меня. Как могла, — пауза. Глоток воздуха. — Один раз… у меня был день рождения. Лет восемь. Мы не праздновали его, потому что после развода родителей было мало денег. Но она пришла с тренировки, без макияжа, с кругами под глазами. Сказала: «Я купила тебе твоё любимое. Только не спрашивай, где взяла деньги». Это было мороженное. Самое обычное, дешёвое. Но она вывалила его, поставила тарелку и села рядом. Мы ели молча. А потом она включила видео с дебютного шоу и заставила меня танцевать вместе с ней. Сказала: «Двигай задом, если не хочешь быть овощем», — он хрипло усмехается. — Я тогда впервые за долгое время смеялся. И, наверное, последний раз так легко. Потому что знал, что даже если всё развалится, она будет рядом. Оказалось, я ошибся, — он замолкает. В голове калейдоскоп воспоминаний, озвучивать которые просто «слишком». — Мне казалось, я должен жить за нас двоих, — продолжает он. — Но в итоге не живу ни за кого. Просто... существую. Список задач. Список долгов. Список молчаний, — он поднимает глаза. — Спасибо, что выслушал всё это. Теперь мы квиты. Тэхён фыркает. — Квиты — это если ты тоже когда-нибудь залезешь на крышу с сигаретой и решишь, что мир тебя слушает. — Возможно, уже залезал. — Ну, тогда не кури, у тебя голос хороший. Они сидят в этой неуютной кухне, будто два человека, переживших пожар, но всё ещё пахнущие гарью. Тэхён тычет ложкой в кашу, морщит нос, наконец съедает ложку. Молча. Потом вторую. — Господи, она и на вкус как жизнь, — хрипит. — Ни соли, ни сахара, и холодная, как сволочь. Идеально. Он улыбается — уголком рта, чуть-чуть. Не потому что смешно. Просто потому что может. Чонгук смотрит на него, и взгляд у него тяжёлый. Как дверь, которую никак не закрыть. Тэхён облокачивается на стол, откидывается, глядя на потолок. — Помнишь, ты сказал, чтобы я не умирал? — Помню, — сухо. — Ну, так вот. Я не обещаю, — Чонгук не отвечает. — Но, — продолжает Тэхён, — если ты ещё раз сваришь мне такую кашу — это будет весомый аргумент остаться. Назло, — он выдыхает. Наклоняется вперёд, хрустнув пальцами. — Иди спать, Чонгук. — А ты? — А я... — он медлит, глядя куда-то мимо, — я посижу ещё немного. Побуду наедине с этим произведением кулинарного насилия. Чонгук встает. Неохотно. Смотрит на Тэхёна долго. Как будто ищет трещины. — Буди, если передумаешь. Тэхён не отвечает. Когда Чонгук выходит, дверь скрипит. Тэхён сжимает ложку, как оружие. Смотрит на неё, хмыкает. — Ну, ложка, — шепчет, — теперь ты всё знаешь. И сидит. Тихо. Под слабым светом конфорки. С этим миром, где хоть что-то просто осталось.

෴

Чонгук проснулся резко, без переходов — будто из тишины кто-то его толкнул. Не звук, не движение, а ощущение: пустота рядом. Он выдохнул и потянулся к телефону. Шесть сорок три. Будильник прозвенит через семнадцать минут, но проснулся он раньше, и это уже настораживало. Он поднялся с дивана, медленно, в рубашке и тёмных брюках, запутавшись в пледе. Прошёл босиком на кухню, заглянул в пустое пространство — ни запаха еды, ни шума воды. Свет в ванной — выключен. Комната Тэхёна — приоткрыта, но в кровати никого. Ощущение — словно он один, и всё вчерашнее ему просто приснилось. Он вдохнул поглубже и, почти не надеясь, потянулся к застеклённой двери в лоджию. Толкнул. Тэхён сидел у окна, в пледе, с трубкой кальяна на коленях. Пепельница рядом — переполнена, сигареты дымились остатками. Он был босиком, в том же халате, волосы растрёпаны. Смотрел вдаль — туда, где не было ничего, кроме утреннего города и блеклой линии горизонта. — А, ты проснулся, — тихо сказал он, не оборачиваясь. Чонгук выдохнул, не сразу поняв, как сильно задержал дыхание. — А ты не спал? — А смысл? Голос у него был ровный, но не холодный. Просто уставший. Осевший. Чонгук подошёл, сел напротив, подтянул ноги, откинулся к стенке. Ощутил под спиной прохладный бетон. Воздух пах табаком и вишней. Секунду молчал, потом протянул: — Я подумал, что ты исчез. Снова. — Расстроился? — он затянулся, выдохнул сквозь нос. Кальян полусдохший, дыма мало. Не слишком сладкий. Привычный. — Нам нужно работать, — сказал Чонгук. Спокойно. Не как приказ, не как упрёк — как факт. — Сегодня студия. Утверждение фотобука. Лайв — вечерний. Ещё созвон по туру. — Оркестр продолжит играть, — отозвался Тэхён. Они оба помолчали. В голове у Чонгука это застряло — фраза будто тонула вместе с ним. Он прислушался: в городе уже пробки, в новостях наверняка обсуждают релиз, что-то капает с подоконника. Он чувствовал, как время запускается — но здесь оно всё ещё спит. — Как ты? — всё же спросил он. Тэхен не ответил сразу. Провёл языком по губам. Потом сказал: — Как подбитый корабль. Но по курсу. — Значит, держимся? — Значит, впереди айсберг, — он усмехнулся, глядя в никуда. Глаза у него были ясные, не стеклянные, просто медленные. Как будто каждое движение мысли давалось через усилие. — Знаешь, — сказал он вдруг, — ты спал смешно. В пиджаке. Как будто боялся, что я сбегу, а ты не успеешь собраться. — Я не хотел переодеваться. И вообще — некогда. Спасательные операции в ночное время не располагают к комфорту. — Не спасай меня, — Тэхён повернулся к нему. Чонгук моргнул. — Я не... — Просто будь рядом, как раньше. Делай своё. Подбирай расписания, ругайся с продюсерами, подсовывай мне кофе, когда я забываю поесть. Как человек с пиджаком, который утром пахнет сигаретами, хотя он и не курил. Не надо быть героем. Просто будь, — он посмотрел в сторону и добавляет, неуверенно, будто в шутку. — И постарайся не свалить. Даже если станет хуже. Особенно — если станет хуже. Чонгук слышит всё. Каждое слово ложится на плечи — тёплое и тяжёлое. Но он вычленяет только одно, чтобы не делать диалог слишком уязвимым. — Я пахну сигаретами? — Пахнешь страхом. Тонким. Но уже не свежим, — он усмехнулся. Немного. Потом снова посмотрел в окно. — Я не хочу, чтобы ты это тянул один, — сказал Чонгук. — Лекарства, график, врач. Мне нужен номер твоего психиатра. Кальян слабо зашипел. Затяжка затянулась, как пауза. Слишком длинная. Тэхён не отвечает. Он смотрит в окно, будто там что-то важное: улицы, крыши, солнечные блики на капотах. Всё, кроме темы разговора. Казалось, он даже не услышал. Потом его плечи слегка дёрнулись — нервный отклик, почти незаметный. Он выдохнул — слишком резко, почти со злостью, словно дым мог выжечь сам вопрос. Губы дёрнулись. Он сглотнул. Снова потянулся к трубке. Затяжка. Молчание. Выдох — в стекло. Мутный след на холодном. — Ты правда думаешь, я сам его помню? — голос хриплый, но в нём не усталость — раздражение. Не на Чонгука. На себя. На необходимость всё это обсуждать. На факт, что Чонгук остаётся. Что он теперь не может этого не видеть. — Тогда я найду его. Или попрошу Саншина. — Ты, блять, не оставишь меня в покое, да? — Нет. Опять пауза. Нелёгкая, но не враждебная. Как будто они стояли по разным берегам, и вода между ними — уже не ледяная, но всё ещё быстрая. — Тогда напомни мне, чтобы я не спёр у тебя всю зарплату в следующем месяце, — тихо сказал Тэхён. — За моральный ущерб. — Уже записал в график. После утреннего душа и перед фотобуком. Тэхён снова усмехнулся — уже чуть искреннее. — Слушай, — сказал он. — Если я провалюсь, как в прорубь — ты полезешь за мной? — Конечно. — Не разозлишься, если я не дам? — Разозлюсь. Но всё равно полезу. Тогда Тэхён кивнул, будто это был нужный ответ. Он потянулся, опустил трубку кальяна на пол, размял шею, покосился на Чонгука. — У нас с тобой будет очень долгий день. — У нас с тобой будет очень долгий год. — Как говорится, хуже уже было, — На этот раз Тэхён сказал это как шутку. И только теперь она прозвучала по-настоящему. Не как отчаяние, а как принятие. Они ещё немного сидели молча. Потом — начали собираться. День не ждал.