Часть 3: И останавливаются там, где любовь

Элоизе требуется двадцать минут, чтобы оказаться там, где она должна быть. Не потому что это так далеко, нет, не в этом дело. Просто мир устроен так, чтобы всячески препятствовать её намерениям. Она выходит из коридора, и тут появляется мать и задаёт какой-то вопрос о моде на перчатки или, может быть, о том, как правильно носить шали этой осенью. Элоиза улыбается, кивает, издаёт короткий звук, похожий на смешок, и ускользает. Дальше — Дафна. Она стоит в холле, как воплощение женской мудрости, и говорит что-то про книги и то, что никто не будет осуждать, если Элоиза хочет просто спрятаться между страниц. И наконец она поднимается. По лестнице. Потом ещё по одной. Её туфли слишком громкие. Каблуки впиваются в деревянные ступени. Она начинает их сбрасывать по пути, одну за другой, как принцесса, которая больше не желает быть принцессой. Сначала правую — с размаху, пусть летит. Левая следует вслед за ней с меньшим пафосом, но всё равно с достоинством. Однако вскоре она возвращается и подбирает их обратно. Незачем оставлять хлебные крошки, ведущие к её тайне. Волосы она распускает на втором этаже. На третьем уже бежит. Чулки скользят по полу. Ей кажется, что она снова семилетняя девочка, убегающая от нянюшки, только теперь ей не нужно прятаться. Теперь она знает, к кому бежит. Мастерская Бенедикта — как граница между реальностью и кошмаром. Или между кошмаром и мечтой. Она не уверена. Но она стучит пяткой по двери. Дверь распахивается резко, будто её ждали. Воздух свистит у Элоизы в ушах, и прежде чем она успевает сделать вдох, его рука обхватывает запястье, и он втягивает её внутрь. Дверь закрывается с глухим стуком. — Двадцать минут, — шипит он, прижимая её к деревянной поверхности, но тут же отстраняется, заметив её босые ноги. Глаза расширяются, как будто она явилась к нему в образе какой-то сумасшедшей богини. — Ты… Его взгляд скользит вниз: к чулкам, затем вверх — к туфлям, сжатым в её руке. Он смотрит на них, как на предателей. Челюсть напрягается. — Ты издеваешься? После всего, что я сказал про твои чертовы туфли? Он выхватывает их у неё и швыряет в угол. Раздается звонкий стук — одна ударяет мольберт, опрокидывает банку с кистями. — Теперь они точно не вернутся в наш разговор, — бормочет он, уже прижимаясь к ней всем телом. Его ладонь скользит под её волосы, распутывает их, раскрывает шею. Его губы касаются пульса у её горла. Не поцелуй, а укус и сдавленный стон. — Я ждал. Боялся, что ты передумала. Его бедро впивается ей между ног сквозь слои юбок, и Элоиза чувствует, как внутри всё сжимается. — Докажи, что я зря боялся, — его голос дрожит, но руки уже рвут шнуровку её платья. — Скажи, что ты хочешь… Она открывает рот, чтобы ответить, но не находит слов. Потому что не может сказать «хочу». Не может сказать «да». Потому что она Элоиза Бриджертон, и она всегда говорила, что не собирается выходить замуж, не собирается терять себя в мужчине. Но сейчас она теряет себя. И ей это нравится. — Меня задержали, — ворчит Элоиза, — и не просто кто-то, а все подряд. Стоит тебе исчезнуть, как весь мир решает, что я теперь их личная достопримечательность. — Её голос звучит глухо. Она говорит это, даже не глядя ему в глаза. Вместо этого она неуверенно дергает край своего платья. Затем — касается его жилета. — Я думала, тебе нравятся мои «чертовы» туфли, — рассеянно бормочет она. Бенедикт резко замирает. Не просто останавливается — застывает. Его пальцы сжимают ткань её платья так, что суставы белеют. — Нравятся, — говорит он. Голос низкий, хриплый. — Настолько, что я сойду с ума, если ещё раз увижу, как они соскальзывают с твоих ног при ком-то другом. Элоиза хочет ответить, но он не даёт ей шанса. Он внезапно прижимает её к себе, и её плечи, освобождённые от ткани, встречаются с его ладонями. Его губы скользят по её ключице, оставляя влажный след, и внутри у неё снова всё сжимается. Она не должна этого хотеть. Она не должна чувствовать, как колени становятся мягкими. Но она хочет. И это страшнее всего. — Но сейчас… — Бенедикт резко опускается на колени перед ней. Его руки скользят по её чулкам, вверх, к подвязкам, к тому месту, где кожа становится мягче. — …я хочу знать, что под ними. Голос дрожит. Он целует внутреннюю сторону её бедра чуть выше края чулка, и Элоиза вздрагивает. — Ты всегда знал, что под ними… Её пальцы касаются его головы, гладят, будто она не женщина на грани чего-то запретного, а хозяйка, ласкающая любимого кота. Только вот кот сейчас рычит. Или готов броситься. — Или догадывался… — добавляет она, и почему-то именно это слово — догадывался — заставляет её внутри вздрогнуть. Она хихикает. Поднимает ногу. Закидывает ему на плечо. Пяткой касается спины, прижимает. Бенедикт резко запрокидывает голову. Его глаза темнеют. Его пальцы впиваются в её бедро, удерживая ногу на месте, словно боясь, что она передумает. Но Элоиза не передумает. — Догадывался, — говорит он, — но это… Он резко наклоняется, прижимая губы к тонкой коже под её коленом. Поцелуй такой же осторожный, как если бы он боялся, что она оттолкнёт его в любой момент. Затем медленно, слишком медленно, скользит губами вверх, к краю чулка. Зубы цепляют кружево подвязки. Резкий рывок. Лента рвётся. Чулок соскальзывает чуть ниже, обнажая больше. — …не сравнится с реальностью. Его руки дрожат, когда он снимает чулок полностью. Глаза поднимаются к её лицу, ищут подтверждения. Но Элоиза уже прижимает пятку к его спине сильнее, подталкивая. Бенедикт глухо смеётся и снова наклоняется. — Тогда держись, сестра. Элоиза дрожит. Пальцы в его волосах сжимаются. Она тянет их слегка. — Твои зубы на моих чулках… воплотил свою давнюю фантазию, брат? Она выделяет последнее слово. И чувствует, как краснеет. Бенедикт резко замирает. Его дыхание обжигает её кожу там, где губы только что касались чулка. — Да. Признание вырывается хрипло. — И не только это. Элоиза едва успевает услышать эти слова, как он внезапно встаёт, резко и уверенно. Прижимает её к стене. Одна рука обхватывает её за талию, другая — сжимает запястье, поднимая вверх, прижимая к стене над головой. — Я представлял, — шепчет он, голос низкий, почти угрожающий, — как ты говоришь «брат» именно так… — он делает паузу, давая слову повиснуть между ними. — Срываясь на шёпот, когда мои пальцы уже под твоими юбками. Его бедро впивается между её ног. Она вздрагивает. — Представлял, как ты покраснеешь, — продолжает он, скользя губами по её шее, — когда поймёшь, что твой корсет развязан, а мои зубы… — он замолкает, чтобы провести языком по её уху, — …уже на твоей коже. Элоиза слабо вскрикивает. — Почему… — её голос дрожит, — я никогда этого не замечала? Она выгибается в его руках неосознанно, инстинктивно. Хочет быть ближе. Бенедикт резко прижимает лоб к её плечу. Его пальцы судорожно сжимают её талию. — Потому что я — мастер скрывать, — шепчет он, голос срывается, когда его губы целуют изгиб её шеи. — Каждый взгляд, который задерживался дольше, — продолжает он, дыхание обжигает кожу, — каждая случайная помощь с застёжками… Каждый раз, когда я делал вид, что это просто братская забота. Он отстраняется ровно настолько, чтобы она увидела его глаза. Тёмные. Почти чёрные от желания. — Я тренировался годами, чтобы ты не заметила. А ты… Его голос обрывается, когда он внезапно срывает с неё последнюю преграду — корсет падает на пол с глухим стуком. — …разрушила всё одним вопросом о туфлях. Его ладонь скользит под её нижними юбками. Он касается её, и Элоиза вздрагивает. — Теперь ты заметила, — шепчет он почти зло. — И что будешь делать? Элоиза не отвечает сразу. — Ты сам виноват, — шепчет она, краснея ещё сильнее. И она тоже его касается. Так, как он касался её. Пальцы находят его твёрдость, сжимают с любопытством, почти дерзко. Бенедикт резко втягивает воздух. — Ты… будешь внутри меня? — спрашивает она, голос полон недоверия, почти детского. — Это не поместится, — добавляет она ноюще, чуть надув губы. — У нас ничего не выйдет, Бенедикт! Слова звучат так нелепо, что Бенедикт смеётся. Но смех превращается в стон, потому что она снова двигает рукой, исследует. Он резко хватает её за подбородок. — Всё поместится, — говорит он. Ловит её руку, прижимает ладонь к своей груди. — Ты почувствуешь, как я готовлю тебя. Каждый палец. Каждый вздох… Его свободная рука скользит между её бёдер. И когда он находит её уже влажной от желания, его губы искривляются в торжествующей ухмылке. — Ты уже готова, Элоиза, — шепчет он. Он поднимает её и укладывает на стол. Тот самый, где лежат его эскизы. Бумаги шуршат под её спиной, угольные наброски оставляют следы на коже. Его пальцы впиваются в её бёдра, раздвигают их, открывая для себя. — Но если скажешь «нет»… — он запинается, — …я остановлюсь. Он ждёт. Один вздох. Два. — Скажи сейчас. Вместо слов Элоиза тянется рукой. — Сначала покажи мне, что там, — говорит она, указывая на его брюки. — Я должна быть уверена, что ты… войдёшь! Бенедикт замирает на мгновение. Дыхание у него прерывистое. Глаза — темные. Он медленно отступает на шаг, пальцы дрожат. — Ты хочешь увидеть? — его голос звучит хрипло, почти неузнаваемо. — Хорошо. Но помни — после этого пути назад не будет. Он расстёгивает пуговицы. Медленно, почти театрально. Ткань падает к его ногам. Элоиза видит его полностью. Напряжённого. Готового. Пугающе большого. На секунду ей кажется, что Бенедикт не человек, а какая-то древняя статуя, которую запрещено показывать в музеях. Или бог, сошедший с Олимпа, чтобы искушать женщин, которые слишком много читают и слишком мало слушают разум. Бенедикт стоит перед ней, не прикрываясь, его выражение — смесь вызова и уязвимости. — Теперь ты знаешь, — шепчет он, делая шаг вперёд. Берёт её руку. Подносит к себе. — И теперь ты понимаешь, почему я боялся… навредить тебе. Его пальцы дрожат вокруг её запястья, но он не заставляет. Не давит. Только позволяет ей чувствовать, если она захочет. Если решится. — Но я сделаю это правильно. Медленно. Пока ты не скажешь, что готова. Элоиза касается его с любопытством. Сначала кончиками пальцев. Затем ладонью. Её прикосновение осторожное, почти научное. — Это странно, наверное… — бормочет она, раздвигая свои юбки, освобождая пространство для него. — Ты тоже думаешь, что у меня там странно? Она говорит это всерьёз. А затем до неё доходит. Она резко втягивает воздух. — Просто… так дети появляются? Мы… мы не можем иметь детей, Бенедикт! — испуганно говорит она. Бенедикт резко прижимает лоб к её плечу. Его рука сжимает её запястье — нежно, но достаточно крепко, чтобы остановить её панику. — Знаю, — шепчет он. — И если бы ты сказала «нет» сейчас… — делает паузу, словно сам себе даёт время перевести дыхание, — …я бы остановился. Навсегда. Элоиза хочет сказать что-то в ответ. Но слова застревают где-то глубоко. Она не может их вытащить. Не сейчас. Потому что Бенедикт медленно опускается перед ней на колени, его руки скользят под её юбки. Но он не берёт. Он показывает. — Но если ты боишься детей… — его пальцы осторожно касаются её, и она вздрагивает, — …то есть способы. Его губы целуют внутреннюю сторону её бедра. Горячо. Влажно. Затем он поднимает взгляд. — Я могу просто… — его язык проводит по её самой чувствительной точке, и Элоиза задыхается, — …сделать вот так. Или… Он отстраняется ровно настолько, чтобы она видела его уверенность. Или не уверенность. А торжество. Спокойное, почти кошачье. Как будто он уже знает, какой будет её выбор. — …мы можем рискнуть. Выбор твой, Элоиза. Всегда твой. — Я тебе доверяю, — говорит Элоиза, её голос звучит глубже, чем обычно. Она кивает, чуть, почти невольно, затем указывает на себя. — Покажи мне, как ты хочешь… Ты же знаешь, что я — та, кто любит делать тебя счастливым. Так сделай себя счастливым… Со мной. Через меня. Во мне. Бенедикт вздрагивает всем телом. Его пальцы впиваются в её бёдра, оставляя бледные отпечатки. Он прижимает лоб к её животу, дрожит. Губы шепчут что-то невнятное, но она не слышит. Только чувствует его дыхание. — Ты… — начинает он, голос срывается. — Ты не понимаешь, как это звучит. Но она видит. Видит, как его тело откликается на её слова, как он едва сдерживается. — Я покажу, — говорит он и встаёт. — Но если станет больно — скажи. Сразу. И затем он входит. Медленно. Мучительно медленно. Она зажмуривается от непривычного наполнения. — Дыши… — шепчет он, целуя её дрожащие веки, её прикушенную губу. — Вот так. Видишь? Всё… поместилось. Теперь ты моя, — шепчет он, его губы на её шее, зубы царапают кожу. — Не как сестра. Как… Но он не может закончить. Теряет контроль. Элоиза приподнимается, опираясь на локти. Смотрит, как он исчезает в ней. — Бенедикт… Это выглядит так естественно, — бормочет она, глаза широко раскрыты. Она не может поверить, что это происходит. Что это их. Что это реально. Её пальцы тянутся к его лицу. Касаются щеки. Лба. Губ. — Мы естественны, — говорит она уверенно. Бенедикт замирает внутри неё. Его тело напряжено. Но он сдерживается. Дышит глубоко. Позволяет ей привыкнуть к нему. — Естественны? — его голос хрипит. Он ловит её руку. Прижимает ладонь к своему лицу. Целует пальцы. — Мы — грех, — шепчет он, губы скользят по её коже. — Мы — кошмар. Мы — всё, что неправильно… Затем он двигается. Медленно. Глубоко. Его следующее слово вырывается со стоном: — …но да, Боже… это единственное, что когда-либо чувствовало себя правильно. Его руки скользят под её спину, приподнимают, меняя угол, и она сжимается вокруг него в ответ. — Ты видишь? — Он целует её раскрытые губы, её запрокинутое горло. — Твоё тело знает. Оно принимает меня. Ритм учащается. Он всё ещё смотрит ей в глаза. Всё ещё ищет малейший намёк на боль. — Скажи, что ты чувствуешь, — просит он. — Скажи, и я дам тебе больше. — Это странно, — говорит она, глядя в потолок задумчиво, как будто обсуждает новое философское течение или загадочное явление природы. — Но мне нравится эта… наполненность. Она приподнимает голову, чтобы посмотреть на него. — И сама идея, что ты во мне… мне нравится это. Будто я проглотила тебя, и ты теперь часть меня. Навсегда. Я хочу, чтобы ты был ещё ближе ко мне, — шепчет она. — Прикасался ко мне, где никогда не касался. И чтобы это было… Она чуть улыбается. — Покажи мне своё настоящее желание. Бенедикт вздрагивает всем телом. Его дыхание вырывается между зубами. — «Навсегда»… Он повторяет её слово глухо. Его руки сжимают её бёдра. Он переворачивает её на живот. Её спина прижата к его груди. — Ты хочешь настоящего? — его голос низкий, опасный. Пальцы впиваются в её бёдра, раздвигая их шире, чтобы он мог войти снова. Глубже. Резче. — Я проглотил всю тебя. Каждую мысль. Каждый сон. Ты уже проглотила меня, Элоиза. Теперь живи с этим. Его рука скользит между её ног. Находит то самое место, где всё пульсирует, болит, жаждет. Палец крутится, давит, двигается в такт его яростным толчкам. — Кончай со мной. Сейчас. И Элоиза хочет. Боже, она хочет. Но у неё в голове столько мыслей. Так много. Они не дают ей расслабиться, не позволяют чувствовать. — Я не могу, Бенедикт… Элоиза бормочет это с недоумением, почти с обидой. — Мне это так нравится, но я… я не могу. Помоги мне. Бенедикт замирает. Он выходит из неё с хриплым стоном. Переворачивает её к себе лицом резко, почти насильно, но прижимает к себе так сильно, что ей больно. — Слушай мой голос, — шепчет он, ладонь захватывает её затылок, прижимает ухо к своей груди, где сердце колотится как бешеное. — Только его. Ничего больше. Его другая рука скользит между её ног снова. Но теперь медленно. Терпеливо. Не для того, чтобы взять, а чтобы научить. Чтобы показать. — Закрой глаза, — шепчет он, и в его голосе — что-то такое, от чего её кожа покрывается мурашками. Его пальцы находят тот самый ритм. Медленный. Глубокий. Пульсирующий. И Элоиза чувствует, как тело откликается само, без разума, без слов. Она выгибается. Его губы прижимаются к её виску. — Вот так… Его собственное дыхание сбивается, но он игнорирует это. Всё его внимание — на ней. — Теперь отпусти. Для меня. И тогда он целует её. Глубоко. Влажно. Элоиза вздрагивает в его руках. И кричит тихо. Только после этого он позволяет себе кончить между её бёдер. — Видишь? — целует он её дрожащие веки. — Ты смогла. Элоиза обнимает его. А затем смеётся. — Я была ужасна, да? Она шепчет это в его плечо, пряча лицо. — О, Боже… Наверное… это не так, как ты обычно делаешь. С другими леди. Бенедикт сжимает её лицо в своих ладонях. Его взгляд горит. — Другие леди? — Он хрипло смеётся. — Я только что кончил, как мальчишка, от одного твоего вздоха. Какие ещё другие? Он прижимает её руку к своему животу, где его семя всё ещё тёплое между ними. — Никто. Никогда. Только ты. Его голос срывается, превращаясь в хриплый шёпот. — Потому что ты — мой первый грех… О котором я не жалею. Затем он целует её. — А теперь перестань думать. Ты была… — Его губы скользят к её уху, шепчут, — …совершенна. Элоиза не двигается. Но внутри у неё всё переворачивается. — Я не хочу быть твоим грехом, Бенедикт, — внезапно говорит она, голос серьёзный, почти обвиняющий. — Я хочу быть твоим счастьем. Она обнимает ладонями его лицо. — Это сделало тебя счастливым? Или к тебе… цепляется этот стыд, как ко мне — из-за моей неопытности и неловкости… Только к тебе — из-за того, что я… твоя сестра? Бенедикт замирает. — Стыд? — произносит он это слово тихо. А затем отстраняется, чтобы она могла видеть его глаза. — Элоиза… Его руки дрожат, когда он обнимает её, прижимает голову к своему плечу. — Ты спрашиваешь, сделало ли это меня счастливым? И он смеётся коротко, горько. — Я никогда не чувствовал ничего подобного. Ни с кем. Его пальцы вплетаются в её волосы. — Да, ты моя сестра. И да, это грех. Но когда я внутри тебя… Он закрывает глаза. Прижимает лоб к её лбу. — …я не думаю о грехе. Я думаю о том, как твоё тело отвечает мне. Как ты смотришь на меня, когда я касаюсь тебя. Его голос чуть дрожит. — Это не стыд, Элоиза. Это… Он замолкает. А потом шепчет: — …это единственное место, где я настоящий. Элоиза широко улыбается. Затем целует его в щеку влажно, почти игриво. — Как это вообще обычно происходит? — спрашивает она, и в её голосе снова звучит это странное, почти театральное любопытство, как будто она не участница, а зритель, внезапно решивший вмешаться. — Ты соблазняешь дам комплиментами по поводу их волос, которые якобы хочешь нарисовать… а потом? — продолжает она, чуть наклоняя голову набок. — Потом указываешь куда-нибудь в сторону и шепчешь: «Может, продолжим там?» — добавляет она с наигранной томностью. Её взгляд скользит по комнате. По бутылке вина. По холсту. По креслу. — А куда ты указываешь, предлагая им вино и декаданс, Бенедикт? Она хихикает. Затем её палец касается его живота. Она размазывает следы их соединения по коже. Пробует на вкус. Морщится. Бенедикт вздрагивает. Его рука мгновенно хватает её запястье. — Фу. Ты на вкус как масло и… — Она делает паузу, решает, стоит ли говорить вслух то, что думает. — …как мои мысли о тебе. Немного странные. Но я уже начала привыкать. Его глаза вспыхивают. — Обычно? — его голос низкий. Он усмехается, но в этом смехе нет прежней лёгкости. — Обычно я не хочу их так, как хочу тебя. Обычно это просто… игра. Его рука скользит по её спине, прижимает ближе. — Я не соблазняю, Элоиза. Меня терпят — за мои связи, за мою фамилию, за перспективу портрета в будущей гостиной. Он наклоняется, губы едва касаются её уха, но этого достаточно, чтобы внутри неё всё сжалось. — Но ты… Он целует её шею. — Ты знаешь меня. Ты видела меня пьяным, злым, смешным. Ты помнишь, как я в детстве боялся пауков. Ты… Он отрывается. — Ты никогда не терпела меня. Ты дралась со мной. И теперь… Его рука опускается между её ног снова, пальцы находят её — тёплую, влажную. — …ты дрожишь для меня. Добровольно. Он вдавливает её в стол, его возбуждение снова жёсткое, горячее, прижатое к её бедру. — Так что нет, сестра. Никакого вина. Никакого декаданса. Только ты. Только так. Элоиза смеётся. — Я не верю, что тебя только терпят! Ты красивый, умный, смешной и умеешь быть очаровательным, — говорит она, голос полон почти обвинения. А затем хихикает, когда он щекотно касается её бёдер. Она смотрит, как он погружается в неё не грубо, а уверенно. Она начинает расстёгивать платье сзади. Медленно. Неловко. Но не стыдясь. Спускает ткань по плечам, почти обнажая грудь. — Мадам Делакруа, например, — бормочет она ворчливо, будто вспомнила старую обиду, и тянется к его жилету, расстёгивает пуговицы. — Я думаю, ты сводил их всех с ума, — добавляет она. Бенедикт замирает. — Мадам Делакруа… Его пальцы впиваются в её бёдра. Он резко срывает с неё платье до талии. Его губы прижимаются к обнажённому плечу, кусают, оставляя след. — Она никогда не видела меня таким, — рычит он почти животно. — Никто не видел. Только ты. Его руки скользят к её груди. Сжимают. Крутят соски, пока она не вздрагивает, не выгибается ему навстречу. — Ты хочешь сравнений? — шепчет он, когда снова входит в неё. — Мадам Делакруа терпела меня. Ты — задыхаешься подо мной. Его губы опускаются к её уху. Дыхание горячее, дрожащее. — Она притворялась. Ты — дрожишь. Его бёдра врезаются в неё. Ритм жёсткий, неумолимый. — Так кто кого сводит с ума, сестра? Я — тебя? Или ты — меня? Элоиза не отвечает сразу. Потому что внутри всё трепещет. От него. От неё самой. От того, что они делают. Что они говорят. Что они чувствуют. Но потом она говорит. — Ну конечно, со мной по-другому. Я ведь люблю тебя. А она… она просто ещё не успела тебя полюбить, Бенедикт. Она не знает, почему говорит это именно сейчас. Может, потому, что он просил: «Скажи, что ты чувствуешь». Может, потому, что ей нужно, чтобы он знал — это не просто плоть. Это не просто грех. И она ждёт. Ждёт, что он остановится. Что он испугается. Что он закроется. Бенедикт замирает внутри неё. Не просто останавливается. Он перестаёт дышать. — Любишь? — шепчет он, повторяя это слово тихо, недоверчиво. Его руки дрожат, когда он приподнимается, чтобы увидеть её лицо. — Никто не любил меня так. Его пальцы касаются её волос. — Никто не осмелился. Он двигается снова. Медленнее. Глубже. — Ты права. Она не успела. Его губы прижимаются к её виску. — Потому что никто не успевает. Никто не знает, как злиться на меня так, как ты. Никто не смеётся так над моими шутками. Никто… Он замолкает. Впивается в неё взглядом. — Ты первая. Единственная. Элоиза хмурится. Внезапно чувствует холодок сомнения. — Ты выглядишь удивлённым, — говорит она, голос слабый, но уверенный. Она обмякает под ним. — Ты думал… что я пришла к тебе, потому что других нет? Что ты — не мой выбор, а просто последний шанс? Она произносит это с ноткой боли, которую пытается спрятать за насмешкой. Но не может. Потому что вопрос важен. Потому что он задел самое больное место, где она ему нужна, но не так, как она хочет быть нужной. — Ты… так обо мне думаешь? Бенедикт резко отстраняется. Его лицо искажается. — Нет. Он хватает её лицо в ладони. Заставляет смотреть ему в глаза. — Я думал… Голос срывается, но он всё равно продолжает: — …что ты делаешь это несмотря на то, что я — я. Его большой палец проводит по её нижней губе. — Что это эксперимент. Что завтра ты очнёшься и увидишь меня — своего брата, свой грех — и сбежишь. Он целует её. — А теперь ты говоришь «люблю», и я… Его лоб прижимается к её лбу. — Я не знаю, как дышать с этим. Элоиза смотрит на него и видит: он действительно думал, что она играет. Что это было что угодно, только не настоящее. Но она не играла. Она просто не знала, как сказать это раньше. Как объяснить. — Зачем мне экспериментировать с этим? С тобой? С собой? — в её голосе звучит не просто обида, а какая-то почти философская обида на саму жизнь. — Ты мой брат. Если я и решила бы вдруг стать жертвой собственного безумия, у меня был бы выбор пошире, чем ты и всё, что между нами. Она почти кричит это. Потому что он не понимает. Потому что он всё ещё не верит. Затем внезапно обмякает. Слёзы прячутся обратно под веки. Она опускает голову, а потом снова смотрит ему в глаза. Говорит уже тише, почти шёпотом: — Я выбрала тебя. Точнее, это был не выбор. Просто… неизбежность. И я…иЯ забираю свои слова обратно. Про то, что ты умный. Ты не умный, Бенедикт. Ты просто красивый. Красивый дурак. Бенедикт смотрит на неё несколько секунд. Его лицо неподвижно. А потом — хриплый, почти безумный смех вырывается из его груди. — «Неизбежность», — повторяет он, задыхаясь, его грудь сотрясается под её ладонями. — «Не выбор». Он говорит это так, словно только что понял, что проиграл. Или победил. Неважно. Потому что теперь он знает — это не шутка. Не эксперимент. Не ошибка. Он наклоняется. Прижимает лоб к её плечу. — Ты права. Я дурак. Его пальцы впиваются в её бёдра. — Но твой дурак. Затем он поднимает её снова. Переворачивает её, укладывает лицом вниз на стол, где ещё минуту назад лежали его эскизы. Его руки скользят по её спине. Раздвигают ноги грубо. — И если это неизбежно… Его голос низкий, когда он входит в неё сзади глубже, чем раньше. Сильнее. — …то я не буду больше сомневаться. Его зубы впиваются в её плечо. Его бедра бьют в неё с новой яростью. — Скажи это снова, — просит он. Его рука обвивает её талию, прижимает к себе, заставляя чувствовать каждую дрожь. — Что ты любишь меня. Что это не эксперимент. Элоиза жмурится. Не от боли. От мыслей. От их количества. От их скорости. — Я люблю тебя, — шепчет она. — Сильнее. — Мои мысли кружатся, возмущённые твоей глупостью… Заставь меня забыть о мыслях. Сделай меня глупой. Как ты. Бенедикт стонет. — С удовольствием. Его руки впиваются в её бёдра, приподнимают её так, что она чувствует каждый дюйм его внутри себя. Он наклоняется. Его губы прижимаются к её уху, шепчут: — Забудь слова. Забудь мысли. Чувствуй только это. И он начинает двигаться. Быстро. Жестоко. Безжалостно. — Ты чувствуешь? — его голос срывается, пальцы сжимают её грудь. — Это я. Только я. Всегда. Его ритм ускоряется. — Кончай со мной, — шепчет он. — Сейчас. И она подчиняется. Потому что не может иначе. Потому что она сдаётся. Сдаётся с криком. Бенедикт замирает в последнем, яростном толчке, и кончает в неё с глухим стоном. Его пальцы впиваются в её кожу. Он не отпускает её сразу. Его лоб прижат к её спине. — Теперь ты моя, — шепчет он, голос грубый, необработанный. — Не только в грехе. В любви. Он осторожно выходит из неё и переворачивает её к себе лицом. Прижимает к груди. — И если ты передумаешь завтра… Его руки дрожат на её спине. — …убей меня. Потому что жить с этим воспоминанием и без тебя я не смогу. Элоиза обнимает его. Вяло. Дрожаще. — Значит ты тоже меня любишь, да? Её голос звучит почти по-детски. Ей нужно услышать это снова. И снова. Пока она не поверит. — Я знаю, что любишь… Но вдруг твоя глупость и здесь помешает разглядеть правду? Она чуть отстраняется, чтобы видеть его лицо. Улыбается. — Тогда я, конечно, не убью тебя… Только покалечу немного. Бенедикт издаёт что-то среднее между смехом и стоном. Он прижимает её к себе так сильно, что её рёбра трещат от давления. Но она не сопротивляется. — Я люблю тебя, — шепчет он, и его голос грубый, сырой. — Настолько, что даже твои угрозы кажутся мне милыми. Его пальцы внезапно скользят под её подбородок, откидывают голову назад. Его губы находят её рот, целует жестко, глубоко. — Я любил тебя, когда ты крала мои книги, — шепчет он между поцелуями. — Когда кричала на меня за завтраком. Когда смеялась над моими картинами. Его зубы впиваются в её нижнюю губу. — А теперь я люблю тебя так… Его рука скользит между её ног неспешно, уверенно. — …что даже Бог не простит меня. Он отстраняется. Его глаза горят. — Так что покалечь меня, если осмелюсь забыть. Но знай… Я буду цепляться за эту правду зубами. Элоиза хихикает. — Зубами… — повторяет она неразборчиво, почти во сне, затем морщит нос, вспоминая что-то важное. — Фетиши, Бенедикт. Ты мне должен показать свои. Как-нибудь. Я не буду смеяться. Слова звучат серьёзно. Или почти серьёзно. Потому что она всё ещё Элоиза. И она всё ещё думает. Даже сейчас. Бенедикт закатывает глаза с преувеличенным стоном, будто она только что потребовала у него луну или, хуже того, ответственности. — Ты будешь смеяться. Ты всегда смеёшься. Он перекатывается на спину, резко, но мягко увлекая её за собой, так что она приземляется грудью на его живот, волосы растрёпаны, лицо чуть красное. — Но ладно. Когда-нибудь. После того, как ты объяснишь матери, почему мы ушли с бала. Его голос звучит почти весело. Почти нормально. Как будто они могут просто встать, одеться, спуститься вниз, и всё будет как раньше. Как будто ничего не изменилось. Но он знает. И она знает. Мир больше не прежний. Бенедикт приподнимается, целует её висок нежно. Быстро. — А пока… Его рука шлёпает её по бедру неожиданно резко. Как напоминание: «Ты моя. Даже когда шалишь». Элоиза вздрагивает, взвизгивает, а затем начинает хихикать. — …спи. Пока я не передумал насчёт демонстрации. Он натягивает на них свой сюртук — тёплый, пахнущий масляной краской, терпким одеколоном и им самим. Они уснут. А завтра… Завтра придётся решать, как жить дальше. Как смотреть друг на друга за завтраком. Как встречать взгляды семьи. Как скрывать то, что нельзя скрыть. Но сейчас — только его дыхание у неё в волосах, её пальцы, впившиеся в его предплечья, и тихий, довольный смех где-то в пространстве между их сердцами.