Вернутся к фанфику
Глава 10.
10 августа 2025, 20:54Кабинет бригадефюрера СС Вальтера Шелленберга
Вальтер Шелленберг в суматохе расхаживал по собственному кабинету. С часу на час он ждал своего человека, которого отправил по следу Штирлица. Его мозг работал на износ, он держал множество сведений в своей памяти и уже давно подсознательно понял, что переговоры с Западом были заведомо проигрышным вариантом. Но он ни о чём не жалел, нет, те действия, которые они успели предпринять с доктором Керстеном по освобождению заключённых в концентрационных лагерях им зачтутся, если не удастся уйти. У Вальтера и правда были свои пути отхода, как он и говорил о том Максу. Но сотрудничество с Мюллером было необходимо, как запасной, но не столь требуемый ход. Шелленберг очень любил детали и просчитывал все варианты развития событий, даже осознавая, что это невозможно, жизнь увы не шахматная партия, полностью положиться на свой мозг и интуицию тут не получится. Несколько дней назад, он отправил свою жену с детьми в Швецию, граф Бернадот их радушно принял. Это он просчитать смог, но кто может дать гарантию, что это не последняя выигранная им партия? «Нечего им здесь делать, если меня успеют схватить до того, как я закончу все свои дела, до них будет трудно добраться, ещё и под поддельными паспортами. Да, тут я правильно поступил, с ними всё будет в порядке, даже если без меня... А что собственно меня здесь держит? Гиммлер? Мюллер? Конечно... мы все заложники своего положения, но высшее руководство, если они, по крайней мере, не полные идиоты, решится бежать и уже продумывает все варианты побега, — он усмехнулся. — Но им труднее сбежать, они необходимы здесь пока Адольф Гитлер сидит у власти, точнее пока он дышит, но стоит видимой власти пошатнуться, как от преданности останется лишь одиннадцать букв на бумаге. Я не перестану думать, каков же трус Гиммлер, всё могло быть по-другому, — Вальтер остановился перед окном, улыбнулся. — Нет, вовсе нет, хватит обманывать себя, не только они меня тут держат». Перед глазами у немецкого разведчика как наяву появилось аристократически-точное со скульптурными чертами словно произведение, выточенное итальянскими мастерами, лицо Максима Исаева — для него Штирлица. Советский разведчик был старше Вальтера ровно на десять лет. Разница очень большая, но неведомо как так сложилось в нашем мире, а цифры никогда не смогут повлиять на духовное родство двух людей. Неведомая сила всё время заставляет их сталкиваться лбами, вспоминать черты лица, манеру себя вести и голос... «Не знаю почему, не могу себе это объяснить, но я уже смирился с этим чувством. Макс, надеюсь, я узнаю твоё настоящее имя, нельзя ведь так нагло залезать в мысли человека под вымышленными инициалами... Я тебе помогу, как только узнаю, как это можно сделать. Ты только дождись, друг мой, только дождись, мы должны сбежать вместе, я ведь обещал». Шелленберга и правда задерживало только это обещание, обещание, данное советскому разведчику, по факту врагу, но чем черт не шутит на войне? Их связывало гораздо большее, чем неприязнь или служебные взаимоотношения. И он хотел понять что именно. Ради этого он, сам того не подозревая или отгоняя такую мысль подальше, подставляет свою жизнь в распростёртые объятия неизвестности.
***
Штирлиц лежал в полузабытьи. Он совсем не чувствовал своего тела, оно сделалось чужим, ватным. Даже когда он пробовал пошевелиться, в голове отдавало острым, игольчатым звоном, а лицо сразу же покрывалось потом. Но самым страшным было не это, а то, что он не мог сосредоточиться, мысль, даже самая простая мысль, давалась ему с огромным трудом. Она обрывалась, Макс не мог вспомнить, о чём он думал секунду назад... «Заставь... заставь! — тяжело с огромным усилием проговорил он самому себе. — Заставить? Что это значит? Зачем я вспомнил это слово? Я и так очень долгое время заставлял себя делать то, чего не хотел, хватит с меня... Нет, ты должен заставить себя вспомнить! — на этот раз он испугался, ибо забыл из-за чего появилась мысль о том, что он должен себя заставить. — А ты вспомни... Ах да, я пытаюсь заставить себя вспомнить то, что дорого мне... Тогда начнётся цепочка, а она как плотный канат в горах... Каких горах? При чём здесь горы? Ах, да это, наверное, когда папа возил меня в Сен–Готард, была поздняя осень, ноябрь, высоко в горах уже лежал снег, а тут на отрогах паслись стада коров, я помню этот прекрасный перезвон колокольчиков на их массивных шеях. Такой звон слышится только перед рождеством, когда ты ещё маленький и, только открыв глаза, даже не до конца проснувшись, сразу бежишь к ёлке, с самым главным вопросом в голове — каким будет подарок папы? — глаза застлал туман, это всё слезы. Максим вдруг испугался — Я ведь не сказал Мюллеру имя своего отца? Не сказал, что он похоронен в Сибири и был убит такими же, как и он, только русскими? Не сказал же я ему, в конечном счёте, что никакой я не Исаев, а Сева Владимиров... Будет плохо, если я всё это раскрыл такому человеку. Мюллер не заслуживает знать даже имя моего папы... Если он обладает таким знанием, гестаповец обернёт его против меня. Он может обратится в Центр и сказать, что Сева Владимиров на всё согласен, — Штирлиц грустно улыбнулся. — А, кто там помнит, что я Сева Владимиров? Про Исаева-то знают всего трое... Видишь Максим, ты молодец, ты смог себя заставить вспомнить, — веки невольно стали закрываться, хотелось провалиться в сон. — Нет дружище, только не засыпай, потом ты снова не сможешь собрать мысли в кучу, а это так страшно. «Не дай мне Бог сойти с ума, уж лучше посох и сума.» Чьи это слова? Вспомни, ты же знаешь это!... Это Пушкин — как я мог забыть нашего Пушкина, сколько достоинства в одном его портрете, в каждой черте лица. А строчки пронизаны любовью и достоинством». Штирлиц попробовал встать с лежака, ощутив впервые за эти мучительные часы мышцы спины. Он сразу же упал, так как его ноги были крепко схвачены металлическими обручами, а руки заломлены за спину... В глазах плывёт, и плохо слышна канонада... «Наверное это действие того «лекарства», которым меня любезно почивал немецкий доктор. Они били меня по голове, хорошо били ребятки, но это ничего, Макс, не раскисай пройдёт, главное, что ты жив. Вот только хорошо ли это? И не лучше ли было тебе умереть под пытками? Кто знает, что ещё взбредёт им в голову. А здоровье вещь поправимая, попаду в госпиталь, в русский госпиталь, там мне сделают операцию, и всё наконец-то будет в порядке...» Он бессильно опустился на лежак и лишь сейчас ощутил рвущую боль во всём теле. До того боли не было, было лишь тупое ощущение собственного отсутствия. Состояние между жизнью и смертью. «Я жив, жив. Но что дало мне силы? Что дало мне выжить? Погоди, Макс, погоди, о чём ты думал всё то время пока Вилли и Ойген тебя били?... Я вспоминал только одно имя, я повторял это имя, как заклинание... Какое? Вспомни, Макс, заставь, как ты заставил себя думать и анализировать, ты можешь это сделать, и не давай себе поблажек, боль — это жизнь, это сила, нечего сваливать на неё свою слабину, ты обязан вспомнить это имя... Вальтер! — Штирлиц обрадовался, он смог вспомнить. — Ты хватался за это имя, как за спасательную соломинку. Тонул в бессознательности, твои руки были закованы в наручники, разум затуманен, но снова и снова ты всплывал только благодаря этой соломинке, а соломинкой был Вальтер, и ты держался зубами, у тебя нестерпимо болели скулы, но не потому, что тебя били по лицу, а от того, что ты ни на секунду не смел разжать зубы, если бы ты так сделал, то в этот же момент пошёл бы на дно... А кто такой этот Вальтер? — Макс нахмурил брови силясь вспомнить человека, имя которого было у него в голове нестерпимо долгое время. — Вальтер... Вальтер... погоди, так это Шелленберг, бригадефюрер СС, твой начальник. Нет, твой здешний начальник. Ну конечно, ты смог, молодец. Но почему именно он держался у тебя в памяти и спас твой разум? Ты вспоминал ваши беседы... Шелленберг так любил разговоры о поэзии, он часто зачитывал мне отрывки из любимых произведений в рамках работы, проецируя их на людей. Вальтер хорошо понимал человеческую натуру... но он так обижался на меня от того, что не мог вычислить кто я всё то время, пока я на него работал, — Исаев улыбнулся и попытался перевернуться на бок, не вышло, он тут же скривился от новой волны боли, пронизывающей руки и спину. — Но когда Шелленберг спросил моё имя, а я ему ничего не ответил, он спокойно, с таким пониманием отреагировал на моё молчание... Вот за кого я держался, пока они меня мучили, и я выдержал, спасибо, Вальтер, спасибо тебе за то, что так укоренился в моей памяти, как то единственное, ещё не поблекшее воспоминание, которое смогло вытянуть меня на этот свет». — Эй! — прокричал Штирлиц и несколько удивился собственному голосу: он не говорил, а хрипел. «Хотя меня и били, но ведь голосовые связки пострадали вовсе не от этого. Просто я сдерживал себя изо всех сил, чтобы не закричать, а им так этого хотелось, они любят смотреть на чужие страдания и злорадствовать... я кричал про себя, потому у меня что-то запеклось в горле». — Эй! — прокричал он ещё раз без надежды быть услышанным. — Ну чего тебе надо? — в комнату зашел Вилли. Казалось, словно он не отходил от двери ни на секунду. — Пусти в туалет. Вилли подошёл поближе и с издёвкой посмотрел на Максима: — Лей под себя, подсохнешь, морозов больше не будет, весна, — раздался липкий, неприятный смех немца. «Он пьян и ничего не соображает. Они все пьют, когда безнадёжно, такова природа трусливых людей, таких как он. Смелые они лишь скопом под крепкой рукой и с ярлыком от хозяина». — Ну смотри, Вилли, смотри! Если я всё ещё жив, значит нужен твоему хозяину, а я уверен, что Мюллер не приказывал тебе не пускать меня в сортир. Вилли снова ухмыльнулся и, склонившись над Исаевым, отстегнул сковывающие его наручники: — Ну валяй, иди, попробуй... Максим хотел подняться, но как только он приложил это усилие, то снова повалился на пол, не почувствовав своего тела. Боль исчезла, осталось вязкое невесомое ощущение ватности. Вилли рассмеялся, глядя на него. Он пошатывающейся походкой подошёл к Штирлицу и ударил его своим начищенным сапогом в кровавое месиво лица. — Вставай, шевелись! — Спасибо Вилли, спасибо... — Максим был рад, что от этого действия бездушного животного к нему снова вернулось ощущение боли. Зло порождает добро. «Как же болит все тело, а? Лицо совсем не чувствуется, может доктор уколол мне веки, чтобы я больше не мог видеть их лица? Поздно, я запомнил их на всю жизнь. Хотя нет... он бы не стал колоть мне веки — слишком гуманно, проще выжечь их сигаретами, самый простой способ, который бы принес им истинное наслаждение...» Исаев взял всю свою волю в кулак, и начал приподниматься с пола. В голове набатом били слова «Заставь! Заставь себя!», руки предательски дрожали, в глазах мутнело. Сплюнув сгусток крови, он прокашлялся и уже своим голосом произнёс, обращаясь к немцу: — Пошли. — Постой, — Вилли выглянул в пустой коридор и крикнул. — Если вы ещё не кончили работу, всем молчать! Я не один. Они пошли по узкому коридору, Макса шатало из стороны в сторону, он привыкал владеть своим телом заново. Распухшими пальцами Штирлиц хватался за стены, тут он остановился из-за резкого головокружения и подступившей к горлу крови. Он сплюнул её на красивые, идеально чистые белые обои. Ему так этого захотелось. «Пусть только попробуют отмыть. Они ведь любят чистоту, чёртовы педанты. Сейчас наверняка ударит». Вилли и впрямь разъярённо накинулся на Максима, словно давно ждал подходящего момента, дабы сильнее его ударить. Удар пришёлся по голове, Штирлиц был слишком слаб, и этого хватило, чтобы он потерял сознание.***
Вновь кабинет бригадефюрера СС Вальтера Шелленберга
Раздались поспешные шаги по коридору и стук в дверь, но ему не требовалось приглашения, информация была важной, этот человек сам зашёл в кабинет. Вальтер отвернулся от окна и выжидающе посмотрел на своего информатора. — Скорее Фридрих, говори же! — немецкий разведчик быстрым шагом направился к только что вошедшему юноше. — Бригадефюрер у меня две новости. Обе не очень хорошие... — адъютант со страхом поднял глаза на шефа шестого управления. — Не травите душу, разве что-то может быть хуже, — он указал рукой в сторону окна, — русских, которые берут Берлин... — Бригадефюрер, Гитлер умер... — Фридрих опустил глаза в пол ожидая всплеска эмоций от своего шефа. Но Вальтер не выказал сильного удивления по этому поводу, то давно должно было случиться, не Гиммлер, так кто-то другой обязан был это сделать. — Когда его убили? — Это самоубийство, сегодня он застрелился в три часа дня, а с ним и его супруга... — Супруга? Но... — Бригадефюрер, позвольте вас перебить, вы были заняты и ещё не знаете, но Ева Браун и Адольф Гитлер вчера официально поженились... «Надо же какая ирония, столько лет Ева добивается его внимания и всё рука об руку со смертью и скандалами, а он соглашается признать её законной супругой только перед самым концом, и снова перед лицом смерти... Так что это — любовь или зависимость? Люди поистине удивительные существа, особенно те, которые способны на нездоровую привязанность и любовь». — А вторая новость, полагаю, она касается одного моего подчинённого? — Шелленберг нервно закусил губу и без того ещё не зажившую, во рту появился железный привкус крови. Те минуты, проведённые в неведении, выводили его из себя, а когда он чего-то ожидал, он покусывал свои губы — привычка... Фридрих кивнул, и вдохнул побольше воздуха, собираясь с силами, чтобы снова сказать нечто неприятное: — Господин Бользен находится на одной из конспиративных квартир группенфюрера Мюллера, вот уже пять дней... и я не уверен, что он ещё... Адъютант не успел договорить те слова, которые вот-вот готовы были сорваться с его языка, шеф немецкой разведки грубо его прервал. — Не смейте говорить мне такое! — Вальтер хлопнул рукой по столу смахнув все бумаги на пол, бесценные документы спутались... Он не мог поверить в то, что хотел сказать его адъютант. — «Нет, нет и ещё раз нет, я не поверю, что Максим мёртв. Мюллер не посмел бы убивать такого человека как Штирлиц, не узнав прежде всего того, что ему известно! Конечно... теперь я уверен, они его пытали, и возможно ещё есть шанс вызволить его живым, стоит попытаться», — он попробовал сделать вид, что его это не так уж сильно задело, разумеется, уже было поздно, тут бы и дураку стало понятно, что эта новость всколыхнула настоящую бурю в его душе в отличие от сообщения о смерти фюрера. Фридрих несколько стушевался, он был ещё молод, всего двадцать пять лет, но очень исполнителен и образован. Шелленберг умел находить в людях те качества, которые были необходимы в его отделе, и хорошо выбирал сотрудников благодаря такому таланту. Этот мальчик служил у него четвёртый год, и он знал, что такой человек не предаст, немецкий разведчик был тесно знаком с его семьёй, и знал Фридриха ещё ребёнком пяти лет, тот был к нему очень привязан, но будучи довольно скромным он благоговейно побаивался и уважал своего начальника. Вальтер, заметив реакцию молодого адъютанта, прокашлялся и уже спокойным тоном проговорил: — Нужно как следует проучить нашего баварского коллегу, друг мой, вы ведь помните информацию по поводу архивов Мюллера, о которых мы невзначай договаривались, — Фридрих понимающе кивнул, — так вот, теперь вы сделаете всё, чтобы эти архивы были устранены, мы не сможем лишить его всей информации, но, отобрав часть от целого, мы посеем смуту в его доме. Передайте нашему доверенному лицу, чтобы он немедленно приступил к действию — он сам всё поймет, — а вы, Фридрих, через десять минут будьте в моём кабинете и не забудьте оружие, вы покажете мне то место, где держат господина Бользена. Шелленберг давно точил зуб на шефа четвертого управления, у него были свои люди в гестапо. Очень зря Генрих Мюллер недооценивал своего молодого противника. Вальтеру удалось узнать, что баварец собирается бежать из страны ещё до того, как он решил иметь с ним общее дело, знал об их тайных взаимоотношениях с Мартином Борманом, и, наконец, имел сведения, что они будут перевозить все свои материалы, собранные за всё время деятельности государственной полиции. Несколько месяцев назад он смог поставить своего человека поближе к этим архивам, а после того, как они с Генрихом согласовали сотрудничество, дал тому человеку указания, в случае провала и полного конца он должен будет ценой своей жизни бороться за все эти документы, в лучшем случае сохранить их до поры до времени, хотя-бы небольшую их часть. В нужный момент они могут пригодиться самому Вальтеру и некоторым его приближённым, чтобы оправдать свою деятельность и показать борьбу с гестапо-союзникам. В худшем варианте, он должен будет уничтожить их. Нельзя ни в коем случае, чтобы у Мюллера, если тому удастся сбежать, было столь выгодное положение на шахматной доске мировой политики.
***
Начало конца
Йозеф Руа, которого Мюллер послал, чтобы передать Штритвассеру саквояж с миной, уже сделал своё дело. Ойген поступил точно по всем указаниям Мюллера. Люди, которые сидели и передавали информацию, за десять минут до подрыва здания были о том предупреждены и успели его покинуть. Красное пламя вырвалось из окон конспиративной квартиры, а тугая сила выбросила на мостовую верхнюю часть туловища Ойгена. Его левая рука была оторвана — осталась лишь голова и правая рука, словно приподнятая в безмолвном приветствии... А Исаев поступил точно так, будто следовал тому, что заранее было обыграно Мюллером... Взрывной волной выбило дверь туалета, Штирлиц мог погибнуть, но вовремя успел среагировать и вскинул руки. Локоть пронзило нестерпимой болью — кисть сделалась как плётка. Он вышел в коридор, в ушах всё время звенело так тонко, словно летним вечером на берегу реки в окружении тучи комаров. Пахло жжёным, и улавливался запах горелой плоти... Всё вокруг было в известковой пыли, трудно стало дышать. Штирлиц споткнулся обо что-то, нагнулся, под ногами лежал Вилли с пробитой головой. Макс вынул из кобуры своего мучителя «парабеллум», сунул в карман и как зачарованный пошёл туда, откуда он неоднократно слышал голос. В той комнате полностью обвалилась стена, он стал действовать на ощупь, вытянув единственную рабочую правую руку, начал шарить перед собой. Исаев наткнулся на металл: «Конечно! Тут должен был быть сейф, а в нём точно были портфели с документами, на подобии того, который мне показывал Мюллер. Но... может мне стоит дождаться наших? Они ведь здесь совсем рядом. А что если Мюллер пришлёт своих? Он наверняка пойдёт на всё, чтобы спасти материалы Гелена... Нет, нельзя терять драгоценные мгновения, ты возьмёшь всё с собой, всё, что только сможешь унести, Максим. Всего два портфеля. Левая рука не работает, но это неважно, если понадобится потащишь в зубах. Попробуй ухватить всё в одну левую руку. Тяжело... да, но не настолько тяжело, когда тебя избивают и вкалывают наркотик, чтобы ты назвал имя своего отца и выдал ценную информацию. Но в сейфе есть что-то ещё... Не жди больше, беги, Исаев, скорее беги, ты должен успеть добежать, а потом вновь вернуться сюда и забрать, то, что не уместилось в твою руку...» — он начал быстро, насколько это было возможно в его нынешнем положении, спускаться по лестнице, его шатало из стороны в сторону как пьяницу, выйдя на пустынную улицу, он направился вдоль домов, туда, где ещё была слышна канонада. Выстрелы били совсем рядом. Штирлиц шёл, склонившись вперёд и ничего не замечая вокруг, рука занемела от тяжести. Боль от звона в ушах отдавала в виски и ни на минуту не оставляла его, иногда в глазах темнело, больше всего он боялся не успеть дойти и упасть в бессознательность... Серый Майбах мчался на повышенной скорости, за рулём сидел молоденький белокурый адъютант шефа немецкой разведки. На заднем сидении находился сам Шелленберг, ровно через десять минут после их разговора адъютант вернулся в кабинет своего шефа, через пять минут они уже ехали по полуразрушенному городу. Вальтер не отрывал беспокойного взгляда от окна, всюду разруха, хаос, лавки разбиты, кучи убитых и разорванных бомбами тел, которых уже некому было хоронить, он вглядывался в каждое лицо: «А вдруг он», — проносилась в голове немецкого разведчика совсем призрачная надежда... — «Сколько людей пострадало, скольких возможно было бы спасти...» Он в тревоге перебирал худшие развития событий, сейчас он окончательно понял, что и сам находится в опасности, но Шелленберг не мог поступить иначе, даже если бы знал, что ожидает его впереди, он бы снова и снова выбирал только этот вариант. Фридрих остановил машину на раскуроченной взрывами улице, Вальтер успел заметить смесь ужаса и удивления на лице молодого человека: — В чём дело Фридрих? Почему мы остановились? — Бригадефюрер это здесь, на этом самом месте, где сейчас груда обломков стоял тот дом, где держали вашего человека, — адъютант указал рукой в сторону развалин. Вокруг витал дым и смог. Трудно было что-либо разглядеть. Шелленберг опешил. Нет дома, значит нет того, кого там держали, Штирлица убили? Мюллер все-таки решился сделать это? — «Неужели я так недооценил своего жестокого противника?», — ему нечего было сказать, он лишь молча вылез из машины и пошёл к тому месту, где грудой обломков лежали остатки здания, сняв свою шляпу, он всматривался в это место. Через несколько минут послышались шаги со стороны обломков. Обстрелы не прекращались и были совсем рядом, это очень беспокоило молодого человека. — Бригадефюрер... Вальтер поедемте назад? Здесь слишком опасно, нас могут настигнуть русские... — немецкий разведчик будто не слышал его слов, продолжая смотреть на разрушенное здание, выжидая чего-то. — Вальтер я понимаю, что этот человек был вам дорог, простите меня за фамильярность, но вы знаете, как я вас ценю и уважаю, и думаю господин Бользен, будучи живым, разделил бы мои опасения за вашу жизнь. Шелленберг не разворачиваясь проговорил: — А почему вы говорите о нём в третьем лице? Он жив, Фридрих... — сказав это, шеф немецкой разведки сорвался с места, увидев знакомый силуэт вдалеке, но напротив шёл русский мальчишка, он мог убить Штирлица, и единственное на что мозг был способен его сподвигнуть — это быть рядом с Максом в этот самый момент. Навстречу Исаеву по переулку шёл восемнадцатилетний сержант разведроты Глеб Прошляков, он шёл по заданию командира, тот хотел обойти пятнадцатилетних мальчишек, совсем ведь молоденькие ещё... Глебу нужно было посмотреть, как это можно сделать. Немного погодя он заметил Штирлица. «Ну иди, иди, фриц, иди. Пьяный видно гад, со страху нализался, все они трусы, а в портфеле-то небось что-то ценное тащит? Ну, давай, ближе, ещё ближе, я тебя оглушу...» Максим тоже заметил его — в полевой гимнастёрке, и в пилотке с красной звездой, небрежно сдвинутой на левую бровь, в приспущенных сапожках, по старой моде в двадцатые годы так приспускали сапожки те, кто отменно плясал. «Помнят былое и нынешнее мальчики, спасибо тебе за то, что помнишь солдатик. Нам нельзя жить без памяти...» Штирлиц улыбнулся, его лицо освятила счастливая улыбка. Очень трудно было улыбаться — рваные раны на лбу и подбородке кровоточили, но он не мог сдержать своей долгожданной радости... «Ишь лыбится сволочь, вся морда в крови, задело небось гада. Ну и рожа у него, ну и злоба в ней, зверюга фашистский», — подумал Прошляков и двинулся в сторону Максима. Штирлиц поднял руку навстречу мальчику приветствуя его, он хотел бы поднять обе руки, но одна совсем не работала, безвольно висела... Он прокричал, но уже не на немецком, а на родном русском языке, который с такой радостью и приятной печалью сорвался с его губ: — Минута, две, и я обниму тебя сынок, милый мой, как же я ждал этого... Глеб опешил, он испугался — «Кричит что-то, и кричит по-русски! Вот же гад, а?! А в портфеле-то у него может быть мина, фанатик, может, какой псих, он мне в ноги метнёт, а воронка-то останется...» Раздался выстрел, пуля врезалась в стену дома над головой Прошлякова. Стрелял Фридрих, который сразу же рванулся за Шелленбергом, они почти нагнали Максима, Вальтер развернулся и со странным выражением на лице посмотрел на Фридриха, но тот вовсе не хотел просто так кого бы то ни было убивать, он лишь защищал своего кумира, друга семьи, а уж потом уважаемого начальника... Прошляков быстро среагировав упал на колени и вскинул автомат, он собирался стрелять в Штирлица, но попал в белокурого молодого немца, тот закричал, что-то, но не ему, и напоследок успел выпустить пулю, которая попала точно в сердце русского солдата... Оба погибли...
«Я знаю, никакой моей вины
В том, что другие не пришли с войны, В том, что они — кто старше, кто моложе — Остались там, и не о том же речь, Что я их мог, но не сумел сберечь,- Речь не о том, но все же, все же, все же…»
А. Твардовский
То была не осечка, и это произошло не само собой, просто немецкий солдат успел опередить Шелленберга и оттолкнул Исаева в сторону, тем самым спасая жизнь обоим разведчикам, подставляясь под пули красноармейца... — Дядя Вальтер, простите меня и скажите пожалуйста маме, что я её люблю... — это были последние слова Фридриха — жизнерадостного и скромного немецкого паренька, который решил разменять две жизни одной своей. Вальтер нахмурился и попытался крикнуть нечто в ответ, чтобы остановить горячую кровь, бурлящую в венах молодого адъютанта, но не успел, уже поздно. Фридрих попятился назад, и рухнул на кучу каменных обломков, рухнул замертво: «Он спас меня и Максима, достойно, но разве это справедливо? Умереть, так и не почувствовав вкус жизни...» Некогда было думать, мальчик смог выиграть для них время, с минуты на минуту тут могут появиться другие русские солдаты, вернувшись за своим человеком. Шелленберг подбежал к ним, склонился над Фридрихом и, слегка надавливая на веки пальцами, потянул их вниз, закрывая грустные голубые глаза покойного. — Спасибо тебе, мой мальчик, спи спокойно, если мне удастся это сделать, я сообщу твоей матери последние слова её смелого сына... — он мягко улыбнулся, оставив парня. Поднялся и подошёл к человеку, который лежал совсем рядом и что-то бормотал себе под нос, силясь подняться. Штирлиц был в состоянии полузабытья, часть собранных сил расточилась на этот поход, раны безумно ныли, физическое истощение, накатившее волной, давало о себе знать. Ещё тот, неизвестно откуда взявшийся, человек сбил его с ног... Вальтер склонился к Исаеву, на лбу образовалась складка из-за морщин, в серых глазах, которые так часто вводили людей в заблуждение, отразилась горькая печаль: — Макс, Макс, это я, Вальтер, Вальтер Шелленберг... — он положил свою ладонь на плечо Штирлица. — Нам нужно уходить, Макс, и поскорее, ты сможешь идти? Исаев попытался через боль снова открыть глаза и сосредоточить своё внимание на говорившем. Серые глаза, хмурый взгляд. «Вальтер? Он мне помог, он спас меня от безумства в той комнате, когда меня избивали и требовали выдать информацию. Вальтер спасает меня сейчас? Отчего он так грустно на меня смотрит, почему его улыбка выглядит такой печальной? Мне уже мерещится, да Макс, откуда бы ему тут взяться, так ещё и спасать тебя? Ну и шутки у твоего подсознания», — чтобы развеять мираж, Максим протянул к нему единственную рабочую руку. Он кое-как её поднял, окровавленные пальцы дрожали. Но мираж не только не исчез, но и подхватил его руку и зажал в своей... Глаза Максима забегали, от этого прикосновения его голова прояснилась, он что-то наконец понял. — Вальтер, это и правда ты? — снова прохрипел он, голос был чужой и всё ещё надломленный, повернувшись в сторону, он сплюнул очередной сгусток крови. — Да, друг мой, это правда я — «Я его не узнаю, его красивое лицо стало как кровавое месиво, такая вымученная улыбка и этот чужой голос. Ублюдок Мюллер, они педантично выбивали из него информацию, сейчас он совсем слаб, наверное, и идти сам не сможет...» — из глаз Макса побежала одинокая слезинка, Шелленберг не мог смотреть на него без боли и сдавливающего чувства на сердце. — Прости меня, Макс, простите мой милый, — он осознал, что обратился на «ты» и смутился, поправив себя. — Это из-за меня Мюллеру удалось так легко подобраться к вам, не стоило тогда отпускать вас в Линц... Штирлиц улыбнулся настолько тёплой улыбкой, насколько у него хватило сил: — Спасибо, — проговорил он на русском. — Вы ни в чём не виноваты, Вальтер, — уже на понятном немецкому разведчику языке. Он хотел спросить, что значит то слово, но не успел, Макс погрузился в забытьё. Вальтер испугался, он знал, что в таком состоянии нельзя засыпать, и попробовал разбудить его, но не вышло, тогда он попробовал поднять Максима, но тот был довольно тяжелым... Он услышал шум со стороны. Кричал немецкий солдат, мальчишка из гитлерюгенда, Шелленберг узнал его лишь по очень молодому возрасту. — Скорее в укрытие, — мальчик оглядел двух людей и, заметив форму проговорил, — бригадефюрер, я помогу вам донести штандартенфюрера, нам туда, — он показал в сторону укрытия, и они спешно туда побрели, неся на себе изнеможённого советского разведчика. Они опустились в подвал, другие мальчишки, узнав какое звание у двух новоприбывших, проводили тех в командный пункт. Там Штирлица раздели и оказали ему необходимую первую помощь, раны перевязали. Оберштурмбанфюрер обернулся к Шелленбергу и спросил: — Как вы здесь только оказались бригадефюрер? Вальтер, наблюдавший за всей процедурой со стороны, о чем-то задумался и не сразу ответил на вопрос, тому пришлось повторить. Только тогда немецкий разведчик обратил на него внимание: — Долгая история, он будет жить? Доктор, который закончил перевязку, подытожил: — Не волнуйтесь вы так, раны серьёзные, но он человек сильной воли, выкарабкается, но нужно время. Шелленберг благодарно кивнул доктору. «А это верно подмечено... Макс всегда был человеком силы и воли. Кто ещё смог бы работать на двух начальников одновременно, и столько лет не попасться на своей деятельности. Мы ещё поболтаем дружище, только поправляйся». — Свяжитесь с Крузе, он отвечает за канал ОДЕССы, а пока пусть этого несчастного переоденут, бригадефюрер, пройдёмте, я расскажу вам куда вас переправят, этому человеку нужен тот, кто будет с ним рядом всё это время, — проговорил оберштурмбанфюрер. — Но... я никак не смогу выбраться отсюда обратно? — Вальтер сознательно сюда отправился, сердце рвалось спасти Максима. Но там остались незавершённые дела, в глубине души он уже давно знал ответ на этот свой вопрос, но ему так была нужна эта трезвящая пощёчина со стороны другого человека. — Нет. Это невозможно, Берлин обречен...
***
Италия, явка ОДЕССы
5 мая Штирлиц очнулся... Первое, что он уловил — это звуки и запахи, правда звуков почти не было. Тишина казалась осязаемой. У неё даже был свой особый запах — морской, йодистый, когда волны разбиваются о скалы, а вокруг истошно кричат чайки. Где-то вдали на берегу перемигиваются огоньки, и в них заключено безмерное спокойствие, что заставляет сердце щемиться от безудержной радости, прошедшие годы кажутся нереальными, словно конец очень плохого сна. Потом он открыл глаза, проморгался, вокруг были белые стены комнаты. Они напоминали ему Украину и Испанию. «Только испанцы любят неукрашенную деревянную мебель, а наши украинцы красят свои стульчики и шкафы». И правда пахло морем. Он попробовал привстать, но с непривычки заныла спина, напоминая о недавних травмах. Исаев снова упал на подушку. Его кашель разбудил человека, сидящего в плетёном стуле. Он сидел в домашнем халате и тапочках на босу ногу, волосы взъерошены, казалось будто он ночевал тут несколько дней подряд. Вальтер не поверил своим ушам. Прошло пять дней с тех пор как Максим лежал без сознания. Шелленберг всё это время не отходил от него, их вместе переправили из Германии, теперь они в Италии, а скоро будут в Испании... Он подсел на край кровати, на которой лежал больной и позволил себе расслабленную, усталую улыбку, которая нисколько не умаляла его шарма. — Вы живы... я так рад, что вы пришли в себя, Макс... Не перетруждайтесь, — Штирлицу все эти пять дней снились разные сны и иногда он видел перед глазами Шелленберга, который говорил, что спасает его, извинялся... Но это были далеко не сны и он успел осознать это. — Вы и правда здесь, но зачем? — Понимаете ли Штирлиц, свои своих не бросают. А мы разведчики, пусть и разных мастей, — он лучезарно улыбнулся. — Я уже говорил вам, вы мне нравитесь Штирлиц, и мы похожи, очень похожи. Исаев ответно улыбнулся, и почему-то расслабился. Он наконец решил для себя: «Шелленберг больше не враг, и почти никогда не был им, для меня он нечто большее. Друг? Теперь это звучит не так страшно, как раньше...» — Теперь мы свои? — лукаво спросил больной. — Почти, Штирлиц, почти... — Вальтер хихикнул. — Назовите мне своё имя, друг мой, не томите мне душу, думаете я сижу здесь рядом с вами несколько ночей за просто так? Нет Штирлиц, бесплатный сыр только в мышеловке, у всего есть цена, вам ли не знать? Максим ехидно посмотрел на растрёпанного Вальтера: — Хорошо, вы заслуживаете это узнать, где я ещё могу увидеть заспанного шефа шестого управления, бригадефюрера СС... — Бывшего бригадефюрера, теперь у меня, как и у вас, есть паспорт на другое имя, ну а пока вы не забыли своего настоящего, скажите мне его!? Штирлиц рассмеялся: — Какой вы не терпеливый. Сева. Сева Владимиров, полностью Всеволод. Теперь запомните, что вы состоите в тайном обществе посвящённых, которые знают меня под этим именем, нас осталось очень мало, если не только мы с вами. — Смахивает на мистицизм Гиммлера... — Вальтер рассмеялся. — Сева, Всеволод, приятно быть знакомым с родственной душой. Вальтер, — они оба рассмеялись, Шелленберг протянул Максу руку для рукопожатия, тот вложил в нее свою. Они так и сидели, посмеиваясь и держась за руки. Только это не было похоже на простое рукопожатие бывших врагов.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!