Глава 8. Главный страх Флаке

Возможный триггер (серьезный спойлер)

Выступление подошло к концу, и настроение Рихарда мгновенно упало. Ну, почему он не мог по-другому? На сцене все было по-настоящему. Он дышал полной грудью, вызывал восхищение одним жестом, держал всех в экстазе и слышал поддерживающий рев многотысячной толпы… Рихард жил вниманием публики, и это означало, что как только выступление подходило к концу, он тоже заканчивался. Рихард упал на диван и закурил сигарету. Тилль смилостивился и разрешил ему курить после выступлений, но только пока шла вечеринка, поскольку в эти моменты он сам был слишком занят, чтобы обратить внимание на курение. Долгие перерывы между сигаретами, в целом, ухудшали ситуацию, но теперь у него хотя бы была традиция после выступлений. Перекур немного размывал границы его «пост-сценичной депрессии», и становилось немного легче. О, конечно, он не первый раз сталкивался с упадками настроения. Рихард пытался бороться с тянущим ощущением пустоты в груди. Он пробовал курить, и это помогало с яростью и тревогой. Он пробовал алкоголь в любом количестве: от пары рюмок до литров, которые сносили его с ног и вырубали за считанные минуты. Конечно, это срабатывало лучше всего, только при этом Рихард позорился на глазах у близких, коллег и фанатов, которые относили его в номер. А иногда он не вырубался сразу и успевал устраивать погромы в любой комнате, где бы не находился. Так что, да. Алкоголь довольно быстро пропал из его арсенала для борьбы с депрессией. Наркотики, конечно, тоже были. Рихард не заметил, насколько быстро дошёл от травки до состояния, близкого к смертельному. Конечно, героин и кокаин решали проблему с депрессией моментально. И Рихард все еще возвращался к последнему время от времени (в основном, если предлагал Тилль), но сам перестал искать дозу. Он выучил урок, поэтому после концерта оставался наедине с никотином. Который, черт возьми, перестал работать. Шнайдер вышел из-за угла с довольной ухмылочкой на лице, и Рихард почувствовал, как провалился в депрессию еще глубже. Он раздраженно закатил глаза и тут же разозлился на себя за то, что ревновал. Подойдя ближе, Шнайдер склонился над ним, чтобы потрепать его по волосам. Рихард запоздало рявкнул на него. Он ненавидел, когда кто-то портил ему прическу. Даже если она уже была испорчена сценическим потом. Рихард откинулся на спинку дивана и шумно выдохнул, затягиваясь последней сигаретой. Он неторопливо скурил ее до самого фильтра, затушил в пепельнице и вздохнул, принимая неизбежность ситуации. Рихард тяжело поднялся и направился в соседнюю комнату, где проходила вечеринка. Он заставил себя улыбнуться, хотя совсем не ощущал веселья. Но он знал и понимал, что фанатам было важно, чтобы его настроение было приподнятым. К тому же, Рихард не винил их в том, что депрессия поглощала его сразу после концертов. Так что он старался изо всех сил, чтобы не выдать своего бессилия. Рихард позировал для фотографий, обнимался с бесчисленным количеством людей, подписал тонны мерча и различных частей тела (его настроение всегда немного поднималось, если его просили расписаться на груди). Вечеринка была частью работы с двумя главными задачами: выглядеть счастливым и разговаривать с фанатами. Его по-прежнему трогали истории о том, как его музыка помогла справиться с тяжелым временем в жизни. Он и сам удивлялся, насколько искренне реагировал на них, несмотря на то, что слышал их не первый раз. И именно поэтому он прятал свою депрессию. По сравнению с людьми, которые делились с ним своими переживаниями, у него все было хорошо. Рихард улыбнулся в камеру в десятитысячный раз, а затем вдруг краем глаза увидел, как Тилль утягивает в закуток очередную девушку. Он поймал его взгляд и подмигнул. Странным образом Рихард почувствовал, что его настроение выровнялось. Возможно, выступления и заканчивались депрессией… Но теперь у него была поддержка Тилля. И этого было достаточно. Рихард огляделся в поисках остальных. Олли и Флаке сидели в уголке, за столом, и тихо-мирно беседовали с небольшой группкой фанатов. Пауль занял свое место в центре комнаты, совершенно точно наслаждаясь всеобщим вниманием, шутя шутки налево и направо и кривя рожицы для фотографий. Ему легче всего давались вечеринки. Шнайдер нашелся у столика с напитками, сканирующим комнату таким же внимательным взглядом. Проследив за направлением его взгляда, Рихард обнаружил, что Шнайдер следил за Тиллем и девушкой, которую тот уводил в соседнюю комнату. И Рихард был готов поспорить на что угодно, что последняя совсем не интересовала его. Он стиснул зубы и сжал кулаки, наблюдая за тем, как Шнайдер ждал возвращения Тилля. «Вот черт», — подумал Рихард, чувствуя прилив ревностной ярости. Он проглотил рычание рвущееся из горла. Никаких личных конфликтов на вечеринках! Нечего выносить проблемы на всеобщее обозрение. С другой стороны, он мог вынести все свои проблемы на обозрение Флаке. Рихард тут же направился в его сторону, пробираясь сквозь толпу фанатов. Он извинялся, просил прощения и раздавал обещания вернуться налево и направо, пока, наконец, не добрался до Флаке. К удивлению, тот тоже внимательно наблюдал за Шнайдером. — Флаке, — позвал Рихард, и тот повернулся в его сторону. — Я знаю, — сказал он, побежденно вздыхая. — Идём. Мне надо кое-что рассказать тебе. Они вышли из-за стола вдвоем, извиняясь перед толпой фанатов, но прежде всего — перед паникующим Олли. Он не любил оставаться наедине с огромным количеством людей, особенно если дело касалось вечеринок. Тем не менее, Рихард и Флаке покинули душную площадку. Проходя мимо комнаты с табличкой Тилля, они услышали шлепки и рычание, которое нельзя было спутать ни с чем другим. Рихард неловко кашлянул, а Флаке, казалось, даже не заметил, что что-то происходило, продолжая вести Рихарда за пределы бэкстейджа. Они вышли через черный вход и уставились на ночной город. Машины, покидающие площадку, выстроились на дороге гудящей красной полосой. Флаке достал из кармана сигареты и закурил. Он передал пачку Рихарду. «Ого», — подумал тот, принимая предложение. Флаке почти никогда не курил и обращался к никотину в исключительных случаях. Ожидая тяжелый разговор, Рихард закурил предложенные сигареты и отдал пачку обратно. Некоторое время они стояли в тишине и курили. Со сцены все еще доносилась фестивальная музыка, но уже не настолько эпичная, как несколькими часами ранее. — Шнайдер все еще любит Тилля, — не выдержав тишины, Рихард начал первым. Флаке кивнул, но снова ничего не сказал, продолжая потягивать сигарету затяжка за затяжкой. Рихард чувствовал, как дискомфорт начал расти в экспоненциальной прогрессии. Ему не нравилось, когда Флаке молчал. После Пауля он был самым разговорчивым, логичным и, очевидно, способным на взрослые диалоги. В способности оставаться хладнокровным, он мог сравниться разве что с Оливером. Но если его тишина была привычным делом, то когда замолкал Флаке…. — Есть одна весьма весомая причина, по которой я предпочитал не разговаривать о Тилле или Шнайдере в этом контексте… — наконец, тихо заговорил Флаке. — Ты помнишь, когда мы выступали в Америке после второго альбома, Шнайдеру пришлось уехать по личным делам? — Да. Он заболел и улетел в Германию, — припомнил Рихард. — Мы еще переживали, насколько резко ухудшилось его состояние… — Он не болел. То есть болел. Но не тем, о чем рассказал. Флаке опять замолчал и глубоко затянулся. Когда он выдохнул дым из легких, Рихард заметил, что его слегка потряхивало. В груди зародилось неприятное предвкушение. Он понял, что вряд ли хотел слышать о том, что произошло со Шнайдером несколько лет назад. — Шнайдер вернулся домой, потому что ему нужно было уехать ото всех и… Потому что ему нужна была помощь. Он не хотел уезжать, но я шантажировал его тем, что расскажу, что произошло на самом деле, и что тогда мы отменим вообще весь тур… Так что он собрался и улетел к семье следующим же рейсом. У меня тоже был билет. — Это же… Получается, это произошло после его расставания с Тиллем? — вдруг понял Рихард. — Он настолько расстроился? — Ага. Типа того… Флаке затянулся еще раз и сказал то, что Рихард никогда не сможет забыть: — Он почти убил себя. Услышав его ледяной, спокойный голос, Рихард закашлялся на середине затяжки. Он почти сразу же выкинул сигарету. — Флаке, это что, шутка такая? — вырвалось у него. — Пожалуйста, скажи, что это у тебя юмор такой странный. Флаке покачал головой. Его лицо превратилось в камень. — Нет. В тот вечер Тилль вскользь упомянул, что сказал Шнайдеру, что больше не хочет заниматься с ним сексом, потому что тот был слишком жестким. Ему не нравилось, что он становился агрессивным, поэтому он решил прервать их отношения… — Флаке склонил голову и нахмурил брови. — Я должен был расспросить его поподробнее. Но я не стал. Хотя я же видел, как Шнайдер боготворил Тилля. Я видел, как он был готов целовать отпечатки его ног… Мне все казалось настолько очевидным, что я думал, что все это видели. Выходит, ошибался… Кроме меня никто ничего и не заметил. Я сразу понял, насколько Шнайдер будет расстроен, что Тилль не только не разделял его чувства, но… Ему даже не пришло в голову, что Шнайдер мог быть влюблен по-настоящему. Флаке посмотрел на бычок в своих руках, вздохнул и выбросил его в ночь щелчком пальцев. — Шнайдер не отвечал на мои звонки. Дверь в его комнату в отеле тоже была закрыта. Я взял ключ на рецепшене, на всякий случай. Я подумал: «Похоже, он настолько наклюкался, что отключился…». Мне нужно было убедиться, что с ним все в порядке. Может, даже поговорить с ним, если он все таки был вменяем. Флаке поморщился, отводя взгляд в сторону от Рихарда. Его голос звучал почти механически, отстраненно. И, конечно, он большую часть времени звучал именно так. Но Рихард видел тяжелый вес воспоминаний на его плечах. — Он повесился в углу комнаты, но, в итоге, что-то пошло не так, и ремень затянулся не настолько туго, чтобы… Он все еще дергался и задыхался, когда я зашел в комнату. Его ноги висели в воздухе, и он не мог выбраться самостоятельно. А я просто стоял и смотрел на него… Я понятия не имею, почему я просто стоял. Обычно я довольно собран во время чрезвычайных ситуаций. Но в тот момент я просто застыл и смотрел на то, как его лицо начало чернеть. Наконец, он, вроде как, увидел меня — не знаю, хватило ли у него сознания на это… Потому что он перестал дергаться и просто протянул ко мне руку. Тогда я и отмер. Я кинулся к нему и подхватил его за ноги, поднимая так высоко, как мог, чтобы он мог вздохнуть. А он, вообще, не двигался. Я запаниковал, потому что подумал, что он потерял сознание. И я понятия не имел, что делать. Если бы я отпустил его, он бы сразу начал задыхаться. Но и до шеи я тоже не мог дотянуться. Так что я просто стоял и держал его… Минут пятнадцать. И просто слушал, как он кашлял и пытался вдохнуть полной грудью…. Мне казалось, что у меня руки отвалятся, и я не выдержу. Но в какой-то момент, я думаю, ему удалось расслабить ремень и выбраться. Я потерял баланс, и мы упали на кровать. У меня так сильно болели руки, меня всего трясло, но я все равно перевернул его на спину, чтобы проверить общее состояние…. Он лежал с закрытыми глазами, так что я отвесил ему столько пощечин, сколько было нужно, чтобы он пришел в сознание. Хотя я понятия не имел, что делать в такой ситуации. Я, вообще, не мог понять, что происходит. Даже думать не мог. Мне просто нужно было, чтобы он открыл глаза и посмотрел на меня. Он открыл глаза. Его дыхание все еще было прерывистым, так что он не мог говорить. Тогда я просто упал на него и… заплакал. Я понятия не имел, что делать. Я все думал… Сколько времени он провел без кислорода? А что, если этого было достаточно, чтобы мозг повредился? Что, если какая-то часть нервных клеток отмерла навсегда?… Я успел подумать о всех самых негативных вариантах развития событий. И… Я никак не мог помочь. Только держаться за него изо всех сил. В какой-то момент он, видимо потихоньку набрался сил и обнял меня. Он все еще не разговаривал. Но уже то, что он проявил моторные функции, немного успокоило мою панику. Я понял, что все будет хорошо, и начал постепенно приходить в себя. Я привез его в больницу и заставил пройти все анализы. Все было в порядке: никаких долгосрочных изменений, только синяки вокруг шеи… Потом мы поехали обратно в отель. И я сказал ему: либо он рассказывает всем, что произошло, и мы отменяем тур, чтобы помочь ему. Либо он летит домой и говорит остальным, что заболел. Он высоко ценит собственную гордость, так что… Я знал, что он выберет. Я связался с его семьей и рассказал, что произошло. Так что я знал, как проходит его реабилитация. Вдруг рассказ прервался. Подбородок Флаке задрожал, и он судорожно потянулся за следующей сигаретой. — Поэтому мне так страшно вовлекаться во все это… Я боюсь, что это снова случится. Я понимаю, что это не рационально. И что то, насколько я вовлечен, не повлияет на то, что произойдет… Но мне все равно страшно. Я сразу все заметил, но… Я все думал: «Ну, в этот раз они уже взрослые, сами разберутся. В этот раз все будет по-другому». Может, я просто надумываю. Может, он давно его разлюбил… Флаке повернулся к Рихарду и поднял взгляд. В его глазах стояли слезы. — После нашего с тобой разговора, я перестал сбегать от этой темы и присмотрелся внимательнее. Все, как в страшном сне. И я понятия не имею, что делать. Флаке щелкнул зажигалкой и судорожно закурил. Рихард опустил ладонь на его плечо. Флаке накрыл его руку своей, принимая утешение. — Мне жаль, что тебе пришлось пройти через это в одиночку, — проговорил он почти шепотом. — Я не знал. Я понятия не имел. — Я знаю, — сказал Флаке, не отрываясь от сигареты. — Шнайдер так и хотел. Чтобы никто не знал. Он не хотел, чтобы хоть кто-то испытывал чувство вины или жалости по отношению к нему. Может, он и эгоистичен в большинстве случаев, но… Он реально заботится о группе. Он постоянно спрашивал меня о том, что происходит, какая у нас обстановка и все ли у каждого из нас хорошо… Ему было очень стыдно, что я заставил его сбежать посреди тура… — Его не было всего пару выступлений, — нахмурился Рихард. — И этого достаточно, чтобы быть невыносимым с его точки зрения. Я знаю, что он почувствовал облегчение, когда вернулся обратно, и все сказали ему, насколько соскучились по его присутствию. — Мы, правда, ужасно скучали. — Думаю, что осознание этого помогло ему намного больше, чем любая терапия, — признался Флаке. — Он увидел, насколько по нему скучали, и это срезонировало. Надеюсь… Надеюсь, он все еще помнит об этом, потому что кажется, без вмешательства со стороны в этот раз не обойдется. Кто-то должен будет с ним поговорить. Рихард медленно кивнул, соглашаясь. — Наверное, лучше всего будет наблюдать со стороны, как все развивается… Если что-то пойдет не так, ты спросишь у него, чувствует ли он себя так, как тогда. — Я так и планировал, — Флаке выдохнул дым через нос. — Рихард, я ценю то, что ты подходишь к этой ситуации так рационально. Мне неизвестны детали того, что происходит у вас с Тиллем, но, наверняка, это очень неприятно, видеть, как кто-то пытается завладеть вниманием твоего партнера. Рихард пожал плечами и сказал: — Если честно, теперь я беспокоюсь совсем не об этом. Не знаю, можно ли сказать, что новая информация помогла мне посмотреть на ситуацию по-другому…. Флаке понимающе кивнул и прикончил вторую сигарету. — Давай вернемся обратно. Я знаю, что после выступлений ты падаешь в депрессию, но… Рихард, постарайся насладиться вечеринкой, — он погладил Рихарда по спине и зашел обратно, оставляя его наедине с тяжелыми мыслями на растерзание прохладному ночному воздуху.