Вернутся к фанфику

Эпилог.

20 августа 2025, 00:17
— Приятно вновь видеть вашу улыбку, Штирлиц. Вы часто бывали угрюмым, задумчивым. Конечно, разведчик и должен быть таким, — он грустно вздохнул, слегка сжав пальцы Макса в своей ладони, — но знали бы вы, как душа радуется, глядя на вас в хорошем расположении духа, особенно, после всего того, что с вами произошло. — Вальтер не отрывал взгляда от своего собеседника, он всё ещё не верил в произносимые им же слова. — Я всё время удивлялся вашей внутренней силой, мне не доводилось прежде встречать таких стойких людей, как вы. Думаю, с таким настроем сроки вашего восстановления значительно сократятся. — он одарил своего собеседника лёгкой улыбкой — Вы молодец Сева, вы сделали всё, что могли, теперь отдыхайте пока, есть возможность, вы этого заслужили. За годы войны мы немалое позабыли, это время отняло у нас многое, что ж, думаю наверстаем. Я бы хотел ещё раз извиниться перед вами, мне стоило тщательнее продумывать детали плана… Может вам что-то нужно? Попросите меня, я готов помочь. Вам пока нельзя вставать, так что дайте знать если что-то понадобится. — Вы и так мне помогли, — ответил Максим хриплым голосом, который позже должен был прийти в норму. А пока, именно этот хрипловатый голос, шрамы на лице, общее состояние больного беспокоили не только его самого. Шелленберг с досадой переводил взгляд от одной раны к другой, вслушивался в речь Исаева и осознавал, как одно поспешное решение изменило судьбу этого человека. А было бы лучше при другом раскладе? Как бы то ни было, сейчас поздно рассуждать об уже произошедшем, самое главное, что всё осталось позади, хотя бы ближайшие несколько дней они смогут провести так спокойно, как не могли позволить себе несколько лет. — Я до сих пор не верю в это, но спасибо, большое вам спасибо, я ведь так и не поблагодарил вас. Тут ещё неизвестно кто кому должен. — Ничего, друг мой, на счёт этого не беспокойтесь. Не забивайте голову. Я обязательно попозже найду для вас способ, чтобы вы смогли отдать свой должок, — он усмехнулся. — Право, бросьте, возможно, вы позабыли учесть факт того, что тоже сделали очень многое. Взять хотя бы наше последнее дело, мы ведь смогли обыграть Мюллера, мы всё-таки утёрли ему нос, и всё это не без вашей помощи. Так что, точно ничего не надо? Штирлиц вдруг притих и задумался. А что ему сейчас надо? Хотелось бы домой к семье, но это невозможно. Вальтер всё же не джинн из лампы, способный исполнить абсолютно любое желание. Нужно быть реалистом... Исаев, продолжая молчать, попытался вновь пошевелиться, как бы проверяя действительно ли он не в силах сам справиться со своими потребностями. Нет, боль всё ещё препятствовала его стремлениям к самостоятельности. Придётся потерпеть несколько дней это ужасное чувство, когда в силу своего состояния требуется вновь и вновь мириться с тем, что ты в какой-то мере зависишь от других. Но теперь это уже не так страшно. Сказал бы ему кто раньше о том, что он окажется в таком положении и с такими связями, тот бы ни за что не поверил, стараясь оправдаться личными нормами и принципами. Сейчас всё иначе. Он, Макс, внимательно посмотрел на профиль Шелленберга, который сидел подле него и держал за руку, кто-то вроде друга, нет, не просто кто-то, а самый настоящий друг, товарищ, а товарищам доверять можно и нужно, они хотят только добра, Вальтер уже доказал это своими действиями. И не только он… — Воды… если можно, — вдруг полушёпотом сказал Максим. — И всё? — несколько удивлённо и разочарованно протянул немецкий разведчик. —  За все ваши подвиги вы просите только стакан воды? Какой вы бескорыстный, вашему благородству даже сам Дон Кихот бы позавидовал...или какой-нибудь другой рыцарь из романов, а то что же я сравниваю вас с каким-то человеком, что изменил своё мировоззрение, начитавшись книжек? Нет... вы не такой, у вас своя позиция. Хотя знаете, а может и есть доля правды в такой аналогии, если сослаться на романтизм, то произведение уже не выглядит как сатира. Будто герой один против целого мира и только он замечает всю несправедливость и старается противостоять ей… противостоять… Не находите сходства? — Вы опять говорите загадками через книги, чтобы я вновь пытался понять к чему вы? Кажется, кто-то недавно говорил мне не забивать голову, а сам отдаётся философии и меня за собой тащит. Ну разве могу я вам отказать в разговорах? — на его губах расцвела лёгкая улыбка, и Максим повторил жест Вальтера, слегка сжав его руку. —  За всё время, что я служил в немецкой разведке, единственным человеком, к которому я мог питать уважение — были вы. Меня изначально очень пугало это… — Штирлиц остановился прокашляться. В горле было сухо, а говорил он много по своим нынешним меркам. — …но отныне я открыт себе и пытаюсь в какой-то степени открыться и перед вами. Так вот, если я верно понял, то не клоните ли вы к нашим взаимоотношениям с «товарищем» Мюллером? — Вот же умница. Ваше понимание мне очень ценно. Это хорошо, что вы открыты и ко мне, и к рассуждениям, но вы правы, я и впрямь гружу вас. Подождите минутку, я принесу вам воды. Штирлиц нехотя отпустил ладонь Вальтера из своей руки. Тот медленно встал с кровати, чтобы не навредить больному, и вышел в соседнюю комнату. Он, как и обещал, вернулся в скором времени. Когда он зашёл в комнату, Макс опять погрузился в свои мысли как это случалось в былые времена. Казалось бы, Вальтер отходил ненадолго, когда Исаев успел что-то надумать? — «Даже в таком состоянии его разум оставался ясным. Что ж, это к лучшему». — Держите, дальше справитесь сами? — он протянул ему стакан, который Штирлиц крепко схватил правой рукой, не желая казаться слабым. Именно правая рука относительно уцелела, если сравнивать с левой, и, хотя она тоже болела, он старался игнорировать эти ощущения. — Только много не пейте Макс иначе, — он осёкся, ведь снова назвал его привычным, но не настоящим именем... — Иначе? — удивлённо приподнял брови Исаев. — Скажем так, будет не очень хорошо. — Спасибо, знаю, — голос его стал чуть мягче, хотя от пары глотков жажда не сильно утолилась, но хотя бы не было этого противного ощущения сухости во рту. Штирлиц передал стакан уже протянувшему навстречу руку Шелленбергу, который ждал пока тот утолит свою жажду. — Я оставлю его вот здесь, — сказал Вальтер, ставя стакан с оставшейся водой на тумбочку у кровати. — В общем, можете отдыхать дальше. Я убедился, что с вами всё хорошо, теперь я спокоен. Зовите если что, я всегда рядом. Шелленберг, улыбнувшись Исаеву, уже повернулся, чтобы уходить, когда слабый, но уже без прежней хрипоты голос остановил его: — Зову, — проговорил Максим, — зову вас, ибо у меня есть вопросы, ответы на которые я могу получить только у вас. Я отчасти посвятил вас в свою тайну и хочу, чтобы вы, в свою очередь, открыли мне некоторые ваши секреты. — Что же, слушаю вас, мой милый, — Вальтер вновь присел на край его кровати, где он сидел до этого. — У нас теперь есть время, так что почему бы нам и не поговорить по душам, если у вас есть возможность и, конечно, силы. «Поговорить по душам», — что-то у Штирлица внутри откликнулось после услышанных слов, произнесённых Вальтером. — «И это стало мне чуждо за годы войны, нет, точнее будет за годы в разведке. Единственным моим самым верным собеседником был один человек, хотя, можно сказать, что их было трое основных: Штирлиц, Исаев и Владимиров. У каждого были свои мысли, но я слушал всех, а кого я ещё мог послушать, так ведь? А теперь передо мной сидит другой человек, совершенно другой, который не является моим внутренним голосом, он отдельная личность. И какая личность! Такого я никогда не смог бы представить. Говорить на чистоту с бригадефюрером СС, пусть и бывшим… вот это ты даешь, Максим. Хотя о какой там чистоте я говорю. Мне нужна информация даже сейчас, а это сильно разнится с откровенными беседами, так? Или я просто убеждаю себя, что информация, которой я владею ещё сможет кому-нибудь пригодится? Видимо это так, старина». — Мне интересно узнать про некоторых личностей, могу ли я обратиться за этим к вам? — Смотря кто эти люди, Сева. Мне ведь не всё известно, про некоторых мне бы и самому не помешала информация. Мы недавно обсуждали Мюллера, уж не он вас заинтересовал? — Это позже. Знаете, я даже не уверен в том, что такой человек есть. Я и в вас то не до конца поверил, — Максим усмехнулся, а в его глазах промелькнула едва заметная тень. — Просто в моей памяти осталась одна неизвестная мне личность. Там, на обломках здания… вы были не одни? С вами был какой-то паренёк, худющий такой и светловолосый. Больше, к сожалению, не помню, не уловил. Я, в общем-то, даже не понял что с ним. Появился будто из ниоткуда, сбил меня с ног и выстрелил в сержанта, что хотел убить меня, хотя я его понимаю, это просто форма ввела его в заблуждение, что поделать — ярлык. Только в итоге я жив, а ваш мальчик… его не спасли? Достаточно было просто взглянуть на Шелленберга, чтобы понять, что такой человек действительно был и его судьба не отличилась благосклонностью. Говорить он не спешил, выждал какое-то время. Ясно, что этот парень был очень дорог ему, но Исаев ничего про него не знал, Вальтер не говорил ему о нём, так если только в стенах государственного здания пересекались да на собраниях виделись. Он и подумать не мог, что у его шефа есть столь близкий человек, особенно в его же управлении. — Вы, кажется, имеете в виду Фридриха? — вздохнул немецкий разведчик, не желая даже думать о недавней потере, с которой он не хотел мириться. Перед глазами как назло всплывала ужасная картина — молодой парнишка, с дырой в груди, с ярко-голубыми вечно печальными глазами, просит исполнить его последнее желание, такое простое, такое искреннее. Бедный, бедный мальчик. Кровь не останавливалась, напротив, стремительно покидала его тело, оставшиеся силы были потрачены на слова и, не сумев больше ничего сделать, он стал пятиться назад и в конце концов рухнул навзничь прямо на каменные обломки. В то мгновенье его и без того бледная кожа казалась совершенно бесцветной, а во взгляде уже не было той тоски, осталась лишь пустота. Линия жизни оборвалась, дойдя до конечной точки и став отрезком. Только горячая слеза, пробирающаяся сквозь уже закрытые веки, напомнила о том, насколько чувствительным был этот человек, что даже после смерти, в нём осталось та капля эмоциональности, которая вышла вместе с солёной жидкостью. — Да, был такой. Мой адъютант. Славный малый. — Мне жаль, — тихо произнёс Макс, понимая, как важен Вальтеру был этот парень. Он нашёл руку Шелленберга и снова сжал её в своей, показывая, что он здесь, с ним, рядом. Единственный жест, который пришёл ему в голову. Тот поднял на него молчаливый взгляд, в котором читалась тихая скорбь и... благодарность? Сейчас Максим разделял его горе, хотя он редко перенимал чужое настроение. «Таких людей, как Фридрих, всегда жалеешь, на чьей бы стороне они не были. Он настоящий герой. Отдать свою жизнь за две других не каждый сможет, а он даже раздумывать не стал — сразу бросился под пули. Немец или русский — какая разница? Везде есть свои плохие и хорошие». — Если не хотите говорить, можете промолчать, я не настаиваю. Я прекрасно понимаю, что есть моменты, которыми не хочется делиться. Может как-нибудь потом. Это воистину большое горе, примите мои соболезнования, — но и Штирлиц сейчас кое-что вспоминал. Эти мысли не укладывались в его голове, было сложно связать всё вместе. Создавалось впечатление, что перед ним сейчас сидит не тот, не его Шелленберг, а какой-то двойник. Может он всегда был таким, просто Исаев слепо отрицал эту его сторону? Он догадывался о ней, но не хотел верить по своим соображениям, а теперь всё изменилось, теперь их и впрямь можно называть другими. После того, как оба нашли в себе силы быть откровенными и к самим себе, и к друг другу, стало не так страшно, стало спокойней и разговор шёл куда проще, а груз с души медленно уходил. И всё же разведчик не мог понять, как один и тот же человек может с улыбкой смотреть на трупы адъютантов, называя это «полной сменой караула», а теперь с такой тоской вспоминать своего недавно погибшего подчинённого. — Спасибо, Штирлиц, спасибо, мой милый. Но я, пожалуй, расскажу, если вам это интересно. Фридрих заслуживает того, чтобы память о нём жила вечно. Этого мальчика мне не забыть никогда, он дорог мне так же… впрочем, если простите мне эти слова, так же, как и вы, — он хотел начать говорить, да вот только не знал с какой стороны подойти к этому, потому и зашёл с самого начала для прояснения полной картины. — Дело было давно… — какая банальщина, но ничего другого он так и не придумал, — мы познакомились, когда он был совсем ещё ребёнком. Ему было пять лет… пять лет и с тех пор прошло ровно двадцать. Ни одно моё знакомство не длилось столько, он был мне точно младший брат или племянник, что-то в этом духе. В своей семье я был седьмым, я был последним ребёнком, но этот юноша позволил мне ощутить на себе роль старшего. Знаете, а ведь когда пуля пронзила его грудь, даже тогда он обратился ко мне «дядя Вальтер»… дядя… он привязался ко мне также, как и я к нему. Простите меня, Штирлиц, мы ведь не об этом. — Ничего, я слушаю. — Так вот, о семье. После первой мировой войны многим довелось столкнуться с трудностями, вызванными экономическим кризисом. И моя семья, и его не были исключениями. Каждый старался найти источник дохода, и вот здесь нас свела судьба. Я многим обязан и этому юноше, и его отцу. В то время он подрабатывал преподавателем, и я стал брать у него уроки. Он многому научил меня, и я безмерно благодарен ему за это. Но помимо занятий я запомнил и его сынишку — маленького светленького мальчика, который, пытаясь перебороть своё стеснение, выглядывал из-за угла, стараясь не упустить те моменты, когда я уходил и приходил. «Добрый вечер, господин Шелленберг», — робко говорил он, не понимая даже как ко мне обращаться. Позже, после моих просьб обращаться ко мне как к ровеснику, как к другу, он всё равно продолжил не отступать от формальности. Тогда я стал «дядей Вальтером». Пятнадцать лет, а уже дядя,  — пока он рассказывал о Фридрихе с его губ не сходила улыбка, а голос стал ласковым словно он говорил о своём сыне... «Я и впрямь не замечал какой он, какой бывает этот Вальтер Шелленберг, когда не притворяется, но и в самых абсурдных фантазиях я бы не подумал, что он так мил и сентиментален...» — Вас и сейчас язык не повернётся назвать дядей. Выглядите молодо, да и лет вам не много, — отметил Штирлиц. — Бросьте, где я молод? — он посмотрел на зеркало, стоявшее в комнате таким удачным ракурсом, что Вальтеру не надо было менять положение, чтобы увидеть своё отражение. Его несколько напугал свой измученный вид, пусть он и отдавал себе отчёт в том, что в последние дни войны ему приходилось тратить все силы на то, чтобы всё закончилось именно так, как есть сейчас. Вот и результат. Но ничего, это дело поправимое. И всё же Шелленберг не мог согласиться с Максом, если раньше он выглядел действительно красиво и молодо, то теперь ему казалось, что внешность его ничуть не лучше, чем у старика, который вот-вот отправится на тот свет. — Хотя может для вас так и есть, вы же старше на десять лет, вот вам и кажется, — шпион вновь посмотрел в ту же сторону. «А может он зря наговаривает? Разве после нескольких месяцев упорной работы во вред собственному здоровью человек может выглядеть иначе? Это он ещё неплохо сохранился». — У нас с Фридрихом была примерно такая же разница. И всё же потом я стал для него Вальтером, а позже, с тех пор как я взял его к себе в управление, ему пришлось обращаться ко мне по должности. На работе ведь... нет исключений, как бы мне того не хотелось. Хотя одно всё-таки есть, точнее — один, — он улыбнулся Исаеву, — но мы не о нём, — Макс едва уловимо улыбнулся, кивнув в ответ.  — О работе моего адъютанта мы поговорим позже, прошу заметить, это по вашей просьбе. Вы же хотели узнать про него, про наши отношения, а к другим мы ещё вернёмся. Его главный подвиг вы видели лично, даже теперь, лежа здесь, вы продолжаете наблюдать плоды его трудов. И меня это тоже касается. Но детство… детство — чудесная пора, вот давайте и поговорим о нём. Я стал всё чаще появляться в их доме — того требовала учёба, но порой бывало и так, что мы встречались семьями. Ко взрослым я вписывался плохо, а Фридрих тем более, тогда-то мы и подружились. Он казался мне привлекательным, в том плане, что я не мог не отметить его чувственной, романтической натуры. Он бы восприимчив к этому миру, легко улавливал мельчайшие изменения в окружающей среде, но при всём при этом мальчик был крайне замкнут. У него была большая, добрая душа и чуткое сердце, — Вальтер нервно тряхнул пачку сигарет доставая из неё одну, Штирлиц не успел заметить, как они оказались у того в руках.  — А как он трепетно относился к творчеству. Мне кажется, мальчик будто был создан для него. Поэзия, живопись, музыка — он знал толк во всём. Фридрих был открыт к ним и это стало ключом, отпирающим ему двери искусства. Боже, мне бы меньше всего на свете хотелось того, чтобы он вообще становился членом государственной партии, не его это место. Да, он был очень ценным кадром, без него ничего бы не получилось, но может так и надо было? Не знаю, Штирлиц, не могу даже предположить. Тяжело наслаждаться жизнью, понимая, что кто-то отдал за неё самое дорогое... Позволите? Всё-таки вы больны, а тут...  — он всё ещё нерешительно крутил сигарету в руке и с сомнением поглядывал на Исаева. — Пожалуйста, курите.  Он благодарно улыбнулся и встал с кровати. Спичка прошлась по шероховатой поверхности. Через несколько мгновений по комнате разошлось облако сигаретного дыма. Только после пары затяжек и заметного облегчения на лице Шелленберга, Максим решился заговорить:  — На самом деле, я понимаю вас, и у меня такое было. Но я уверен, Фридрих не разделил бы с вами желание иного исхода. Он бы места себе не нашёл, если б не смог спасти вас и завершить дело так, как оно должно было кончится. Я вряд ли ему так нужен, но вот вы… думаю, он ничуть не жалел о своём поступке, скорей всего, он давно понял на что идёт. — Боюсь признать, но вы, скорей всего, правы. Вот уже два человека пострадали из-за меня. Не худший исход, — это была лишь жалкая попытка успокоить себя и показать собеседнику свою силу, — но и не лучший, — он сдался себе. — Как сейчас помню наши прогулки, наши беседы и дискуссии, как вечера мы проводили за роялем, играя поодиночке и в четыре руки… и также хорошо помню этот бледный труп… в голове не укладывается, — Вальтер продолжал расхаживать по комнате.  —  Вот он читает мне свои стихи, а вот он говорит мне последние слова. Нет, не могу я так просто отпустить человека, который буквально вырос у меня на глазах. Я взял его к себе по доброй памяти к его родителям, я взял его именно в своё управление, надеясь, что смогу уберечь его от ужасов войны, от жестоких приказов, от всего зверства, но нет… вышло совсем наоборот, я сам его и подставил. Вы так точно выразились, наверное, он правда всё давно понял, парень не глупый. И ведь так исправно служил, даже зная, к чему это может привести. А я бы отпустил его, честное слово, я бы всё понял. Жаль, часы не повернуть вспять, да и не уберечь всех. Будь проклята эта война, я теперь как никогда понимаю Фридриха, которому были чужды все эти идеологии. Он неоднократно высказывал мне все свои негодования, зная, что его слова не будут подвергнуты осуждению, а я слушал… слушал внимательно и соглашался, и соглашаюсь сейчас. Ладно — он тяжело вздохнул, остановившись в центре комнаты, — теперь имеем то, что есть. Светлая память тебе, Фридрих… прости меня, мальчик мой, — Шелленберг старался подавить в себе это горе, но как на зло, вся его скрытая человечность стала просыпаться в нём в минуты скорби. — Что же такого попросил ваш Фридрих? Вы несколько раз упомянули это, но так и не сказали его слов. Если не секрет… Вальтер вздрогнул от неожиданности, он совсем забыл, что беседует не с самим собой и вновь повернулся к Штирлицу, подошёл ближе и облокотился руками на изножье его кровати.   — Конечно нет, Штирлиц. Я как раз хотел поделиться этим с вами. Он просил передать своей матери, что любит её. Всё… Всё! Ничего больше не надо было этому ребёнку, хотя он так вырос, уже не маленький, такой умница, такой красавец был... Нет в жизни никакой справедливости. У него могло быть отличное будущее, он бы бежал с нами, а позже обзавёлся семьей, построил карьеру… Кстати, о семье, я исполнил ту просьбу. На днях я выслал письмо его матери, как он того и хотел. Извинился, хотя прощения мне нет, не сильно удачное слово, передал слова о любви сына, выразил соболезнования, впрочем, а что я ещё мог сделать? Наших я попросил позаботиться о его теле, чтобы схоронили, с почестями, разумеется, не выйдет, но, они хотя-бы не оставят труп на том же месте. Я бы и сам помог им, но кто ж меня выпустил бы. А жаль, конечно жаль. Да и другие дела можно было бы закончить, хотя так бы не выжил никто, разве что только вы. — Ещё раз примите мои соболезнования, — ничего больше он добавить не мог. Этот день оказался богат событиями, сегодня ему открылась та самая, никому недоступная, сторона его бывшего начальника. Максиму было тяжело видеть, как некогда сильный человек винит себя и только себя во всём произошедшем, но что усугубляло эту ситуацию, так это осознание, что виноват не он или, хотя бы, не он один. — Мне правда жаль, ни вы, ни Фридрих, ни его семья не заслужили такого исхода. Стоила ли игра свеч? Почему я? Вы бы могли спасти его, бежать только с ним, а меня бросить. Кто я такой для вас, чтобы ставить на кон чужие жизни? — Частично вы и сами можете ответить на свой вопрос, но я не Мюллер, чтобы ставить выгоду от вас на первое место, а вы вряд ли поверите в то, что кроме неё, вы мне дороги просто так. Да, я знаю вас не так долго, как Фридриха, но и вас бы я не бросил. Просто не подрассчитал… «Просто?» — это слово зацепило Исаева куда сильнее, чем всё остальное. Он, конечно, и другому дивился, но вот именно оно буквально ударило по нему. — «Сначала он сидит и чуть ли не слёзы льёт, даже извиняется, а теперь так легко характеризует случившиеся как мелкую жизненную неудачу. То же мне „просто“!» Шелленберг слегка оттолкнулся от изножья и снова начал отмерять шаги по комнате, продолжая свой рассказ: — …я ведь хотел спасти всех и у меня даже почти получилось. При всём уважении к вам, но если бы не ваш русский мальчишка, то всё бы закончилось по-другому, не находите? Хотя и своих оплошностей я не отрицаю. А будь Фридрих сейчас со мной, то что бы случилось с вами? Под те пули попали бы вы. И смерть старушка не заставила бы себя долго ждать. Вы думаете мне было бы лучше без вас? Представьте, что все мои слова про моего адъютанта всё это время были про вас. Он бы слушал то же самое и задал бы тот же вопрос «почему я?», и так же бы себя корил. Война есть война. У жизни своя игра и свои правила, в её партии мы лишь пешки. Да, бесспорно, все понесли большие потери, но мы должны двигаться дальше. В любом случае, Фридрих ведь не погиб за зря, он хотел лучшего для нас, так что мы просто обязаны, хотя бы ради него, двигаться дальше и продолжать своё дело. Поспорить сейчас с ним было трудно. Ему, впрочем, всегда трудно возразить. Зачастую он находит такие подходящие слова, так выявляет истинную суть, что волей-неволей соглашаешься. Последнее им произнесённое нашло отражение в Штирлице. Ему ведь именно так и приходилось себя уговаривать в те моменты, когда хотелось всё бросить, когда хотелось отступить от долга, от совести и поступить совершенно иначе. Он вспоминал близких, друзей, Родину и в них всегда находил стимул двигаться и бороться несмотря ни на что. Вот, оказывается, и Шелленберг делает точно так же... — Вы сказали продолжать дело, но какое? Неужели опять в разведку? Нам для этого и нужна Испания? Кстати, когда мы туда поедем? — он стал задавать вопросы, один за одним, чтобы направить разговор о Фридрихе в другое русло и вовсе уйти от него. Вальтер наконец-то решил занять своё излюбленное место на кровати подле больного. Усмехнувшись этой тираде вопросов, он рассмеялся, склонившись ближе к Максиму: — Тише-тише, мой милый. Кто там упрекал меня, что я сам говорю не перегружать голову, а потом заставляю делать это? Заметьте, теперь вас никто не заставлял, вы сами начали это. Я предлагаю обсудить завтра все детали, вы только очнулись, я очень сильно сомневаюсь, что вы вообще сможете сейчас всё трезво оценить, — Шелленберг был удивлён благосклонности Штирлица, его с ним откровенности, ему не верилось в это. Потому легче было переложить это на слабость после нескольких дней в отключке.  —Времени до очередного переезда немного, но его достаточно, чтобы мы могли позволить себе отложить всё на следующий день. Договорились? К тому же, чтобы смотреть в будущее, нам не помешало бы с прошлым разобраться. Мне кажется, у вас остались некоторые вопросы ко мне. Вас же удовлетворил ответ про Фридриха? Считаю, одно мы разобрали, что-то ещё? — Что сейчас с Мюллером? Он выжил? Он на свободе? — К сожалению, — Вальтер усмехнулся, — но чем-то мы ему обязаны, иначе мы бы здесь не сидели. Да, наш баварец сейчас жив-здоров, правда с некоторыми потерями, которые немного навели смуту в его планах. — Можно поподробней? — Максим поймал себя на мысли, что в обычное время он ни за что бы не позволил себе так откровенно говорить с Шелленбергом. Так прямо задавать вопросы — вздор! Да и тот бы не ответил. Только здесь совершенно иная ситуация, несколько неформальная, а значит вполне допустимо немного отступить от принципов. К тому же, самодовольная улыбка его шефа так и кричала «спроси меня, и я всё расскажу, я ведь только того и жду». — Конечно, всё для вас, Штирлиц. Тут дело нехитрое: мы перехватили часть архивов — невероятно важных для него документов, определяющих его ценность и важность для мировой политики. Была бы возможность, я бы с большим удовольствием не остановился на части, но увы, этому не суждено быть. Но хотя бы так. Теперь, я уверен, нашему Генриху станет куда сложнее без этой информации, и он не раз проклянёт меня. Ну и пусть, что мне от этого, а? Ситуацию это не изменит, так пусть хоть выругается как следует. Мы тоже не сильно в плюсе. Убрали один его архив, не взяв ничего себе. Ах да, кто же такие мы? Я ведь говорил, что мы много чем обязаны моему Фридриху, эти махинации и его рук дело, он и сюда внёс свою лепту. — Почему вы никогда не говорили о нём? Относились как к обычному сотруднику. По вам невозможно было определить, что вы в близких отношениях, к тому же, понять, что вы проворачиваете такие комбинации. — Перестраховка лишней не бывает, не так ли? Да, недавно я пренебрёг ею, но тогда я старался оценить ситуацию, перебрав все худшее, что могло бы произойти. В итоге, я пришёл к тому, что если кроме меня и пары доверенных лиц об этом никто не будет знать, то так будет лучше всем. Я понимаю ваш вопрос, он уместен. Я бы счёл его глупым, потому что вам и так известно, что ни один уважающий себя разведчик не будет выдавать той информации, которая сможет навредить его делу, но ведь я делился с вами и ею. Поэтому вы правильно делаете, что спрашиваете о таком. Посвятить вас в переговоры о мире, но умолчать о близком друге действительно кажется странным, оттого и заслуживает разъяснений. Штирлиц собирался спросить кое-что ещё, но Шелленберг опередил его, будто только что залез в его сознание и прочитал всё то, что крутилось в его мыслях: — Что сделалось с Гиммлером я знать не могу. Наше дело провалилось, хотя я смог установить некоторые полезные связи, которые помогли мне и, думаю, помогут впредь. Рейхсфюрер в силу своей нерешительности и упёртости упустил возможность втереться в доверие некоторых лиц и сейчас, скорей всего, пожинает плоды, если есть ещё что пожинать. Я думаю, счастливое будущее пройдёт мимо него. Будет большой удачей, если он сможет сбежать, но я что-то сомневаюсь… Оба замолчали. Добавить было нечего, а вопросов не осталось. Завтра будет решаться всё остальное, всё самое важное, но что же сегодня? Неужели вот так вот бездельничать? Сейчас ещё первая половина дня, вон как солнце шпарит. Комната и без того в белых тонах, так теперь она будто светится. Максим, думая об этом разговоре, прикрыл глаза, которые начинали болеть от такой яркости помещения, ему было куда привычней находится в полупотёмках, лишнего освещения он не любил. С другой стороны, именно своё худшее время он проживал в темноте, теперь, когда он наконец в безопасности, может стоит привыкать к чему-то новому? А точно ли всё позади? Может всё наоборот только начинается? Будет ли новая жизнь лучше? Шелленберг, подумав, что его коллега вновь уснул, хотел надеяться, что это не продлиться ещё каких-нибудь пять дней. Он понимал, что ему нужен отдых как никогда, но как он мог вот так просто отключится? После всего сказанного... Не желая мешать его сну, Вальтер осторожно, потихоньку встал с края кровати, чтобы прикрыть шторы и затемнить комнату. Всё же отдых будет в разы лучше при минимальном освещении, которого, к несчастью, трудно добиться в помещении с ярко-белыми стенами. — Спите, Штирлиц, — тихо сказал Шелленберг, стараясь задёрнуть занавески, которые, как назло, сопротивлялись ему и оставляли щель, сквозь которую пробивались солнечные лучи. Мужчина думал, что его никто не слышит и он говорит в пустоту, но каково было его удивление, когда он уловил звуки за спиной. — Я не сплю, извините меня. Просто задумался, — хитро улыбнулся Исаев. — О чём же, не поделитесь? — немец поправил небрежно сидящий на нём халат и опустился на плетённый стул, стоявший напротив кровати советского разведчика. — Странная штука эта жизнь… — внезапно заключил Макс и этим вызвал у Вальтера смех. — Чего же вы так, друг мой? Штирлиц, которого я знал, делал выводы куда лучше. Вы либо договаривайте, либо не начинайте. — Простите, бригадефюрер, — по привычке обратился он, — у меня просто никак не укладывается в голове. Вот и подходит к концу одна большая глава не только моей жизни, но и жизни многих. Скоро всё будет по-другому. Должно ведь всё наладится, не так ли? Через что мы прошли, подумать только! Сколько потерь понесли, даже самих себя утратили. Казалось бы, всё, радуйся, осваивай прелести бытия, а не выходит. Что-то держит якорем, будто есть ещё что-то, что-то незавершённое. Даже ближайшего будущего не вижу, всё в тумане. Разве вам не кажется странным нежелание ступать вперёд после всех пройденных ужасов? — Нет. Ничуть не странно, мне очень близок такой подход. А это вы весьма ловко договорили, мне такое страшно нравится, но чересчур поэтично для вас. Потом покажете мне свои стихи, где же вы их прячете? — шутил Шелленберг, старясь разрядить обстановку, чтобы не навлекать тягостных мыслей. — Но ради Бога, забудьте вы этого «бригадефюрера», я вас прошу. Нет такого и не будет. — А как тогда мне вас называть? Может есть новое имя? — Есть, конечно есть, но это я вам обещал завтра, а до конца сегодняшнего дня я буду для вас Вальтером, хорошо? — Как скажете, Вальтер. — Так лучше. Взеволод, верно? Исаев тихо рассмеялся, раньше он не мог позволить себе такой вольности, но сейчас он хотел вдоволь насладиться подвернувшейся возможностью. Шелленберг произнёс его имя на немецкий манер и с небольшим акцентом.  — Почему вы смеётесь? Я ошибся так ведь?  — он удручённо посмотрел на Максима.  — Верно, Вальтер! Вы немец, для вас моё настоящее имя звучит необычно, давайте лучше остановимся на Максиме.  Сева — это другой человек, о нём знают немногие, а те, кто знает, так ко мне не обращаются. — Ну хорошо, Макс, давайте так. Вы голодны? Уверен, что да, сейчас я что-нибудь принесу. — Не стоит, я сам, — неизвестно на что он надеялся, но он предпринял очередную тщетную попытку хотя бы привстать, однако, сильная боль повалила его обратно. — Сдаюсь. — Настоящий разведчик не сдаётся, но сегодня, так и быть, сделаем исключение. Я же сказал вам отдыхать, не расстраивайте меня, — Вальтер мягко улыбнулся ему. — Вы ещё успеете находиться, уверяю вас. Мы противостояли Мюллеру, да и не только ему, честно говоря, давайте хоть к себе относиться иначе, — в ответ он получил молчание. — Сочту за согласие. Шелленберг встал со стула, долго посидеть ему не удалось, но он его это нисколько не волновало, после пяти дней, проведённых в ожидании, он наоборот был рад любой активности. — Вальтер, постойте, — окликнул его Штирлиц. — Что такое, дружище? — Подойдите ко мне и поближе, пожалуйста. — Зачем? — спросил он, но всё равно сделал то, о чём его попросили. — Хотел посмотреть в ваши честные глаза, которые наконец стали такими.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!