Бигмак.

«Ты говоришь, что справишься. Отлично. Только не забудь: спасатели тоже тонут. Особенно те, кто слишком долго держит на воде чужую голову.» — Чимин, бармен, психолог и, по совместительству, тревожная кнопка Чонгука.

Они приехали в агентство рано, почти первыми. Тэхён был в тишине всю дорогу. Он сидел на заднем сидении, упёршись лбом в холодное стекло, с руками в карманах и лицом, отстранённым настолько, что казалось — внутри не происходило ничего. Но Чонгук знал, что это неправда. Внутри происходило слишком много. В студии было тепло и пахло кофе. Монотонные хлопки, прогоны инструменталов, чьи-то голоса, не задевающие ни за что важное. Тэхён сел в кресло, облокотился и молча кивнул продюсеру. Тот, не дожидаясь слов, начал ставить демки одну за другой — последняя версия трека для титульного клипа, новая аранжировка на второй куплет, отголоски голосов для будущего фита. Тэхён слушал, но будто через вату. Кивал, морщился, иногда делал пометки на экране планшета. Но даже держал стилус как-то неуверенно — как человек, который встал слишком рано и забыл, зачем пришёл. Продюсер не спрашивал, всё ли в порядке. Он делал свою работу. Это был Тайгер, в конце концов — с ним всегда сложно, всегда через силу, всегда непредсказуемо. Чонгук только отметил про себя, насколько это стало нормой — и как мало кто вообще замечает, что "через силу" и "на грани" — совсем не одно и то же. После студии — фотобук. Уже почти финальная версия. На длинном столе разложены страницы: полароиды, концепт-шоты, развороты, варианты с текстами. Всё выглядит идеально: свет, стиль, антураж, созданный образ, отшлифованный до зеркального блеска. Тайгер в чёрной воде. Тайгер в боксерском зале. Тайгер с клыками на цепочке и с чужими губами на шее. Только Чонгук теперь знал, как он выглядел утром — с вмятинами под глазами от ночи, с запахом табака, с тишиной внутри. Тэхён молча прошёл вдоль стола, провёл пальцами по разворотам. В одном месте остановился и уставился в лицо на фотографии. Ни удивления, ни раздражения. Только долгая, пустая пауза. Потом снова пошёл дальше, будто и не было. Утвердил почти всё. Изменил шрифт на последнем развороте. Даже это выглядело выверенным — хотя вряд ли он вообще запомнил, что там написано. Чонгук смотрел на это всё, пытался оценить — насколько нормально проходит день. Кажется, нормально. Все делают своё, все говорят, все двигаются. Все улыбаются, когда надо. Только всё это как-то смазано. Тэхён как будто стал тенью самого себя: присутствует, но не здесь. Делает, но не живёт. Ковыряет палочками обед, но не ест. Ближе к вечеру был стрим. Безопасный, лёгкий, запланированный до мелочей. Камера, свет, ноутбук на штативе. Тайгер выходит в эфир — делится мыслями о грядущем альбоме, кидает пару шуток, флиртует с чатом. Чонгук наблюдал за ним с другого конца комнаты и видел, как тот держится. Безупречно. Местами даже обаятельно. Только движения чуть медленнее, чем раньше. Край улыбки дрожит в конце предложения. Закончив стрим, Тэхён снял наушники и уткнулся лицом в ладони. Не рухнул, не сломался, просто сидел так полминуты, как будто организм пытался перезагрузиться. Никто ничего не сказал. Ни стилист, ни ассистент, ни звукорежиссер. Только Чонгук подошёл ближе. Не спросить, как он — протянуть бутылку воды. Тэхён взял её, не глядя. Сделал два глотка, вытер губы рукавом. На обратном пути в машине он молчал. Снова. Только пальцы чуть постукивали по бедру в такт треку, игравшему по радио. Незаметный жест. Чонгук сидел рядом, листал телефон, делал вид, что занят. Он не знал, как реагировать. Надеялся, что просто быть действительно будет достаточно. Работа шла. Фотографии, логистика, обсуждение тура. Тур — через две недели после релиза альбома. Шесть стран, шесть городов. Продажи обещают взлететь — все ждут шоу. Все ждут Тайгера. Чонгук тоже ждёт, только не шоу. Он ждёт, когда станет легче. Надеется, что станет. Он держит в голове рекомендации врача, список препаратов, повторные анализы. Но сейчас нужна фотосессия, завтра — встреча с дизайнером. Пока получается только вывозить, как есть. Иногда Тэхён курит дольше обычного. Иногда просто садится на подоконник и смотрит в окно, даже не шевелясь. Иногда исчезает в туалете на двадцать минут, возвращается с мокрыми волосами и шуткой про плохую вентиляцию. Никто не смеётся, но никто и не переспрашивает. Чонгук начал замечать, что сам стал тише, плавнее. Он говорит меньше, но внимательнее. Иначе не получалось. В коде реплик прописали «нельзя дергать», «нельзя толкать». Только поддерживать — настолько ровно, насколько позволят. Бывает он ловит себя на том, что считает дыхание Тэхёна, пока тот спит на заднем сидении. Иногда, — что проверяет, дышит ли он вообще. Работа продолжается, будто этих нелепых ритуалов не существует. В конце недели он наконец выкраивает даже не окно в графике — трещину. Полтора часа, выжатые как из тряпки вода. На часах почти девять вечера. Коридоры агентства лениво пустеют: свет в переговорках выключен, только охрана и одинокие уборщицы с тележками гремят ведрами на дальнем конце этажа. Эхо гаснет в пустоте, как звук после финального аккорда. Рабочий день давно закончился, но некоторые, как обычно, остаются — дописывать отчеты, отправлять правки, выкачивать остатки сил на завтрашний запуск. Чонгук не любит оставаться допоздна, но сегодня — исключение. Он ждёт, пока на экране не погаснет последний график, блокирует планшет, и направляется в кабинет на третьем этаже. Стеклянная перегородка, за ней — фигура в кресле. Саншин. Бывший координатор Тэхёна, теперь — что-то среднее между тенью прошлого и архивной папкой. Наверняка у него теперь другая работа, требующая времени, внимания, сил. Но дверь открыта, и Чонгук не может её обойти. Саншин даже не поднимает голову — продолжает листать какие-то бумаги, лениво, без желания. На столе стоит чашка с чем-то давно остывшим, рядом лежит пачка сигарет и полуразобранный буклет с графиком будущего тура другой команды. Чонгук заходит тихо, без церемоний. — Если ты пришёл просить помощи, поздновато, — Саншин вздыхает, говорит не глядя. Чонгук не отвечает сразу. Стоит на месте, тень от него падает на край стола, пересекаясь с настольной лампой. В кабинете душно, пахнет бумагой, кофе, пылью. Он медленно подходит к столу, опускается в кресло напротив, ставит локти на деревянную поверхность, сцепляя пальцы в замок. Чонгук смотрит не на Саншина — сквозь. Его голос, когда он заговорил, был не громким, но плотным, без воздуха между словами. — Мне нужен номер психиатра. — Пол-месяца, а ты уже крышей поехал? — наконец произносит он, не меняя интонации, и впервые смотрит на Чонгука. — Неплохо, но мог бы и дольше протянуть. На его лице — ни насмешки, ни сочувствия. Только выжатая, старая ирония, которой он когда-то, видимо, прикрывался сам. Чонгук не двигается. — Психиатра Тайгера. Это не вопрос и не просьба, просто факт, вбитый между фразами. Саншин задерживает взгляд. Оценивает, как будто перед ним не человек, а инструмент, и надо понять, выдержит ли нагрузку. Он медленно закрывает папку, но не отпускает её из рук. — Забудь, — говорит он чуть тише, как будто от этого слова может стать легче. — Это конфиденциально. Они тебе ничего не скажут. Хоть будь ты самим президентом или матью Терезой. Чонгук выдыхает носом, трёт лоб. Он не хотел приходить с этим, не хотел начинать этот разговор. Всё слишком личное, слишком страшное. — На днях он чуть не передознулся, — говорит он, выдыхая эти слова медленно, как гной из застарелой раны. — Он почти не ест, не пьёт, и ведёт себя так, будто всё в норме. Как будто это просто плохой день. А я... я не врач. Я вообще никто. Просто менеджер, которому поручили не пустить его ко дну. Только никто не сказал, как это делать, если человек сам роет себе яму и улыбается при этом. Он замолкает. Звук собственного голоса раздражает — слишком громко, слишком честно. Злость согревает грудную клетку, но он злится не на Саншина, и даже не на Тайгера, а на ситуацию, в которой все держится на хрупком хребте ответственности. Злится, что она становится не только профессиональной. — Если никто не вмешается, — продолжает он тише, — однажды я просто не успею. Саншин не спешит с ответом, а Чонгук перестает ждать. Он почти встаёт — бессильно, раздражённо, — когда Саншин с неожиданной решимостью достаёт телефон. Коротко пролистывает контакты, пальцем останавливаясь на одном контакте. — Вот, — показывает номер с подписью «Клиника». — Но тебя пошлют. Он говорит это с такой уверенностью, будто уже слышит, как именно будет звучать отказ. И Чонгук верит, но всё равно записывает номер. Других вариантов у него нет. Саншин оказывается прав. Клиника отвечает быстро. Голос спокойный, женский, почти без интонаций. Она выслушивает всё — имя пациента, «инцидент», тревогу в проседающем голосе, — не перебивая. Потом произносит стандартную фразу: «Спасибо, что обеспокоены состоянием пациента, но, к сожалению, без его разрешения, даже устного, мы не можем подтвердить, опровергнуть или обсуждать его лечение». Чонгук сжимает трубку в руке. Это безумие, а не бюрократия. Он не обеспокоен, он в панике. На его руках умирал человек, и он тратит в районе получаса на убеждение «автоответчика». Женщина повторяет: «Если этот человек является пациентом нашей клиники, он должен дать разрешение лично. Устно. Или письменно. Мы не имеем права разглашать конфиденциальную…». Чонгук сбрасывает. Голова гудит. Он разворачивается к выходу из кабинета, забыв поблагодарить Саншина. Тот не провожает его взглядом, снова утыкаясь в бумаги. Говорит лишь напоследок: — Ты уже слишком глубоко. Либо добей до конца, либо уйди сейчас. Позже будет сложнее. В коридоре пахнет свежим полиролем и чем-то безнадёжно знакомым — перманентной усталостью, похожей на осеннюю. Чонгук идёт медленно. Руки в карманах, плечи напряжены, в голове — тяжёлое чувство проигрыша. Он рассчитывал, что будет сложно, но не настолько. Всю дорогу домой он думает не о словах женщины, не о сухой формулировке закона, не о том, как срываются даже лучшие планы. Он думает о Тэхёне. О том, как тот сидит на балконе, в халате, с кальяном, будто жизнь — это бесконечная затяжка между провалами. О том, как тот не смотрит в глаза, как легко сводит разговор на шутку, чтобы не говорить по-настоящему. О том, как не просит о помощи — и тем самым кажется Чонгуку ещё громче. И всё же он понимает, что уговоры не сработают. Ни мягкость, ни логика, ни даже страх. Тайгер не такой. Он не отказывается — он просто исчезает. Из реальности, из ритма, из себя. И чтобы вытащить его обратно, нужно будет играть по его правилам. Чонгук не умеет быть манипулятором. Не умеет угрожать, не умеет ломать чужие убеждения. Он всегда шёл через усилие и результат. Через работу. Но это больше не работа, это — катастрофа, в которой он пытается выстроить мост руками, без чертежей и инструментов. Вечером он сидит у себя дома на кухне в пиджаке, который так и не снял, с телефоном на столе. Пальцы крутят зажигалку — ту самую, которую Тэхён попросил купить, потому что: «Менеджер без зажигалки — хуевый менеджер». Откуда она взялась — уже не важно. Внутри бурлит коктейль из эмоций. Злость. Бессилие. И острое выматывающее желание вытащить другого человека, даже если тот сопротивляется. Особенно — если сопротивляется. Он знает, что будет делать. Он выждет, выберет момент, и если Тэхён не пойдёт сам — Чонгук сделает так, чтобы у него не осталось выбора. Даже если это будет низко, неправильно, потому что хуже уже некуда. Потому что он больше не хочет хоронить звёзд. Экран телефона загорается в темноте, бледно освещая край стола. Сообщение. 22:34 Чимин: [ Жив?] Палец зависает над экраном. Никаких сил, чтобы ответить, и в то же время — дёргает что-то внутри, как тонкая леска. Следом приходят следующие сообщения, почти сразу: 22:34 Чимин: [ У меня тут коньяк. На вкус полное дерьмо. Хочешь? ] Чонгук проводит ладонью по лицу, как будто пытается стереть с себя весь день. Потом берёт телефон в руку. Смотрит на экран, будто на слабый, но понятный сигнал. Как баллон с воздухом под водой — не вечный, но спасти может. Он не хочет говорить. Не хочет вдаваться в объяснения, жаловаться, разбивать всё на предложения. Но и оставаться в этом кухонном молчании, в пиджаке, пахнущем Тэхеном, в злости, нерастраченной и обескураживающей — тоже не может. Он отвечает коротко, без заглавных:

22:37

Чонгук:

[ еду. ]

На улице ночь: вязкая, тёплая, городская. Машин почти нет, окна такси запотели, и в отражении он выглядит не как человек, а как скомканная версия самого себя. Он опускает голову к стеклу. Закрывает глаза.

෴

Квартира Пак Чимина — это чистый адреналин: яркие плакаты на стенах; атмосферный винтажный диван с эффектом искусственно состаренной кожи; барная стойка, уставленная стаканами разных форм и размеров; и перекрашенный шкаф — книги о маркетинге, креативе и рок‑музыке. Четыре настенных лампы в стиле ретро сменяют друг друга по углам, каждая с rgb-лампочкой — от мягко‑оранжевого до холодно‑синего. В углу сидит рыжий кот, лениво мотая хвостом, и наблюдает за происходящим. Кажется, он — самый уравновешенный житель этой квартиры. Чонгук переступает порог, и мир начинает скользить — слишком ярко, слишком суетно, слишком чуждо после собственной тёмной кухни и ночей на полу у Тэхёна. Он снимает туфли, осторожно ставит кейс у двери, будто ломкий экспонат. Его лицо устало, глаза — натянутые струны. От него по-прежнему пахло тревогой и сыростью родной квартиры. На фоне этой визуальной какофонии Чонгук чувствовал себя неуместно, как чёрно-белая фотография на цветном видео. Он вошёл, не сказав ни слова, и просто постоял пару секунд в прихожей, слушая, как из кухни доносится глухой смех и звон бутылки о стол. — Братишка, — выныривает Чимин уже в домашней футболке с принтом огурцов и в спортивных штанах. В одной руке — бутылка коньяка, в другой — пластиковая банка с персиковым соком. — Будем делать коктейли. Это дерьмо по-другому пить невозможно. Чонгук молча проходит вглубь квартиры. Пиджак он так и не снял, и от этого чувствует себя ещё более чужим. Будто забыл переодеться в сценический костюм, прежде чем выйти на площадку. На кухне царил привычный творческий беспорядок: шейкер среди чайных ложек, лимон на подоконнике, две пустые банки от мартини и зачем-то разбросанные капсулы с витаминами. Чимин достаёт лёд, начинает мешать ингредиенты, болтая вполголоса: — Знаешь, я же барменом подрабатывал на третьем курсе? Курсы прошёл — чисто ради прикола. Но пригодились. Шейкер вон — официальный. Подарили. С гравировкой. Правда, надпись стерлась — что мы там только не мешали. Чонгук кивает. Он сидит на высоком табурете, сгорбившись, и смотрит так, будто этот коктейль — последнее, что ему светит в ближайшие сутки. Пальцы скользят по холодному бокалу. Привычка не пить в одиночестве теперь кажется глупой — не потому что плохо, а потому что в одиночку сейчас всё. Чимин наливает по бокалам, ставит шейкер обратно, садится напротив. Уже чуть подвыпивший — не в хлам, но и не на трезвую голову. — Ты выглядишь так, будто собираешься сдохнуть на запуске тура, — говорит он неторопливо. — Не начинай. У меня только один друг-менеджер, и я не готов искать замену. Чонгук хмыкает, делает глоток. Напиток действительно не говно. Мягкий, с фруктовой отдушиной, будто лето где-то рядом. Он не отвечает сразу, просто тянет время. Внутри всё гудит, а сказать будто нечего. Потом выдыхает. — Я не думаю, что готов к этому туру. Чимин кивает. Не серъезничает, но внимает, насколько способен пьяной головой. Он понимает, что Чонгук говорит не про усталость. Точнее про неё, но точно не типичную менеджеру. Там что-то другое, посложнее. — А он? — спрашивает осторожно. Чонгук смотрит на лёд в бокале, как будто там может найти хоть какие-то чёткие очертания будущего. — Нет. Он говорит это просто. Раньше рвал бы волосы на голове, бурчал, оценивал риски. Сейчас он констатирует, вроде: «Солнце желтое, небо голубое, а они… не готовы». Чимин молчит. Он не знает Тэхёна лично. Слышал только то, что слышал, — а это всегда было немного на расстоянии, в мемах, в сарказме, в сплетнях, которые не стоит воспринимать всерьёз. Кто-то один раз назвал его «гениальным говнюком», и этого почему-то хватило, чтобы вокруг сложился образ. Чимин знал: Чонгук работает с трудным человеком. — Раньше ты про него говорил совсем по-другому, — говорит он, аккуратно. — Ну, типа, «работать тяжело», «в башке зоопарк», «генерирует идеи быстрее, чем сам их понимает». А сейчас у тебя лицо, будто ты за него... — он делает небольшую паузу, взвешивая, стоит ли высказывать предположение, — переживаешь. Чонгук улыбается криво. — У него и правда в башке зоопарк, — палец стирает конденсат с бокала, — но я не ожидал, что захочу переквалифицироваться в ветеринара. Как удобно говорить с подтекстом. Сумасшедший ли Тэхён? Беспокоится ли о нём Чонгук? Из-за чего? Он не бросается диагнозами, не говорит о чужой боли, и почему ему не всё равно. Но и этого достаточно, чтобы Чимин понял: фенита ля комедия, его друг теперь ветеринар. — Я бы хотел думать, что ты освоишь любую специальность, — говорит Чимин, — но ты выглядишь так, будто всё тащишь на себе. Не к добру. Чонгук сжимает бокал. Плечи напряжены, как канаты на парусах перед бурей. — Я не знаю, как мы этот тур пройдём. Если честно — вообще не знаю, начнётся ли он. Каждый день что-то новое. Каждый день — будто с нуля. Я не могу ничего планировать. Боюсь, что в какой-то момент всё просто посыпется. Из-за того, что никто не подстрахует. Никто даже не смотрит, — он выговаривает это тихо, почти шёпотом. Не хочет, чтобы это звучало громче, чем должно. В его голосе нет жалоб — только признание. Усталость, ответственность, и страх, который нельзя никому отдать. Чимин долго смотрит на него, потом достаёт из шкафа вторую бутылку, лень идти за ней позже. — Ты всегда хотел быть тем, кто держит всё в руках, — говорит он, не осуждая. — И ты держишь. Но если в какой-то момент почувствуешь, что у тебя нет правой руки, а левая — сломана, просто помни: ты не обязан всё тащить. — Он делает глоток и хмыкает — Хотя кого я учу. Ты же родился с этим «я сам» в башке, — друг крутит рукой у виска, высмеивая дурацкое убеждение. — Ты главное помни: сгорит сарай — есть моя хата. Может я и не смогу подстраховать тебя как менеджера, но как семью — да. Мягкая улыбка всё-таки одолевает губы Чонгука. Он не просил помощи, но услышал, что она есть. Они пьют медленно, но непрерывно. Разговор ползёт вбок. То работа, то бессмысленные истории из офиса, то обсуждение какой-то презентации, которая не срасталась, пока Чонгук не дорисовал сам слайды и не пришёл с тенями под глазами и выгоревшей злостью на совещание. Чимин смеётся, предлагает «сжечь отдел визуала к чёртовой матери и начать заново с детьми и карандашами», и это звучит как лучший маркетинговый план недели. На часах за полночь, а в квартире пахнет грушевым мартини, горелым сахаром и кожей — странное сочетание, но почему-то идеальное для этого вечера. Коньяк, как и обещал Чимин, один пить невозможно. Зато с персиковым соком — тоже невозможно, только по-другому. С мартини — уже весело. Со льдом — вообще праздник. Иногда коньяк, как человек: мерзкий, крепкий, остаётся в горле, но ты продолжаешь тянуться, потому что зачем-то нужно. Чонгук сидит на полу, спиной к дивану, со стаканом, в который уже давно никто не наливал, и крутит в пальцах металлический край шейкера. Его тело как будто чуть отстает от головы: в ней ещё слова, тревоги, планы на завтра, а тело уже мягкое, ленивое, опустошенное. Рядом на диване Чимин держится за живот, смеясь, потому что они только что вспомнили, как однажды в баре назвали официанта «батей эпохи возрождения», и Чонгук тогда подавился лаймом. Это было смешно. Сейчас — ещё смешнее. Алкоголь сдвигает границы восприятия: старое становится новым, больное — смешным, бессмысленное — философским. — Вот ты говорил, — тянет Чимин, припоминая забытую тему, — что «никогда не впишешься в чужую жизнь глубже, чем нужно». Чонгук не сразу реагирует. Он моргает. Переводит взгляд с шейкера на друга. Слова догоняют его медленно, будто в слоумо. — Ага, — кивает. — И? Чимин улыбается, как будто ловит его на противоречии, но ничего не говорит. Просто поднимает брови, делает глоток, и замирает. Они оба замирают, потому что что-то в этой тишине становится внезапно очевидным. Чонгук вписался. Не просто «занимается работой», не «контролирует ситуацию», он лезет туда, куда сам же поклялся не лезть. Он пытается тащить на себе человека, который не просил. От осознания сдавливает горло. Он нарушил собственный код, сломал сам себя. Он поднимает бутылку — да, уже без стакана — и делает глоток. Коньяк жжёт. Но не потому, что крепкий. Просто внутри пережёвано и стёрто. — Почему тебе так нравится тыкать меня во что-то подобное? — выдыхает он. — Я даже не говорил ничего осудительного, — Чимин делает круг пальцем в воздухе, потом указывает на бутылку. — Просто к слову. Примеры из прошлого, как говорится, полезны в будущем. Чонгук ничего не отвечает. Он допивает остатки, ставит бутылку на столик с глухим звуком. Потом падает на спину, прямо на ковёр, и смотрит в потолок, где лампочка светит фиолетовым, будто всё ещё вечер. Кот — рыжий, ленивый, с глупым именем «Блямс» — прыгает ему на грудь, мяукает и устраивается как на подушке. Чонгук невольно обнимает его. Пьяный человек с рыжим комком глупости на груди — картина. — Почему у твоего кота имя как у... как... звук кнопки в мультиварке? — Потому что я пьяный его так назвал и забыл переименовать. А потом он меня укусил, и теперь всё официально. — Это логика, которую я уважаю. Пьют. Коньяк уже не кажется мерзким. Кажется тёплым, нужным. Или просто заменил все чувства, которые не хочется вытаскивать. — Ты прикинь, — вдруг говорит Чонгук. — Он не просто странный. Он… он как будто… эксперимент. — Биологический? — Или социальный. Или психологический. Знаешь, как будто инопланетяне хотели понять, как долго может функционировать существо без сна, с манией величия и разваливающейся психикой, — он фыркает. — Я серьёзно. Может он не человек, а просто... сим. Как в игре типа. — Главное, чтобы лестницы внезапно не исчезали. — Ты меня вообще слушаешь? — автоматически бросает Чонгук без особой обиды. Чимин смеётся, вытягивает ноги, роняет голову на спинку дивана. — А может, это ты — эксперимент. А он просто живёт. — Приятно, спасибо, — Чонгук массирует ушко коту. — Может быть. Может, я просто долбоёб. — Ты точно долбоёб. Но у тебя хотя бы был план. «Я никогда не стану тем, кто…» и бла-бла-бла. А теперь — здравствуй, новый раздел «чужое дерьмо, которое я решил разгрести добровольно». — Я не добровольно. Я просто… — он не заканчивает, потому что сказать «меня это волнует» — страшно. Слишком голое, слишком правда. Он выпивает снова, теперь из другой бутылки. Какая разница — на вкус всё равно одно и то же. — А ещё он не ест, — вдруг говорит он. — И ходит как будто это нормально. Как будто никто не заметит. Как будто если улыбаться нужным углом — вес не исчезнет, глаза не провалятся, кости не проступят через кожу. — О, бля. Всё. Сдаюсь. Ты его починить хочешь или уволиться? — Ни то, ни другое. Хочу, чтобы он, сука, ел. — Я тоже. Только не твой этот, а капризное рыжее недоразумение. Он твой стресс унюхал и теперь думает, что ты его мама. Лучше бы так на корм за пол моей зарплаты мурчал. Чонгук смотрит на Блямса. Тот действительно мурчит, уперевшись мордочкой ему в шею. И это… чертовски трогательно. Слишком. Он отодвигает кота, садится. Снова пьёт. Блямс недовольно шевелится, когда его перекладывают на плед, но не просыпается. Шерсть у него мятая, усы направлены как будто во все стороны сразу, морда во сне — полна презрения к миру. Как и у большинства живущих с Чимином существ. Чонгук проводит ладонью по лицу. Тепло в груди странное, будто не своё. Не даёт покоя ни сама ситуация, ни работа, ни Тэхён даже — а то, что он перестал понимать, где заканчивается раздражение и начинается привязанность. Или уже началась. Или сломалась. Всё как-то не по плану. В комнате разлит полумрак. Музыка — где-то на фоне, будто сосед слушает старый плейлист через стенку. Свет в кухне горит. Чимин туда ушёл минуту назад, но, судя по звуку, нашёл арахис, уронил половину, нашёл половину, и уронил остатки. Затем раздался странный рык — это, вероятно, победа над упаковкой. — А помнишь, ты с пылесосом обнимался? — раздаётся голос оттуда. — Не я, — автоматически отвечает Чонгук. — Угу. Просто кто-то же тогда кричал «это тёплый друг» и целовал фильтр. Чонгук смеётся, уже не сдерживаясь. Тот смех, который рвёт грудную клетку не от шутки, а от накопленного. От того, что мир не рухнул, хотя по всем признакам должен был. Чимин возвращается с открытым пакетом, сыплет арахис на полпути, плюхается обратно. Они сидят бок о бок на ковре, плечом к плечу, как две неправильно сложенные детали конструктора, которые всё равно держатся. В какой-то момент Чонгук хватает подушку, прижимает к груди, заваливаясь на спину. Задирает одну ногу на диван, вторую тянет вперёд, потом снова назад. Всё не так. Он не знает, как сидеть. Как лежать. Как быть. — Хочешь… сгонять в Японию? — вдруг говорит он. — Прямо сейчас? — Ну… нет. Но просто. Хочешь? Чимин жмёт плечами. — Если поедем ради еды — да. Если ради страданий — ты езжай один. — У тебя всё по категориям. Еда и страдания. — В жизни это основные ветки. Остальное — DLC. — А я, значит, в чём? — спрашивает Чонгук. Чимин криво усмехается. — Ты — побочный квест, который я заработал в детстве. Но ты весёлый, так что пусть будет. Минуты ползут, как жирные коты — медленно и с достоинством. В какой-то момент друзья обеими руками затаскивают на себя плед, потом пинают его обратно на пол. Потом находят второй и дерутся за него. Потом включают телевизор и орут на диктора с новостями. Блямс уходит в другую комнату. Он — кот с принципами, и этим принципам глубоко плевать на кризис у людей. Плед снова оказывается на полу. На этот раз — окончательно. Сил поднимать нет, желания — тем более. На ковре остаются следы глупой борьбы: пустая упаковка от орешков, чья-то нога от сломанной фигурки, которую никто не замечал последние полгода, и перевёрнутый стакан, из которого не разлилось ни капли, потому что его успели осушить до падения. Воздух плотный, натянутый между потолком и полом. Чимин в какой-то момент просто исчезает. Не прощается, не встаёт театрально, не философствует на прощание. Просто встаёт, идёт, и через пару секунд щёлкает дверь в его комнату. Легко, беззвучно, почти не по-настоящему. Будто бы растворился в алкогольной зыбкости этого вечера. Чонгук остаётся один. Вроде бы на привычном диване, в безопасной квартире. Вроде бы в теле, которое он знает с детства. Но почему-то сейчас оно слишком чужое. Плед оказывается под боком. Он натягивает его на плечи, прячет подбородок, утыкается носом в ткань, пахнущую чужим порошком и старым табаком. Это не его плед. Не его квартира. Не его вечер. Не его мысли. Всё будто склеено из чужих фрагментов: разговоров, воспоминаний, случайных взглядов. Голова тяжёлая, мысли — вязкие. Они не думаются, а пролетают, как метеоры: ярко, резко, бесформенно. Вот он в детстве. Вот он, впервые надевший костюм. Вот он, говорящий себе: я не впишусь в чужую жизнь глубже, чем нужно. И где теперь эта граница? Он не помнит, когда именно она стёрлась. Может, когда впервые увидел в Тэхёне не клоуна, а человека. Или когда пытался спасти чужую карьеру не только ради своей шкуры, но и потому что попытался ему поверить. Может, когда привык к запаху сладкого дыма. Или когда испугался потерять не звезду, а кого-то значительно приземлённее. Стало страшно. Потому что... Потому что потерял чёткие контуры, которые раньше держали его в безопасности. Потому что позволил себе быть не тем, кем должен. Позволил себе просто быть. Он не может решить, кем он сейчас является. Профессионалом? Менеджером? Натянутой струной? Искомой ошибкой? Иногда ему кажется, что всё вокруг — не более, чем декорация. Ломкий, пустой театр, где каждый произносит реплики, написанные кем-то другим. А он — актёр второго плана, вдруг вылезший в главный кадр. Никто не знает, что с ним делать, и он сам не знает. В голове то ли пусто, то ли слишком много мыслей. Живёт по спискам, но сам в эти списки давно не входит. Следит за чужим порядком, но своего никогда не наводил. Ночью всё звучит громче. Пульс. Прошлые ошибки. Молчание телефона. Думал ли он когда-нибудь, что окажется вот здесь, вот так, в пледе, на чужом диване, думая не о своей жизни, а о чьей-то чужой, настолько глубоко, что даже дышать страшно? В груди — ком. Не тревога, не тоска, не одиночество. Что-то четвёртое. Не знает, как обозвать. Что-то живёт внутри уже давно, но сегодня решило говорить громче обычного. Пальцы тянутся к телефону почти автоматически. Экран вспыхивает. Три сорок две. На часах безжалостное, запрещающее время. Время, когда нельзя звонить. Нельзя думать, нельзя чувствовать, но всё это происходит. Он смотрит на имя на экране. Это непрофессионально. Менеджеры не звонят своим артистам посреди ночи. Особенно если артист — человек, с которым ты возможно «что-то четвертое». Но палец всё равно нажимает, тонкие сигналы в нервной системе решают всё за него. Он даже не слышит, что гудки тянут тишину, как верёвку. Просто ждёт. Он позвонил. — …алло? Тэхён берёт трубку на втором гудке, голос — хриплый, но не сонный. Как будто не спал вовсе. Как будто сидел, смотрел в потолок или в свои стены, или в себя самого, ждал чего-то — и вот дождался. — У нас в три часа ночи агентство горит, или ты просто соскусился? — он смеётся коротко, как будто сам себе. Но Чонгук не смеётся, держит телефон чуть ближе к виску — как будто то, что он скажет, должно сразу попасть внутрь черепа, а не в ухо. Когда Чонгук начинает говорить, получается плохо. Он сбивается, срывается на глупые акценты, мямлит, но всё ещё пытается что-то донести: — Я… я звонил. В эту твою, — он делает жест рукой, хотя никто его не видит, — ну, клинику. Там, где тебе таблетки и вот это всё, — он сглатывает, прижимает телефон крепче, будто Тэхён может выскользнуть. — Они… послали меня. Сказали, без тебя — никак. Без пациента. Без его разрешения. Без… без ничего, — он замолкает, но только на секунду. — Я не хотел что-то нарушать, клянусь. Я просто хотел знать. Ну, знать… что вообще. Всё, — потом хрипло выдыхает. Ещё не всё. — И я хочу бигмак, блядь. Я сто лет не ел бигмак. Знаешь, был период — я каждый день их жрал. Это когда я работал с продюсером, который кричал на лампы. Там была забегаловка через дорогу, и у меня даже уже пакет от них дома был, как сумка, — он усмехается, но слабо. — А потом как-то перестал. И не ел. И не знаю почему. Наверное, потому что… — он запинается, опускает взгляд. Ковёр под ногами расплывается. — Наверное, потому что у меня вообще всё перестало быть привычным. И я думал — вот будет человек, он скажет, что делать, и я сделаю. Вот ты — пришёл, а говоришь только херню какую-то. Но я всё равно остался, — резкий вдох. — И… я не знаю, хочу ли я увольняться. То есть… хочу. Иногда. Когда ты… ну, когда ты смотришь, будто я никто. Или, наоборот, будто я… что-то, что ты не должен трогать. Но потом я думаю: «А если я уйду, кто узнает, как тебе лучше? Кто поймет, как лечить тебя?» — он вдруг хохочет. Глухо, пьяно, почти жалко. — Я понятия не имею, как тебя лечить. И, может, это не моя работа. Но… я всё равно хочу знать. Я хочу знать, Тэхён, — он резко меняет тему. Совсем без мостика логической связи. — И картошку фри хочу. Такую горячую, как в рекламе. Хрустящую. Чтобы язык обжигала. С соусом. С этим оранжевым. Или майонез, — вдох. Выдох. Потом тише. — Я устал, Тэхён. Сильно. Так, что будто кости дрожат. Мне не холодно, я просто… ничего не могу починить. Он молчит. Телефон чуть скользит, Чонгук дышит прямо в микрофон, влажно, неровно, как будто от этого звука что-то станет понятнее. Станет легче. Но нет. Секунды тянутся. Пульсирует тишина. И потом: — Где ты? — спрашивает Тэхён. Просто. Без упрёка. Без сарказма. Без контекста. И от этих двух слов Чонгук внезапно весь проваливается куда-то. В пьяную темноту, где его нашли, позвали по имени, и голос оказался не враждебным, не чужим, не равнодушным. Просто был. Он сглатывает, оглядывается, хотя бессмысленно — квартира всё та же. Чужая. С пледом. С пустыми бутылками. С Блямсом, который давно ушёл. — Я… — говорит он. Тихо. — У Чимина. Это мой лучший друг. На диване. Пьяный. Очень, — пауза. Он всё ещё не понимает, имел ли право звонить. — Тэхён… ты ведь… ты ведь тоже не спишь, да? Почему ты не спишь? Тебе нужно спать. И есть. И... Он не успевает договорить. — Скажи адрес. Голос Тэхёна звучит тихо, но очень чётко. Так, будто у него перед глазами блокнот и ручка, а сам он уже стоит в прихожей. — А?.. Да… — Чонгук называет адрес. Не сразу, сбиваясь, как будто впервые учит его сам. — Я приеду. — Что? Куда ты… Звонок сбрасывают. Экран меркнет. Чонгук остаётся с дрожащей рукой и гудками, как умирающими светлячками. Он смотрит на экран, будто там должна быть инструкция: «Ваш вызов принят, прибытие через 14 минут. Ожидайте». Но ничего нет. Только своё отражение в чёрном стекле. Бледное, с растрёпанными волосами, с заплывшими глазами. Он опускает телефон, кладёт его на грудь. Глядит в потолок, как в небо: вдруг там ответ. Вдруг кто-то выложит трещинами в потолке звезды. Послание «это правда» или «нет, дурак, ты пьян». Ему кажется, что он спит. Что это всё сон. Или… нет. Не сон — бред. Алкогольный, очередной. Было же такое — на какой-то тусовке, когда Чимин ещё тусил с той девчонкой с режиссерского. Они пили из огромного кувшина водку с чем-то фиолетовым, и Чонгук тогда влезал в спальный мешок, как в кокон, и часами бормотал, что он космонавт, и что Земли больше нет. А теперь — Тэхён. На другом конце линии. Голос, который был. А может — нет. Может, он придумал его? Чонгук вдруг хохочет. Не громко, но с хрипом. Смех прорывается из груди, как старый ржавый ключ из замочной скважины. Это всё логично. Конечно, он — пьяный. Один. Слишком много думает. И вот — мозг, чтобы не сойти с ума, подкидывает спасательный круг в виде галлюцинации. Тэхёна не существует. Было бы странно, если бы существовал. Слишком странный, чтобы быть настоящим. Слишком точный, слишком несовместимый, плод высокого давления, бессонницы и внутреннего перегрева. Чонгук смеётся снова, уже громче. Он держится за живот и смеётся, как будто услышал гениальный анекдот. Плед сползает, кот не возвращается. Все нормальные живые существа давно спят. А он… Он вот. Сидит на диване, слушает гул в ушах. Он ставит телефон на грудь и прикрывает глаза. Тэхёна не существует. Никогда не существовало. Это шоу. Это эксперимент. Это личная игра про симулятор жизни. Он — объект. Весь мир — наблюдатели. Тэхён — сценарный крюк, вброшенный ради эмоциональной дуги. Он поджимает ноги, кутается в плед. Если придумал — значит, придумал сам. Значит, и ответственность на нём. Значит… что-то значит. Он выдохся. Смеётся в последний раз тише, печальнее. А потом — затихает. Пьяный. На диване. В темноте. И только за пределами комнаты — кто-то сказал, что приедет.

෴

Телефон вспыхивает — приглушённый свет экрана будто режет изнутри. Чонгук моргает, не сразу вчитывается. Сообщение лаконичное, но бьет под дых: 03:54 Тайгер: [ спускайся, я у подъезда. ] Он сидит. Не двигается. Утопает в диване. В голове — воронка. Не звенящая алкогольная пустота, а что-то тянущее, заземляющее. Он медленно скидывает ноги на пол, будто возвращается в гравитацию. Встает. Шатает. Все вокруг как будто чуть дрожит. Он бросает взгляд на дверь — Чимин, наверное, уже сон десятый видит, не стоит будить. Чонгук накидывает плед поверх пиджака. Уродливо, нелепо, но тепло. Да и… уютно. Мягкий, тёплый, пахнет Блямсом и спиртом. И немного — домом. Не его. Он выходит в коридор. Лифт кажется бесконечным. Внутри — ртутная тишина, зеркало кривит отражение. Он даже не смотрит на себя. Двери раскрываются, он выходит из подъезда — и ночь врезается в лицо прохладой. Улица кажется другим миром. Воздух пахнет асфальтом, листвой, машинным маслом и чем-то очень настоящим. Реальным. Реальность трезвит. А потом он видит его. Тайгер стоит у машины, прислонившись к капоту бедром. Обычная поза, а у Чонгука во рту пересыхает. Он как будто смотрит на кадр из рекламы: белая футболка — светится, синие волосы — чуть растрепал ветер, электронка — розовая, словно игрушка. Затянулся — и облачко дыма развеялось в сторону луны. Джинсы. Кеды. Ни капли старания выглядеть эффектно. Но это эффектнее всего, что Чонгук видел за месяц. Машина — тёмно-синяя, глянцевая, низкая, с хищными фарами. Он не разбирается, но чувствует: дорого. Очень. Наверняка пахнет кожей и самодовольством. Тэхён смотрит прямо на него. — Садись, — голос негромкий. Ровный. Чонгук идёт без вопросов. Открывает дверь. Плед цепляется за ручку, но он его ловит — автоматически. Садится. Закрывает. Тишина внутри машины — плотная, как дорогая ткань. Музыки нет. Ничего нет. Только тепло обивки, запах синтетического дыма и рядом — он. Тэхён трогается без слов. Водит спокойно, будто делает это не в четыре ночи, а по будням на работу. Руль в его руках, как продолжение тела. Всё плавно, без рывков. Чонгук смотрит в окно. Улицы размыты. Ночные витрины — пустые, как аквариумы. Иногда мимо проносится другой автомобиль, вспыхивая в зеркале. Всё это кажется затонувшим городом, где фонари — это рыбы. Он молчит. И Тэхён молчит. Нет дурацких расспросов. Нет «что случилось». Нет «зачем ты позвонил». Нет «ты пьян». От этого Чонгуку ещё сильнее хочется говорить, но он не может. Сжимает плед, как спасательный жилет и смотрит вперёд. У него ком в горле и ощущение странное: как будто он в первый раз за месяц не тонет. — Куда мы? — голос звучит чужим, хриплым. Улицы мелькают. Он не смотрит на спидометр — там наверняка больше нормы, но сейчас отчего-то плевать. В голове не мелькают тревожные заголовки о нарушающем лимите скорости рэпера. Нет статей. Нет штрафов. Нет ничего, кроме химозного запаха малины от чужой электронки. — За бигмаком, — просто отвечает Тайгер, выпуская дым, — и картошкой, — как будто это — нормально. Как будто он не приехал за ним в четыре утра на жутко дорогой тачке, потому что Чонгук обмолвился что хочет фастфуда в своих нервных изреканиях, а просто... подбрасывает его до офиса. — Прекрати, — он улыбается. Глупо. Как и плед на его пиджаке. — Я серьезно, что случилось? Ты сжег агентство и теперь нам нужно скрыться? — он оборачивается заговорчески, произносит тихо. — Ты убил продюсера? А потом смеется, как если бы это был самый смешной анекдот в его жизни. Или абсурдная реальность. Или... Чонгук смотрит на него — мимолётно, через плечо. Хотел пошутить, сбить градус, но вместо этого ловит взгляд. Тэхён оборачивается на секунду, сколько нужно позволить, чтобы не разбиться. От этого взгляда Чонгука сдавливает изнутри. Никакой бравады, никакой едкой ухмылки, что так привычна. Только омуты зрачков расширены. Чёрные, как блестящая нефть. Как космос без света. Уставшие и… нежные. Чонгук сглатывает. Плед медленно сползает с плеч, и он даже этого не замечает. Он не знает, как воспринять этот взгляд, эту мягкость. Как будто Тэхён внезапно стал человеком, а не ролью. Не задачкой со звёздочкой, которую он должен решить. Он хрипло выдыхает, потом спрашивает прямо: — Ты принял что-то? — машина не сбавляет ход, а Чонгук не слышит ничего, кроме метронома под ребрами. — У тебя… — он ищет слова, неловко отводит взгляд, — зрачки расширены. Я просто… Он просто не знает. От антидепрессантов разве так бывает? Или это что-то другое? Может, он снова ничего не понимает. Может, не имеет права спрашивать. Может, не должен был звонить. Тэхён не говорит ни да, ни нет. Просто смотрит вперёд, как будто суть не может быть в словах. Сиди, смотри, слушай запахи — поймешь. Чонгук чувствует, как подрагивают пальцы. Он крепче сжимает колени. Плед сбился, падает за спину. Он не тянется за ним. Смотрит вперёд, стараясь дышать медленно. И не думать, не строить догадки, не подменять реальность своими страхами. Он всё ещё не знает, кто сидит за рулём: артист с прописным диалогом или тот, кто по сценарию жить заебался. Тэхён вытягивает руку, не глядя, и включает поворотник. Он просто поворачивает налево. К фастфуду, где яркие вывески бессмысленно горят в темноте, как маяки для тех, кто сбился с курса. Машина медленно катится к автораздаче. В этом районе пусто, город до сих пор спит, как перед грозой, и только одинокий автомобиль, чересчур дорогой и чересчур синий, тревожит ночных сотрудников. Перед серебристым терминалом никого. Яркий экран с картинками еды слепит, из динамика шипит глухое: — Добро пожаловать, что будете заказывать? Тэхен опускает окно. Щёлк — и в салон врывается прохладный воздух с запахом поджаренного картофеля и далёкой химии ночного города. Он говорит спокойно, почти без интонации, будто заказывает что-то в аптеке: — Два бигмака. Картошку большую… — он поворачивается к Чонгуку, вскидывает бровь. — Ты что пить будешь? Чонгук подскакивает почти физически, будто его вытащили из сна. Он непроизвольно расправляет плечи, как будто отвечает на вопрос преподавателя. — Эм… Колу? — Стакан колы. Ещё фанту. И… соус тысяча островов. Динамик снова шипит. Подтверждает заказ. Тэхен не торопится закрывать окно, локтем облокачивается на дверь, взгляд уходит куда-то влево, туда, где даже не улица — просто стенка забегаловки, светящаяся неоном. Чонгук молчит. Он даже не знает, что сказать. Молча следит, как по экрану высвечивается сумма, а потом Тэхён спокойно протягивает карту. Как будто он делает это каждую ночь. Как будто это не редкость. Как будто в этом вообще нет никакой странности. И всё это время Чонгук не может перестать думать. Они правда приехали поесть? Вот так? Просто... поесть? Пока Тэхён получает бумажный пакет и мягко перестраивается на парковку, пока он выбирает место под фонарем — не слишком ярким, но и не в полной тени, Чонгук чувствует, как всё внутри у него плывёт. От бессонницы, от алкоголя, от этих маленьких странных действий, в которых есть что-то слишком… простое. Он не привык, чтобы с ним так. Просто — берут и делают. Приезжают, молча слушают, везут, покупают еду. Не предлагают помощи. Не вручают инструкции. Не уговаривают остаться в здравом уме. Просто подвозят за бигмаком. Машина замирает на парковке, и на какое-то время снова опускается тишина. Тэхён открывает пакет, расправляет верх. Достаёт бургеры и кладёт на закрытый бардачок между сиденьями. Поверх салфетки. Потом аккуратно прижимает пластиковую крышку стакана, втыкает трубочку в свою фанту. Звук — мягкий, почти бытовой, как будто он не ночной призрак, не артист с досье под замком, не легенда и не головная боль для всей компании. Обычный парень с фантой и бургером. И Чонгук смотрит, не в силах определить — это нормально? Или это и есть безумие? После всего, что они не проговорили вслух, после всех этих месив из чувств, контроля, истощения и странных телефонных разговоров — это? Он дотягивается до своего бургера. Внутренне соглашается. Да и… похуй. Фастфуд — так фастфуд. В четыре утра — как в четыре утра. Чего устраивать трагедию? Надо принимать подарки судьбы, пока дают. Тянет руку к бургеру, берёт его двумя руками, почти с уважением. Сует трубочку в свой стакан, кола шипит где-то в груди. Кусает. Вкус… охрененный. Нереально охрененный. Он почти мычит от удовольствия, жуя быстро, как будто съесть всё — его единственная жизненная задача. Он реально голодный. На физическом, на психическом, на всех уровнях. Съедает. Переключается на картошку, макает в соус — капает на колени. Пятно останется. Он даже не морщится. Вытирает салфеткой. Ну и хрен с ним. Плед сбился. Он поправляет его, как бы невзначай, и продолжает жевать. Всё вкусное, настоящее, и впервые за долгое время не надо ничего объяснять. Ешь и пей. Тэхён возится с магнитолой. В салоне щёлкает радио, в эфире играет что-то низкое и мягкое, как будто музыку к их утру подбирал режиссёр с хорошим вкусом. Джазовая линия расползается по машине. Они едят, наблюдая за горизонтом. Рассвет уже здесь. Сначала его почти не видно, но потом он появляется — лизнув крыши домов, озолотив углы стеклянных балконов. Листья на деревьях покачиваются, как будто здороваются. Мягкий свет заливает улицу, и это… красиво. Чертовски красиво. Как в фильме про какую-то жизнь. Не глянцевую, не вылизанную, а искреннюю, где пятно на брюках, жир на обёртке, и зрачки расширены, потому что... Тэхён заканчивает есть. Достаёт электронку, делает длинную затяжку, потом ещё одну. Ему не нужно говорить. Он сидит, как будто в своём ритме, и Чонгуку это вдруг нравится. Менеджер позволяет себе засмотреться. Долго и тихо. Алкоголь почти выветрился, но ощущение — будто пьяный. По-другому. Пьяный моментом, светом, лицом напротив. Потому что Тэхён красивый. Не «модельно», не «по телевизору». Красивый, как красный тысячилистник. Как что-то честное, что случается редко. Чонгук не может перестать смотреть. Их взгляды встречаются. Он давится картошкой резко, с хрипом. И с каким-то унизительным отчаянием тянется к стакану, отхлёбывает колу в три жадных глотка, будто хочет утопить весь позор в газировке. — Живой? — лениво спрашивает Тэхён, не поворачивая головы. — Да, — сипит Чонгук, — почти умер. Надеюсь, это произвело впечатление. Тэхён всё-таки оборачивается. Половина лица в тени. Половина — поймана утренним светом. Он прищуривается и чуть склоняет голову: — Зависит от контекста. Это была попытка соблазнения? — Что? — Чонгук почти давится снова. — Ты серьёзно? — Не знаю, — говорит Тэхён, глядя в глаза. — Ты выглядел так, будто я тебя душу. Иногда это возбуждает. Молчание. Лёгкое потрескивание из динамиков. Капля соуса на пальце. Воздух вязнет между ними, будто сироп. — Это не был флирт, — говорит Чонгук. Медленно. С нажимом. — Я просто… смотрел. — М-м, — тихо тянет Тэхён, опуская взгляд к своему стакану. Проводит пальцем по крышке. — Не знал, что у тебя от взгляда дыхание сбивается. Чонгук не знает, как реагировать. Он чувствует себя раздетым. Как будто Тэхён снял с него не только взгляд, но и всю броню до последнего слоя. Словно знает, где у него всё хрупкое. Где всё — на честном слове держится. — Почему ты такой… — выдыхает он. Тут же замолкает. Слов больше нет. Будто для называния Тэхёна вдруг исчезли все прилагательные. Хотя обычно их полно: придурок, больной на голову, абсурдный, псих, беспорядочный, разрушительный — выбирай любые. Чонгук не раз бросался ими раньше — про себя, вслух, при самом Киме. Сейчас… пустота. Ни одно не ложится, не дышит в такт происходящему. А Тэхён дышит. Ровно, спокойно. Смотрит так, будто ему плевать на определения, которые роятся в чужой черепной коробке. Как будто он давно выучил весь этот список наизусть и давно позволил им быть. И всё равно — знает, что каждое будет произнесено. Или почти. Ухмылка скользит по губам — коротко, мимолётно. Но Чонгук бы поклялся: она была ровно на слове псих. — Какой? — спрашивает Тэхён почти лениво, и будто нарочно смотрит чуть дольше, чем нужно. — Такой... будто тебе всё равно. Но на самом деле ты замечаешь каждую мелочь. Уголок губ Тэхёна подрагивает. — Это не «всё равно», Чонгук. Это — привычка. Делать вид, что мне ничего не хочется. Особенно, когда хочется. — И сейчас хочешь? Тэхён молчит, будто затягивает момент намеренно. Будто знает — чем дольше тянет, тем сильнее сводит нервы. Не отвечает сразу, просто смотрит. Вроде спокойно, но взгляд — как пульс под кожей: ощутимый и никуда не девающийся. Чонгук отводит глаза. Считает вдохи. Раз, два. Думает, что если бы кто-то дал ему сейчас блокнот и попросил выписать список того, что именно хочет Тэхен — он бы сдался. Просто так, без попытки. Потому что за всё это время он так и не понял. Тэхен был соткан из «почти». Почти флирт. Почти честность. Почти драма. И с каждым «почти» внутри Чонгука нарастало раздражение, щекочущее, как зуд под кожей. Он устал угадывать. Устал определять: это желание или очередная игра? Слова на самом деле значат что-то, или он опять себе напридумывал? — А если скажу да? Чонгук поворачивается, и сразу пытается его в чем-то уличить. Иногда ему кажется, что у Тэхёна в голове есть огромная коробка — скомканная, пыльная, доверху забитая бумажками с репликами. И всякий раз, когда тот говорит, он просто запускает туда руку, вытягивает первую попавшуюся и, прищурившись, наблюдает, как она ляжет в реальности. «А вот эту как отреагируешь?» «Ну-ка, держи — вот эта должна тебя подкосить». «Нет, погоди, щас будет пушка, вот эта тебя не отпустит до следующей весны». И каждый раз, с каждым новым кидком этого дурацкого эмоционального рандомайзера, Чонгук — черт бы его побрал — втягивается. Не потому что хочет, не потому что не боится, а потому что это работает. Адреналин подскакивает, ставки растут, сердце лупит по рёбрам, как по прутьям клетки. Это как чертова игра в казино: может сорвать джекпот, может остаться ни с чем. Но есть одна непреложная истина — казино всегда остаётся в выигрыше. И Тэхён это казино. С блестящими глазами, с хищной ухмылкой и с руками, вечно спрятанными под столом. И всё равно Чонгук втягивается. — Тогда я, наверное, испугаюсь, — наконец говорит он, будто сдал позицию, хотя сам не понял, в какой игре участвует. — Почему? — Потому что это ты, и я каждый раз без понятия что в твоей голове. А еще я не протрезвел до конца. Тэхён усмехается. Держит улыбку на губах, как будто смакует этот момент. Глаза у него слегка блестят, как у человека, который вытянул не просто бумажку, а ту самую. — Это не повод бояться. Это идеальные условия для плохих решений. Чонгук сглатывает. — Вот видишь — опять какой-то бред сгенерировал. — Я же не зря в этом профессионал. Он делает ещё одну затяжку, выдыхает в сторону открытого окна. Лёгкий ветер вытягивает дым наружу. — Тэхён, — Чонгук откидывается на кресло, и спрашивает осторожно. Не уверенный в том, что действительно готов услышать ответ. — Что ты хочешь? Утро уже вступает в свои права — небо синеет, птицы начинают робко переговариваться. А внутри машины всё по-прежнему: плед, еда, воздух — тяжёлый от всего, что не проговорено. Тэхён будто обволакивает менеджера взглядом. Неторопливо скользит по растрепанной макушке, мятым плечам пиджака, и только затем цепляет лицо. Чонгук дергано отворачивается к горизонту. — Дорогой менеджер, — обращение гладит, пусть и звучит на долю тоскливо. — Ты правда хочешь, чтобы я ответил честно? — кожаное кресло скрипит от его движениея, ладонь мягко скользит по рулю. — Или так, чтобы тебе было удобно? Пауза выходит длинной. Чонгук в ней успевает подумать слишком много и ни до чего не дойти. Он очень ясно понимает, что коллега не стал бы среди ночи ехать к пьяному сотруднику, потому что тому плохо, и потому что тому хочется бургеров, пледа и чьего-то присутствия. Коллеги вообще не ездят друг к другу вот так — без задачи по трекеру. Значит, они не коллеги. Но и не друзья. Друзья не смотрят так, не держат паузы так, не задают такие вопросы. А значит… Он не доводит эту мысль до конца. Потому что дальше начинается не логика, а территория, в которой у него нет ни регламентов, ни инструкций. Он знает, что честный ответ будет не про желания, а про последствия. Про то, что ему потом придётся либо шагнуть навстречу, либо признать, что он всё это время убегал. Он не готов ни к первому, ни ко второму. — …удобно, — говорит он, наконец, тихо, будто это не выбор, а просьба о пощаде. Тэхён кивает медленно, почти ласково. В этом кивке нет разочарования — только понимание, от которого становится ещё более неловко. — Тогда спроси что-нибудь другое. Он отворачивается к лобовому стеклу, будто тема исчерпана. Будто ничего важного здесь и не было. Но спустя секунду всё же добавляет — уже не глядя, как констатацию, от которой никуда не деться: — Я смотрю, как ты крутишься. Как не знаешь, куда себя деть. Как хочешь — и злишься на себя за это, — короткий смешок опускается на его губы. — Мне нравится. Чонгук опускает взгляд. Усмехается тоже — устало, чуть криво, как всегда, когда слишком точно попадают в больное. Понятно, что ему просто дают фору. Не толкают в спину, не подрезают дорогу, не хватают за рукав. Бегай, менеджер, если так спокойнее. Делай вид, что у тебя маршрут, график, задачи и очень веская причина не останавливаться. Только при этом он так же ясно знает — за ним бегут. Не догоняют, не настигают. Именно бегут следом, позволяя сохранять эту жалкую, но такую необходимую дистанцию. От этого внутри странно тепло. Приятно — от внимания, от самой возможности быть важным не по должности, а от ощущения, что можно быть чуть ближе и не расплачиваться за это сразу. И одновременно страшно — потому что в какой-то момент дистанция закончится. И если догонят, придётся взять на себя не ответственность за проект, ответственность за другого человека. А её в жизни и без того слишком много. Может, будь они в других обстоятельствах. Или будь они другими людьми — попроще, посмелее, поглупее в хорошем смысле, тогда всё это решалось бы легче. Без этих намеков, взглядов, страхов и аккуратных отступлений на полшага. Но сейчас думать об этом совсем не хотелось. Хотелось пьяной башкой откинуться на спинку кресла, прикрыть глаза и лениво, почти по-детски, возмутиться той развилкой, перед которой Тэхён его ставил. — Ты охреневший. — Да, — спокойно соглашается Тэхён. — Но и ты не лапочка. Не строй из себя. Он тянется к бургеру, медленно разворачивает остаток, глядя в окно. Словно весь накал и правда остался где-то вне салона — между фарами, пустой трассой и недосказанными словами. А Чонгук сидит рядом и борется с соблазном. Не резким, громким и драматичным, а тихим. Удобным, почти домашнем, как только испечённые мамины пирожки. Таким, в который очень легко провалиться — и очень трудно потом объяснить себе, почему ты не заметил края. Ему комфортно, и от этого особенно не по себе: комфорт не равен безопасности, просто в нём боль не сразу подаёт голос. Хочется — и колется. Хочется остаться в этой тёплой, неправильной точке, где можно шагнуть дальше. И одновременно хочется уметь это выключить. Проигнорировать. Сделать вид, что ничего не цепляет, ничего не тянет, ничего не обещает.  Чонгук очень хотел бы быть роботом в этом плане, как на работе, но ему сильно мешало, что он всё ещё человек.