Судный день

Тьма сжимает горло, вырывает воздух из лёгких. Страх острый, как лезвие, впивается в рёбра, разрывает плоть до дрожи. Боль не просто удар, не просто след на коже, а огненная плеть, прожигающая нервы докрасна. Каждый хлёст — взрыв, каждый стон — топливо для продолжения. Металл впивается в запястья, холодный, безжалостный, как палач. Кровь стучит в висках, тело рвётся на части, но не от боли, а от бешеного, животного возбуждения. Хочется кричать. Хочется, чтобы было ещё больнее. Чтобы кожа горела, чтобы мурашки стали шипами, чтобы весь мир сузился до этого момента, а именно до хруста костей, до хрипа в горле, до темноты, которая давит, душит, но не убивает. Пот катится по спине, как кипяток. Дыхание рвётся из груди. Ад? Рай? Нет. Это — кайф. Чистый, острый, как нож в почках. И ты тонешь в нём, задыхаешься, но цепляешься за каждый удар, за каждый новый шрам — потому что без этого ты уже мёртв.  —Ещё один звук и всё кончится. Голос вязкий, как смола, обволакивает сознание. Плеть скользит по коже, но это не удар, а медленное, почти ласковое поглаживание. Холодная кожа оставляет за собой мурашки, будто по нервам провели раскалённым лезвием.   Челюсть сжата, дыхание прерывистое. Каждое движение плети, как игра с ножом: вот-вот войдёт глубже, вот-вот разрежет. Но нет, только дрожь в кончиках пальцев, сведённых в судороге.     —Дрожишь? Губы прикушены до крови. Внутри  пустота и ад одновременно. Хочется, чтобы это никогда не заканчивалось. Хочется, чтобы плеть впилась наконец в плоть, разорвала её, но она лишь скользит, дразнит, сводит с ума.   Тишина снова сжимает горло. Ожидание — хуже самой боли. Последний удар плетью. Он не похож на предыдущие, это не свист, не хлёст, а что-то тяжёлое, влажное, будто тело само рвётся на части. Звук глухой, словно доносящийся сквозь воду, и в то же время оглушительный, как хруст костей под сапогом.   Кожа вспыхивает. Это не боль, а огонь, белый, яростный, прожигающий до самого нутра. Глаза закатываются, горло сжимает немой крик. Всё внутри обрывается.    — Всё. Стоп-игра, Деймос. Голос растворяется в пустоте. Сознание проваливается в тёмную, липкую бездну. Последнее, что чувствует Деймос, как запястья наконец чувствуют свободу, но само тело - приятное, тягучее опустошение после проведенной игры с огнем.  Дальше все как во сне - колющий яркий свет глаза, теплая ванная, обжигающая дóнельзя сильно новые рваные раны, сухая чистая одежда, что была одета впопыхах, иначе нельзя - тело содрогнется в новом спазме, но от жгучей, давящей боли, что не приносит не долю тех приятных ощущений - это другое, не то, придется терпеть, может плакать, но только от боли. Тело было будто принесено в жертву, но для него это была жертва наслаждение, возбуждение и наконец опустошения, сейчас же все не так, игра окончена, нужно ждать новую. Но когда? Когда «он» этого захочет.  *** Офис душный, пропитанный запахом пыли и застоявшихся чернил. Каждый сантиметр заполнен бумагами, аккуратно подшитыми, разложенными в идеальном порядке. Серые стены, серый свет из-за жалюзи, серый галстук на сером человеке за серым столом.   Мидей сидел здесь годами, впитывая эту затхлость, становясь её частью. Главный. Единственный, кто решал — остаться кому-то на работе или исчезнуть за дверью с позором. И он любил это. Любил, когда перед ним заикались, когда пальцы подчинённых нервно перебирали края папок, а взгляд беспомощно скользил по полу, лишь бы не встретиться с его холодными, как лезвие, глазами.    —Вы уволены. Два слова — и вот уже кто-то почти на коленях, бормочет что-то о семье, о кредитах, о последнем шансе. А Мидей наслаждается. Наслаждается властью, этим крошечным адом, который он устроил в четырёх стенах.   Но это — днём.   Закрытый клуб был тем местом, где роли менялись. Там уже не он диктовал правила, не его голос решал чьи-то судьбы. Наоборот — в полумраке задымлённого зала, среди приглушённых стонов Мидей сам становился тем, кто подчиняется.   Чужие приказы. Чужие руки. Чужой шёпот над ухом, от которого по спине пробегали мурашки. Здесь он не был начальником — здесь он был просто тем, кто слушается и выполняет приказы.   И в этом был особый, запретный кайф.   Там он был другим. Там он был Деймосом.  Тихий стук в дверь нарушает мрачную тишину кабинета.Мидей лишь бросает короткий, но пронзительный взгляд на человек в своем кабинете, от которого тот буквально отшатывается. Работник, будто получив незримый сигнал, поспешно ретируется, едва успев схватить свои документы. Еще секунда и дверь захлопывается за спиной Мидея, оставив в кабинете лишь запах холодного пота.   Но передышка длится недолго. В кабинет вваливается заместитель — румяный, будто только что отобедал и выспался летаргическим сном. Его беззаботная ухмылка режет воздух, как нож по шелку.   — Сэр, «Эйдес» прислали письмо. Надо утвердить ваш... гм... совместный проект, — протягивает конверт, будто подноску с ядом.   Слово «Эйдес» повисает в воздухе, и лицо Мидея искажается. Кажется, даже тени на стенах съеживаются. «Совместный проект»? Что за дьявольский пакт он подписал в тот момент? Даже если бы там сулили золотые горы — один взгляд на их «команду» заставил бы его сжечь контракт. Знал бы он только раньше, что за змеи там водятся. — Выбрось. Нет времени. Голос как скрежет металла. Но заместитель, упрямый, как осёл, тычет пальцем в календарь. — Совещание через неделю... — голос резко сдувается, заметив, как пальцы шефа впиваются в стол.   — Разберусь.   Фраза, сказанная сквозь зубы. Зам понимает: лучше сейчас исчезнуть. Письмо летит в груду документов, еще одно пятно в этом бумажном болоте.   Начальник «Эйдес» — Гений Хаоса В компании «Эйдес» царил странный порядок — точнее, полное его отсутствие. А все потому, что во главе стоял человек, чье имя никто не произносил вслух, а внешность оставалась загадкой даже для собственных подчиненных.   Он никогда не появлялся на совещаниях вовремя, если вообще появлялся. Его кабинет был пуст — ни фотографий, ни личных вещей, только папки с неразобранными документами. Но стоило Мидею переступить порог офиса «Эйдес», как начинался цирк.   «Случайные» неудачи, которые повторялись слишком часто. Каждый визит Мидея превращался в испытание.  Назовем это так:   1.Кофейная атака. Секретарь «нечаянно» роняла чашку прямо перед ним, оставляя коричневые разводы на идеально отглаженном костюме.     2.Документальный хаос. Договоры, которые он привозил, внезапно оказывались заменены на старые черновики или (что хуже) — рецепты чьей-то бабушки.    3.Технические «неполадки». Лифт застревал, проектор показывал котиков вместо презентации, а микрофон на совещаниях «внезапно» выключался, как только Мидей начинал говорить.   Но самое мерзкое было в манере общения.  Шутки, от которых хотелось исчезнуть. Неизвестный начальник никогда не говорил с Мидеем напрямую — только через подчиненных или телефон, но каждый раз вбрасывал убийственные фразы:   - «О, наш дорогой перфекционист! Ну как, сегодня тоже пришли всех достать?»   - «Вы так серьезны… Может, вам в цирк податься? Там хоть раскрепоститесь!»  - «Ой, мне доложили, что вы сегодня в таком облегающем костюме, вам не жмет?»*   И самое главное — он никогда не обсуждал дела. Любая попытка Мидея поговорить о проекте натыкалась на:   - «Да ладно, это же мелочи! Давайте лучше про ретроградный меркурий поговорим!»   - «Ой, у меня тут обед, давайте после… Может, завтра?» - «Вы что, не знаете? У нас в «Эйдес» главное — атмосфера, а не эти ваши бумажки!» И что прикажете Мидею делать?  Отказаться от этого проекта невозможно, ждут вышестоящие, ждет простой народ, а он лишь ждет, когда это все уже прекратиться. Мидей сжал кулаки, чувствуя, как пальцы впиваются в ладони. Голубая эмблема Эйдес мерцала в лучах закатного света, будто насмехаясь над ним.   «Просим Вас присутствовать…» — конечно. Всегда одно и то же. Он резко встал, кресло откатилось назад с глухим скрипом. Письмо уже смято в его руке, и вот оно — летит в урну, даже не развернутое до конца.   «Но я приду…» — мысль пронеслась с горечью. Придет. Потому что должен. Потому что пока не может иначе.   Но однажды…   Однажды его кулаки сами решат, когда хватит. И тогда он посмотрит в глаза этому назойливому ублюдку и наконец даст волю тому, что годами копилось внутри.   А пока только тяжелый вздох и тень на стене, сжатая в ярости.   Время неумолимо клонилось к вечеру, окрашивая офисные стены в густые сумеречные тона. Мидей, наконец, оторвался от бесконечных бумаг и резко задвинул ящик стола - сегодня хватит. Он быстро собрал вещи, едва сдерживая нетерпение: домой, только бы домой. Дверь квартиры захлопнулась за ним с облегчающим щелчком. Первым делом – сбросить эту душную, серую тюремную кожу костюма. Он рванул галстук, расстегнул рубашку, и вот уже одежда грубой грудой валялась на полу… Но почти сразу же он замер, вздохнул и, скрипя зубами, поднял ее. Привычка. Аккуратно развесил на полке, будто хоронил очередной день, который ему не принадлежал.   Теперь только он, его тело и зеркало во весь рост.   Боксеры, бледная кожа, перечеркнутая алыми линиями. Татуировки? Шрамы? Граница между ними стерлась: одни полосы – намеренные, яростные, другие – следы игры, которую никто не видел. Он провел пальцами по засохшим корочкам, почувствовав подушечками шершавую текстуру.  Дальше решение пришло мгновенно – нужен душ.   Горячие струи обожгли кожу, но он лишь глубже вжался в этот почти болезненный жар. Вода смывала не пот и пыль, а остатки дня, того, что ему навязали. Пар заклубился, затянул стекло, исказил отражение будто давая ему последнюю передышку.   А потом – кровать.   Он повалился на простыни, и матрас принял его, как глухое одеяло тишины. Мышцы дрожали от усталости, но мысли уже начинали путаться, уступая место тяжелому забытью.   Завтра снова Эйдес. Снова начальник. Снова кулаки, сжатые в карманах.   Но пока только темнота, пар, еще не осевший на плитке, и тихий стон пружин, будто жалующихся на его вес.   По крайней мере сейчас, Мидей надеется только, что завтра его позовут на игру, где он точно не будет думать обо всем этом.