Вернутся к фанфику

Я оставил с тобой частичку себя.

14 августа 2025, 20:57
Оранжевое зарево, словно предсмертный костер, вырывалось из груди Джона, опаляя невидимым пламенем все вокруг. Боль, казалось, впивалась когтями в каждую клетку его тела, вырывая крик, застрявший комком в горле. Райя прижимала его к себе, как мать, оберегающая дитя от надвигающейся бури, шептала слова утешения, звучавшие как погребальная песнь. "Джодах! Джодах!" - мольба эхом отдавалась в стенах лаборатории, полная отчаяния и страха, словно птица, бьющаяся в клетке. Свет становился все ярче, обжигая глаза, словно осколки солнца, вырвавшиеся на свободу. Джон корчился в её руках, словно его разрывали на части невидимые цепи, связывающие его с Лололошкой. Лицо его исказила гримаса невыносимой муки, будто на нем отразилась вся боль и тоска которую её Джон мог испытать. Райя чувствовала, как его тело дрожит, как под кожей пульсирует чужая, незнакомая ей энергия. Джодах ворвался в лабораторию, словно ураган, застыв на пороге, пораженный увиденным. Его лицо, обычно невозмутимое и спокойное, сейчас отражало смесь ужаса и беспомощности. Он видел, как Джон, словно свеча, догорает в руках Райи, и понимал, что они столкнулись с чем-то, что превосходит их понимание, с силой, способной разрушить не только тело, но и душу. Райя, словно окаменевшая, продолжала держать Джона, чувствуя, как его жизнь угасает в ее руках. Оранжевое сияние достигло своего пика, и в этот момент Райя видела не эгоистичного, самовлюблённого учёного, чьё эго больше целой планеты, а голубого сломленного, уставшего и нуждающегося в утешении ребёнка человека. Мир вокруг нее померк, и она поняла, что теряет не просто друга, а часть самой себя, часть той надежды, которую Лололошка принес в их мир. Она не могла позволить себе потерять ещё кого-то. Тем-более того кто за такой короткий промежуток времени стал ей близок. Джодах, словно громом поражённый, застыл в дверях. Оранжевое сияние, исторгавшееся из груди Джона, резануло по глазам, подобно солнечному удару. В его божественном сознании, видевшем нити мироздания, плетущиеся в сложный узор, не находилось объяснения этому феномену. Свет, пульсирующий и живой, казался чужеродным телом в ткани реальности, вызовом самим основам бытия. Райя, в отчаянии прижимавшая Джона к себе, взывала к нему сквозь пелену страха и непонимания. Её голос, хриплый и надтреснутый, вывел Джодаха из оцепенения. «—Сделай что-нибудь.», - молила она, и в этом крике звучала вся безысходность ситуации. Джодах, вечный и всемогущий, вдруг почувствовал себя беспомощным перед этой аномалией. Он, вершитель судеб, стоял, не в силах понять, что происходит с существом, чья жизнь, казалось, рушилась прямо на его глазах. Мгновение колебания, и Джодах очнулся. Собрав остатки самообладания, он приблизился к Джону. Свет, казалось, обжигал его кожу, словно прикосновение к раскаленному углю. Он протянул руку, намереваясь коснуться источника боли, но отдернул её, словно опасаясь обжечься. Интуиция предостерегала его: здесь действовали силы, с которыми он еще не сталкивался. «—Я… я не знаю, что делать», - прошептал Джодах, и в его голосе впервые прозвучала нота сомнения. Слова, словно осколки стекла, больно резанули Райю, но она не отпустила Джона, словно боясь, что стоит ей ослабить хватку и он рассыпется на миллиарды маленьких световых частиц. Райя, крепко обнимая Джона, чувствовала, как его тело содрогается от боли. Оранжевый свет, исходивший из его груди, становился ярче, обжигая сквозь ткань одежды. Она не понимала, что происходит, но отчаянно нуждалась в помощи. Свет, вырывающийся из груди Джона, постепенно приобретал форму остроконечного четырёхугольного ромба. Но самое странное было то, что этот ромб не просто сиял – он словно тлел изнутри, теряя свою чёткую форму, трансформируясь в подобие звезды с множеством острых лучей. Райя видела, как Джодах, несмотря на свою растерянность, начинает собираться с мыслями. В его глазах мелькнула решимость. Он поднял руки, словно пытаясь ухватить свет, вырывавшийся из Джона, но тут же отдернул их, словно обжёгшись. "Это не просто энергия, Райя, – проговорил он хриплым голосом, – здесь что-то гораздо большее… какая-то связь, которую я не могу разорвать. Что-то связанное с его искрой." Свет вдруг погас, словно его и не было, оставив после себя лишь слабое тепло. Джон обмяк в руках Райи, его тело стало тяжелым и неподвижным. Она крепче прижала его к себе, чувствуя слабый, но уверенный пульс. "Джодах, что это было?" – в отчаянии прошептала Райя, не отрывая взгляда от неподвижного лица Джона. Джодах, до этого стоявший в оцепенении, подошел ближе и осторожно осмотрел Джона. Его лицо было серьезным и задумчивым. Он провел рукой над грудью Джона, чувствуя остаточное тепло. «Искра,» – прошептал он, скорее самому себе, чем Райе. «Это как-то связано с его искрой. Она нестабильна, перегружена… Словно пытается разорваться на части и... Как будто тлеет.» —————————————————————— Джодах вспоминал, как после возвращения Джона их разговоры сводились к требованиям. "Где Лололошка? Что ты выяснил? Когда ты его вернешь?" - вопросы звучали настойчиво, почти как обвинения. Джодах не заметил в нем каких-либо существенных перемен. JDH, как всегда, излучал уверенность, переходящую в высокомерие. Джон лишь отмахивался от вопросов, бросал саркастичные реплики и демонстративно игнорировал любые попытки Окетры и Джодаха напомнить ему о Лололошке. Его слова были остры и колки, а намеки на собственное превосходство – обычным делом. Джодах привык к этой маске, за которой, как он подозревал, скрывалась глубокая неуверенность. Однако, он не видел причин менять свое мнение о Джоне. Тот был ценным союзником, гениальным ученым, хоть и трудным в общении. Окетра разделяла эту точку зрения, не придавая значения нюансам поведения Джона. Они не заметили ни смягчения в его характере, ни тени вины, что преследовала Джона после Архея. Мысли Джодаха были поглощены лишь одними – экспериментами. Поэтому он и Окетра продолжали оказывать давление на Джона, требуя от него невозможного. Джон же, в свою очередь, огрызался, заявляя, что делает все, что в его силах. Джодах не замечал ни перемен в Джоне, ни участия Райи. Его взгляд был затуманен жаждой вернуть утраченное. Он видел в Джоне лишь инструмент, способный осуществить его желание. Не замечая душевных терзаний Джона, он продолжал подгонять его, упуская из виду, как постепенно JDH угасает, под грузом вины и непосильной задачи. Тревогу вызывало лишь одно: прогресс шел медленнее, чем ожидалось. Эксперименты JDH требовали все больше времени и ресурсов, а результат оставался неуловимым. Джодах корил Джона, не понимая, что сам, своим давлением, лишь усугубляет ситуацию. В глазах Джодаха Джон оставался тем же гением, хоть и несколько более упрямым и раздражительным. Он не видел шрама, который оставил на Джоне Архей, не замечал, как тот постепенно меняется, становясь все более похожим на того, кого они так отчаянно пытались вернуть. И это непонимание, эта слепота, в конечном итоге приведет к трагическим последствиям. Джодах, окидывая взглядом лабораторию, видел лишь целеустремлённого учёного, поглощённого своей работой. JDH был словно одержим идеей возвращения Лололошки, что, несомненно, радовало Джодаха. Каждая бессонная ночь, каждая выпитая чашка кофе, каждый новый эксперимент – всё это приближало их к цели. К цели которую они так и не достигнут. Джодах не замечал ни мешки под глазами Джона, ни его похудевшее лицо. Для него это были лишь издержки производства, плата за гениальность и преданность делу. К делу которое его убьёт. Его взгляд скользил по исписанным доскам, заваленным пробирками столам, сложным схемам и формулам. Он видел не хаос, а порядок, понятный лишь одному Джону. Это был мир, в котором Джон понимал куда больше чем они все, и Джодах не собирался мешать этому процессу. Наоборот, он всячески подталкивал Джона, напоминая о важности их миссии, о долге перед мирами, которые нуждались в герое. Прекрати Джодах, Лололошка больше не мальчик на побегушках. Он помнил Джона и до этого путешествия, его эгоцентризм и непредсказуемость. Но сейчас он видел лишь сосредоточенного исследователя, готового пожертвовать всем ради достижения цели. И это ему нравилось. Они знали одну важную вещь о Джоне: его рабочий режим был странным, почти болезненным. Учёный не умел балансировать. Если отдыхал — то подолгу, с полным отрывом от дел, будто выпадал из реальности. А если работал — то превращался в одержимого, забывая о сне, еде и всём остальном. Трудоголизм который когда-то пыталась искоренить она. Перерывы между работой и отдыхом у Джона стали короче. Раньше он мог сутками спать или заниматься чем-то бесполезным, а потом так же резко уйти в работу на несколько дней без перерыва. Теперь же он почти не отдыхал. Джодах видел, как Джон сидел за своими чертежами и приборами, не отрываясь, с пустым взглядом. Иногда он замирал на месте, будто его мысли были где-то далеко. Но стоило кому-то заговорить — и Джон моментально возвращался в реальность, отбрасывая эту задумчивость и снова становясь резким и колючим. Окетра и Джодах не придавали этому значения. Наоборот, они были рады — чем больше Джон работал, но чем меньше Джон уделял внимания себе, тем больше времени он посвящал работе, а значит, тем быстрее они вернут Лололошку. Джодах не сомневался, что усилия Джона оправдаются, и вскоре они вновь увидят своего друга и союзника. Они не замечали, но Райя заметила с самого начала как его движения стали резче, взгляд — напряжённее, а в голосе появилась какая-то натянутость. Джон стал меньше есть. Он отказывался от еды под предлогом занятости, а если и брал что-то, то делал это механически, словно не чувствуя вкуса. Он почти не спал. Иногда Джодах заставал его в лаборатории глубокой ночью — Джон сидел, уставившись в одну точку, с тёмными кругами под глазами. Его лаборатория, всегда безупречно организованная, теперь выглядела как поле боя — бумаги, приборы, обрывки расчётов. Но сам Джон, всегда такой педантичный, словно не замечал этого. Джодах списывал всё на стресс и усталость. Он не видел в этом проблемы — лишь признаки того, что Джон действительно старается. Джон начинал походить на Лололошку. В его взгляде появилась задумчивость, в движениях – некоторая неловкость, словно он примерял на себя чужую роль. Джодах обратил внимание на то, как Райя начала проявлять заботу о Джоне, как они обменивались взглядами, полными какого-то скрытого смысла. Это настораживало. Райя, всегда такая сдержанная и рассудительная, вдруг начала проявлять к Джону какое-то особенное внимание. А потом Джодах заметил, как между Джоном и Райей возникла какая-то странная близость. Они будто бы говорили на каком-то своем языке, понимая друг друга без слов. Это вызывало у Джодаха смешанные чувства. Утраченная возможность. После первого использования искры, одержимый идеей вернуть Лололошку, Джон погрузился в работу с маниакальным рвением. Дни и ночи слились в один бесконечный поток экспериментов и расчетов. Перерывы на сон и еду сократились до минимума, словно он боялся упустить хоть секунду, необходимую для достижения цели. Джодах, наблюдая за этой неутолимой жаждой деятельности, испытывал противоречивые чувства. С одной стороны, он радовался такой самоотдаче, видя в ней залог скорейшего возвращения Лололошки. С другой – его беспокоило состояние Джона, его маниакальная сосредоточенность. Однажды, заглянув в лабораторию, Джодах замер на пороге, пораженный увиденным. На лице Джона, обычно безупречном, виднелся тонкий, почти незаметный шрам. Он казался старым, зажившим много лет назад, и тянулся от виска к скуле. Джодах невольно вспомнил шрам Лололошки, более свежий и грубый. Внезапно его поразило осознание: Джон и Лололошка становились все больше похожи друг на друга. Они всегда были похожи и ты это знал, но игнорировал в угоду не шибко приятного характера Харисса. Джодах пристально всматривался в Джона, отмечая детали: растрепанные волосы, запавшие глаза, нервные движения. Он вспоминал Лололошку, его непосредственность, его доброту, его упрямство. И вдруг понял, что в этих двух людях, разделенных мирами, появилось что-то общее, какая-то внутренняя связь. "Это вполне логично," - подумал Джодах. "Ведь Джон - это альтер-эго Лололошки из другой вселенной. Вполне естественно, что их судьбы переплетаются. " Эта мысль успокоила Джодаха, примирив его с изменениями в Джоне. Она была права. Они не заметили этого сразу, а возможно стоило бы. Райя была права. Джон изменился. С каждой неделей после возвращения он становился тише, словно что-то грызло его изнутри. Колкости, которыми он так щедро осыпал всех вокруг, особенно Райю, становились все более редкими. Сначала это были лишь короткие паузы в его обычном потоке сарказма, затем целые дни молчания, прерываемые лишь короткими указаниями или необходимыми фразами. Но тебя ведь это устраивает. Джодах же, хоть и заметил перемены, интерпретировал их по-своему.Джодах начал замечать в Джоне что-то от Лололошки. То взгляд, то мимолетное выражение лица, то жест. И чем больше Джон становился похож на Лололошку, тем больше Джодах чувствовал, как его гнев и раздражение сменяются… сочувствием? Заботой? Он сам не мог понять. Он ловил себя на том, что предлагает Джону чашку кофе, спрашивает, как он себя чувствует, даже пытается подбодрить его. Конечно, все это было сделано сдержанно, как бы невзначай, чтобы не выдать себя. Он понимал, что его действия лицемерны. Он заботился о Джоне не из искренней симпатии, а из-за его внешнего сходства с Лололошкой. Это было эгоистично, но Джодах не мог с собой совладать. Он оправдывал себя тем, что забота о Джоне поможет ему быстрее вернуть Лололошку. В глубине души Джодах понимал, что его поведение недостойно. Он использовал Джона как проекцию своей тоски по Лололошке, забывая о том, что перед ним живой человек со своими чувствами и переживаниями. Осознание этого факта мучило Джодаха, заставляя его испытывать еще большую вину. Но желание вернуть Лололошку было слишком сильным, чтобы он мог отказаться от этой лицемерной заботы. И сейчас Джодах отворачивается от бледного лица Джона, лежащего без сознания на руках Райи. В его голове бушует хаос, смесь страха, вины и, что хуже всего, – рационализации. "Он – это Лололошка," – твердит себе Джодах, как заезженная пластинка. "Просто другая версия. Альтернативная реальность. Это же как заботиться о самом Лололошке, разве нет?" Ты ужасный лжец Айви. Он уговаривает себя, что его терпимость, внезапно вспыхнувшая забота – это не просто перенос чувств. Он отказывается признавать, что видит в изможденном Джоне лишь призрак утраченного друга. Ведь JDH, как ни крути, часть того, что они потеряли в Архее. Его сознание, его искра – это нить, связывающая их с Лололошкой, пусть и искаженная, перекрученная болью и виной. Джодах пытается убедить себя, что помогает не подобию, а оригиналу, пусть и в кривом зеркале. Что поддерживает не марионетку, а личность, запертую в оболочке Джона. Ведь если Джон сможет воссоединиться с Лололошкой, разве это не оправдает все? Разве не стоит ради этого закрыть глаза на собственные мотивы? От осознания собственной лжи Джодаху становится тошно. Он знает, что поступает отвратительно, эгоистично, лицемерно. Но боль потери затмевает разум, позволяя ему хвататься за любую соломинку, даже такую гнилую. Джодах готов обманывать себя, лишь бы верить, что делает что-то хорошее, что его действия хоть как-то приближают их к возвращению Лололошки. Знал ли Джодах, что был лицемером? О, да, он понимал это. Но хотел ли он признаться в этом хотя бы самому себе? Нет. Парой горькая правда бьет сильнее, лжи. –—————————————————————- Джон чувствовал себя словно выжатый лимон. Каждый вздох давался с трудом, а тело будто налилось свинцом. Он пытался поднять руку, чтобы ощутить побелевшую прядь, но сил хватило лишь на то, чтобы чуть приподнять её. Магия… раньше она была для него чем-то естественным, продолжением его самого. Теперь же любое, даже самое простое заклинание, вытягивало из него последние крохи энергии. Он чувствовал себя словно старый, прохудившийся сосуд, из которого утекает жизненная сила. Его мысли путались. Что случилось? Почему он так слаб? Неужели Лололошка…? Эта мысль заставила его вздрогнуть. Мог ли этот несносный мальчишка, этот наивный идеалист, что-то натворить, что теперь аукается ему? Он отчаянно пытался отмахнуться от этой идеи, но она прочно засела в его голове. Чем больше времени проходило, тем сильнее становилась его слабость. Он с трудом поднимался с постели, каждый шаг причинял боль. Лаборатория, его святилище, теперь казалась ему враждебным местом. Раньше он часами просиживал там, проводя эксперименты, теперь же он не мог заставить себя даже войти туда. В отчаянии Джон пытался понять, что происходит. Он перебирал в голове все возможные варианты, от последствий перемещений до неизвестной болезни. Но ни одно из объяснений не казалось ему убедительным. Оставалась лишь одна, пугающая его мысль: его связь с Лололошкой. Что-то изменилось, что-то сломалось, и теперь он расплачивался за это. Его взгляд упал на отражение в зеркале. Измученное лицо, запавшие глаза, побелевшая прядь, шрам, пересекающий глаз… Он больше не видел в отражении Джона Дейви Харриса. Он видел Лололошку, измученного, сломленного, но все еще живого. И это пугало его больше всего. С каждым перемещением к Лололошке состояние Джона ухудшалось. Он чувствовал, как его собственная сущность истощается, а тело становится сосудом для чужой, пусть и родственной, энергии. Головные боли усиливались, зрение мерцало, а в моменты концентрации перед перемещением он ощущал пульсирующую боль в области груди, там, где, как он подозревал, зарождался тот странный оранжевый свет. Несмотря на это, Джон не останавливался. Он был одержим идеей понять, что происходит с Лололошкой, словно от этого зависела его собственная жизнь. А от этого и впрямь зависела его жизнь. Теория крепла с каждой новой галлюцинацией. Лололошка, поддавшись влиянию своих новых «друзей», совершил необратимый шаг, отвязавшись от времени. Джон чувствовал, как эта связь разрывается, как нить, соединяющая его с оригиналом, истончается и рвется. Это было болезненно, как будто теряешь часть себя. Вернувшись после очередного перемещения, измученный и обессиленный, он потребовал от Джодаха проверить состояние других альтернативных Лололошек. Новость, которую сообщил Джодах, оказалась ужасной. Как только оригинал отвязался от времени, большинство других копий Лололошки просто перестали существовать. Джон чувствовал, как его мир рушится. Это означало, что он, Джон Дейви Харрис, возможно, следующий в этом списке. Страх сковал его, но он не мог позволить себе поддаться панике. Джон был всё ещё жив потому что был не похож на свой "оригинал". Хоть где-то ты превзошёл кого-то, разве ты не рад этому? JDH чувствовал, как искра внутри него трещит и распадается. Каждая клетка его тела протестовала, сопротивляясь неминуемому концу. Он ощущал себя марионеткой, чьи нити оборвались, – потерянным, ненужным, преданным собственной сущностью. Осознание того, что он, Джон Дейви Харрис, не просто копия, а нечто иное, извращенно тешило его самолюбие. Он всегда гордился своим интеллектом, своей уникальностью. Но осознание собственной уникальности и одновременная близость к смерти вызывали в Джоне противоречивые чувства. Он ощущал горькое удовлетворение от того, что не был просто копией Лололошки, но эта же "не-Лололошность" превращалась в проклятие. Каждая клеточка его тела бунтовала, магия покидала его, оставляя лишь слабость и тупую боль. Он знал, что Райя и Джодах видели его страдания, их взгляды полны жалости и беспомощности. Джон не хотел их жалости, он жаждал понимания, но знал, что никто, кроме него самого, не мог осознать всю глубину его положения. Ведь только он один чувствовал, как распадается на части, как его личность стирается, уступая место чему-то чуждому и неизбежному. Джон продолжал цепляться за остатки своего разума, используя перемещения к Лололошке как способ отвлечься от надвигающейся гибели. В те короткие моменты он забывал о боли и страхе, погружаясь в мир галлюцинаций, где он был всего лишь тенью, призраком прошлого. Но каждое такое путешествие лишь приближало его к концу, ускоряя процесс распада. Джон понимал, что его время истекает. Он должен был найти способ принять свою судьбу, смириться с тем, что он не Лололошка, но и не просто Джон Дейви Харрис. Он был чем-то большим, чем просто альтер-эго, но и чем-то меньшим, чем полноценная личность. Он был искрой, гаснущей в темноте, и все, что ему оставалось, — это попытаться. В полумраке лаборатории, где свет исходил лишь от мерцающего экрана компьютера, Джон откинулся на спинку стула. В голове роились мысли, сплетаясь в клубок противоречивых чувств. Честность его бытия… это ли не ирония? Существовать лишь как отголосок, тень другого, быть обреченным на гибель из-за решения, принятого не им. Злость вскипала внутри при одной мысли о Лололошке, о том, как его безрассудство привело к этому. Хотелось кричать, обвинять, проклинать. Но стоило лишь воспоминанию о Лололошке коснуться его сознания, как гнев отступал, сменяясь странным, щемящим теплом. Образ всплывал перед глазами: едва заметные веснушки на щеках, взгляд, в котором скрывалась бездна возможностей, острый ум, которым Лололошка так и не научился в полной мере пользоваться. Это тепло обжигало сильнее злости, оставляя после себя горький привкус осознания, что он, Джон, тоже часть этого образа. Он ненавидел его, этого легкомысленного мироходца, разрушившего его мир, его жизнь. Но, в то же время, он… понимал. Понимал его стремление к свободе, его наивную веру в лучшее. Лололошка, оторвавшийся от времени, возможно, и не думал о последствиях для других версий себя. Или, быть может, думал, но выбрал свой путь, не оглядываясь. И вот, Джон сидит здесь, в своей лаборатории, обреченный, но все еще пытающийся найти решение. Ведь если есть хоть малейшая надежда на спасение, он не имеет права сдаваться. Саша бы не простила его. Райя бы злилась на него за это. А Лололошка... А что Лололошка? Испытывал ли он вообще хоть что-нибудь к Хариссу? Джон резко встряхнул головой, словно пытаясь сбросить наваждение. Воспоминания о Лололошке, нахлынувшие внезапно и с такой силой, оказались оглушительными. Он почувствовал, как кровь прилила к щекам, а сердце забилось быстрее. "Что за чушь?" – пронеслось в его голове. Он пытался логически объяснить этот странный поток мыслей. Возможно, это последствия перемещений? Или побочный эффект от искры? Но рациональные объяснения рушились под натиском новых, необъяснимых чувств. Он вдруг осознал, что пристально всматривался в фотографии Лололошки, изучал каждую деталь его лица, запоминал выражение глаз. Вспоминал его шутки, порой глупые, но всегда искренние. Вспоминал его наивность и готовность помочь каждому. И в этот момент, как молния, пронзила мысль: "Я… влюбился?" Джон издал короткий, нервный смешок, переходящий в рыдание. Ирония судьбы оказалась жестокой. Он, Джон Дейви Харрис, гениальный ученый, циник и перфекционист, влюбился в свою собственную версию из другой вселенной. В версию, которую презирал и завидовал одновременно. В версию, которую он же сам обрек на гибель, пусть и косвенно. Смех и слезы смешались в горький коктейль. Джон обхватил голову руками, пытаясь остановить этот безумный вихрь эмоций, но он не мог. Джон сидел, погруженный в полумрак своей лаборатории, и его губы скривились в горькой усмешке. "Влюбился в себя? Гениально! Верх самовлюбленности, абсолютный пик нарциссизма!" - мысленно издевался он над собой. Как иронично, что его, Джона Дейви Харриса, высокомерного ученого, постигла такая участь. Любовь к Лололошке… это звучит абсурдно, дико, нелепо. Но отрицать это чувство он больше не мог. Его мысли метались, пытаясь найти хоть какое-то рациональное объяснение. Может, это просто проекция? Увлечение отражением, идеализированным образом себя? Но в глубине души он знал, что это не так. В Лололошке было нечто большее, чем просто его собственное отражение. Джон застонал, закрывая лицо руками. "Это же бред! Я схожу с ума!" - твердил он себе, но в голосе не было уверенности. Он знал, что эта любовь – еще одно проклятие, еще одна причина для страдания. Он и так обречен на смерть, медленную и мучительную. Зачем усложнять все еще больше, зачем привязываться к тому, кого никогда не сможет иметь? Сквозь пелену отчаяния пробился лучик злорадства. Да, это отвратительно, эгоистично и глупо, но он, Джон Дейви Харрис, влюбился в самого Лололошку. И в этом есть какое-то извращенное, темное очарование. Он был уникален, даже в своей любви к самому себе. Он, Джон, любил Лололошку, а значит и себя. Джон погружается в водоворот собственных размышлений, теряя связь с реальностью. Кажется, будто тишина лаборатории давит на него, сгущаясь вокруг, словно саван. В голове пульсирует хаотичный вихрь мыслей, перебивающих друг друга, словно радиопомехи. Он не слышит приближающихся шагов, не чувствует, как меняется атмосфера в комнате. Он целиком поглощен своим внутренним монологом, лабиринтом из сомнений, самоиронии и неожиданно проявившейся нежности к Лололошке. "Джон…" – тихий женский голос проникает сквозь плотную завесу его размышлений. Он вздрагивает, словно от внезапного прикосновения, и поднимает голову. В дверях стоит Окетра, ее обычно уверенный взгляд избегает его глаз. Она неловко переминается с ноги на ногу, что совершенно не свойственно ее властной манере. Что-то не так. Окетра молчит, будто подбирая слова, словно решаясь на что-то невероятно сложное. Тишина в лаборатории становится тягостной, наполненной напряжением. Джон чувствует, как внутри нарастает беспокойство, предчувствие чего-то необычного. "Прости…" – едва слышно произносит Окетра, опустив голову. В этом одном слове сквозит столько боли и сожаления, что Джон невольно замирает, пытаясь понять, что происходит. Извинение от Окетры? Это настолько немыслимо, что Джон не сразу осознает, что это реально. Он растерянно смотрит на нее, не зная, что сказать. Он ждет, боясь пошевелиться и разрушить эту хрупкую, странную сцену. —————————————————————- С тех пор как Окетра извинилась, прошло несколько недель. Джон, стоя в полумраке своей лаборатории, вглядывался в старую фотографию. На ней он, молодой и жизнерадостный, смеялся, обнимая Сашу. Свет от единственной лампы едва касался их лиц, но даже так было видно, сколько счастья было в их глазах. Его взгляд задержался на сестре, ее улыбка была такой же заразительной, как и всегда. Что, если бы он тогда не потащил Лололошку в Архей? Вопрос терзал его, подобно занозе. Может быть, Саша была бы жива. Может быть, и сам он был бы другим человеком, не носил бы на себе бремя вины и растущего безумия. Ведь именно он, движимый честолюбием и жаждой знаний, открыл портал в этот проклятый мир, заставив сестру расплатиться собственной жизнью. Голова начинала болеть. Джон потер виски, пытаясь отогнать навязчивые мысли. Но они возвращались, как назойливые мухи. Сильная боль в груди пронзила его, словно раскалённый клинок, выбивая воздух из лёгких. Ноги предательски подкосились, и, чтобы не рухнуть на пол, он судорожно вцепился в край стола, усыпая его свежей кровью. Мир перед глазами поплыл, смешивая очертания лаборатории в багровый хаос. "Нет, не сейчас," – пронеслось в голове, отчаянное и жалкое. Он не хотел умирать. Слишком много всего оставалось незаконченным. Он должен извиниться перед Саймоном, за все свои резкие слова и поступки. Он хотел обнять Райю, поблагодарить за её терпение и заботу, которой он так долго пренебрегал. Он мечтал в последний раз навестить могилу Саши, рассказать ей о своих успехах и неудачах, поделиться своими сожалениями. И… признаться Лололошке. Признаться в этом безумном, нелепом чувстве, которое росло в нём, как ядовитый цветок, отравляя каждый миг. Боль усиливалась, скручивая внутренности в тугой узел. Он чувствовал, как искра, его искра, медленно угасает, словно догорая свеча. Он пытался вспомнить что-то хорошее, что-то светлое, но в голове оставались лишь обрывки воспоминаний, смешанные с болью и страхом. Его сердце бешено колотилось, словно пойманная в клетку птица, отчаянно стремящаяся на свободу. Задыхаясь и цепляясь за жизнь, Джон закрыл глаза. Перед ним возник образ Лололошки – с его наивной улыбкой, с его горящими глазами, с его вечным стремлением к справедливости. "Прости меня," – прошептал Джон, и новая порция крови вырвалась из его груди. Свет, вырывавшийся из груди, становился все ярче, болезненнее, словно вырывая часть его души. Он видел, как этот свет постепенно кристаллизуется, превращаясь в знакомую форму искры, но тускнеющую, тлеющую на глазах. Каждое мгновение приближало его к концу, к небытию. Отчаяние захлестывало, но вместе с ним пришло и странное умиротворение. Собрав остатки сил, Джон мысленно взмолился, желая лишь одного – увидеть Лололошку в последний раз. И его желание исполнилось. Он стоял перед ним, спящим, умиротворенным. Свет его угасающей искры мягко освещал комнату, касаясь лица Лололошки. В его чертах читалась тревога, словно он чувствовал приближение беды. Джон не хотел его будить, не хотел разрушать этот хрупкий момент покоя. Но слова, сорвавшиеся с губ Лололошки во сне, разбили его сердце. "Не оставляй меня," – прошептал он, и Джон не смог сдержать дрожь в голосе. С трудом нагнувшись, он коснулся губами его лба. Легкий, прощальный поцелуй. "Не грусти, Лололошка," – прошептал он, еле слышно. "Мы ещё обязательно встретимся… когда-нибудь." Эти слова были больше, чем просто обещание – это было завещание, клятва, данная перед лицом смерти. Джон смотрел на свою ладонь, где угасала его искра, словно последний уголек в догорающем костре. Свет ее становился все тусклее, оставляя после себя лишь холод и пустоту. Он чувствовал, как собственное тело растворяется, начиная с кончиков пальцев, превращаясь в призрачную дымку. Холод проникал в каждую клетку, сковывая движения, лишая воли. Но взгляд его был прикован к Лололошке, такому безмятежному и уязвимому во сне. И вдруг, словно вспышка озарения, в голове Джона созрело решение. Неожиданное, безумное, но единственно верное в этот трагический момент. Собрав последние крохи воли, он бережно вложил остатки своей искры в Лололошку. Энергия обожгла его, словно раскаленное железо, но боль отступила на второй план, уступив место чувству завершенности. Искра плавно перетекла в Лололошку, окутывая его теплым, золотистым светом. Джон почувствовал облегчение, словно тяжелый груз упал с плеч. Но одновременно с этим ощутил, как окончательно теряет себя. Его руки становились все более прозрачными, сквозь них проступали очертания комнаты. Холод усиливался, проникая в самое сердцевину его существа. Джон улыбнулся, глядя на Лололошку. Пусть хоть частичка его останется рядом с ним, пусть хоть малая толика его сущности продолжит жить в этом мире. Он знал, что его поступок – это последняя точка в его истории, но он не жалел ни о чем. Он отдал все, что у него было, тому, кого, как он с ужасом осознал, успел полюбить. Последнее, что он увидел, прежде чем окончательно раствориться в небытии, было спокойное лицо спящего Лололошки, согретое отблесками угасшей искры. Джон сожалел о многих вещах в своей жизни. О том, что не смог найти способ сделать из Саши мироходца. О том, что поссорился с Раей из своей вселенной, и больше не сможет увидеться с ней. Также он сожалел о том, что так и не извинился перед Саймоном и не попрощался с Окетрой, Джодахом и Раей. Прощаясь, Джон улыбнулся, пусть и сквозь слезы, сквозь боль. Он не сожалел ни о чем. Он жил полной жизнью, любил, страдал, ошибался и, в конечном итоге он умрёт, так и не рассказав о своих чувствах. Постепенно, мир вокруг Джона мерк. Он чувствовал, как его тело становится все более невесомым, как он растворяется в ничто. Но даже в этот последний момент он ощущал умиротворение. Он сделал все, что мог. Но этого было достаточно. Когда Джон исчез окончательно, в комнате воцарилась тишина. Его искра, теперь уже внутри Лололошки, тихо пульсировала, словно тихое обещание. Джон не знал, как это повлияет на Лололошку. Утром Лололошка проснулся с необъяснимым чувством утраты. Слезы текли по его щекам, он не понимал почему, но ощущал, будто потерял кого-то очень важного, кого больше никогда не увидит. В руке он сжимал солнечные очки в оранжевой оправе, знакомые, но чужие. В груди пылало тепло, словно его искра наполнилась новой, незнакомой энергией. В голове эхом звучали слова: "Мы еще встретимся".

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!