Мягкий врач
15 июля 2025, 22:58***
Изначально он не планировал становиться психиатром. В детских мечтах будущее виделось иным — скальпель в руках, белый халат, операционная. Хирургия. Или, быть может, ветеринария — он всегда испытывал странную нежность к животным, почти такую же, как его супруга, помешанная на всякой живности. Правда, его привязанность была чуть менее фанатичной. Это решение — помогать, исцелять, спасать — созрело в нём ещё ребёнком. Но с годами пришло понимание: путь предстоит тернистый. Он не сомневался в своём решении. До того дня, когда заболела Саша. Александра — единственный человек, которого он подпускал близко. Близко-близко. Без оглядки. Без барьеров. Их детство нельзя было назвать лёгким. Не то чтобы они бедствовали — проблема была в другом. Бесконечные родительские ссоры. Громкие крики за тонкой стеной. Испуганные глаза младшей сестрёнки, которую он, десятилетний, прикрывал собой, как щитом. Тот роковой вечер врезался в память навсегда: они сидели на кровати, он обнимал дрожащую Сашу, когда из соседней комнаты донёсся отцовский рёв: — Я подаю на развод! Мир перевернулся. Отец ушёл. Оставив груз проблем на согнутой спине матери. Для Саши это стало ударом — она обожала отца. Он проводил с ней куда больше времени, чем мать. Даже Джон, при всей их близости, не мог этого компенсировать. Сначала появились кошмары. Потом — странная апатия, сменяющаяся необъяснимыми вспышками энергии. К четырнадцати годам симптомы стали очевидны. Резкие перепады настроения. Лунатизм. И наконец... та ночь, когда она едва не убила единственного, кто по-настоящему остался рядом. Его самого. Тот вечер он помнил обрывками — вспышку боли, тёмные пятна перед глазами, липкую кровь на пальцах. Чудом выжил. Чудом. А потом — годы самобичевания. Почему не заметил раньше? Как мог пропустить тревожные звоночки? После инцидента Сашу забрали в специализированное учреждение. Через полгода мать, с трясущимися руками и пустым взглядом, сообщила о том, что та повесилась. Вина поселилась в нём, как червь в яблоке — медленно, но неотвратимо разъедая изнутри. Но жизнь, как это часто бывает, сделала неожиданный поворот. Студенческие годы. Сайрисса. Светловолосая, с глазами цвета молодой листвы, вечно раскрасневшимися щеками и... чем-то неуловимо напоминавшим Сашу. Может, манера смеяться? Или то, как она морщила нос? Первое время она держала дистанцию — холодные взгляды, односложные ответы. Но постепенно лёд тронулся. А через несколько месяцев Джон поймал себя на мысли, что эта девушка занимает все его мысли.***
Кабинет погрузился в тишину, которое только нарушало шуршание шариковой ручки по бумаге. Врач механически ставил подписи на документах, которые с раздражением принесла Сайрисса, бормоча что-то о бесконечной усталости. Его мысли, однако, были далеко — они крутились вокруг сегодняшнего разговора с Дейвисоном. Этот диалог оставил после себя горький привкус. Малоинформативный. Напряжённый. Пустой. Пациент словно лил воду, а не говорил по существу. Да и слов-то было — раз, два и обчёлся. Джон сжал ручку так, что костяшки побелели. Мысль о том, что придётся выколачивать доверие по крупицам, делать эти унизительные «шажочки», лишь бы парень раскрылся, — бесила. Но... одно всё же зацепило. «Могу лишь сказать, что меня достали голоса. Глаза. Кошмары». Сначала Джон списал это на обычную риторику пациента. Но потом увидел — синяки под глазами, глубокие, будто выдолбленные недосыпом. Взгляд — пустой, выгоревший, забитый до предела. Всё это кричало о правде. Он отложил ручку, потянулся к карте пациента. Нужен другой подход. Пальцы нервно перелистывали страницы истории болезни, с каждым оборотом листа разочарование нарастало. Ни адреса, ни контактов родственников, ни даже чёткого указания, откуда пациент вообще появился. Лишь сухая дата поступления — почти два года назад. Два года. Джон откинулся на спинку кресла, проводя рукой по подбородку. Как можно столько времени лечить человека, не разобравшись в корне проблемы? Его подозрения подтверждались — предыдущий диагноз явно был ошибочным. «Сложное ПТСР с диссоциативными компонентами.» — он мысленно передёрнулся. Эти «специалисты» явно работали по шаблонам, не утруждая себя настоящей диагностикой. Слова пациента сегодня давали пищу для размышлений. Голоса. Глаза. Кошмары. Сначала Джон не придал значения этой формулировке, но теперь, в тишине кабинета, фраза обрела новый смысл. Возможные слуховые галлюцинации — «голоса». Классический симптом, но... зрительные нарушения — «глаза». Вот это интереснее. Он прикрыл веки, представляя возможные варианты: Пациент видит несуществующих людей? Или, возможно, обычные лица искажаются, превращаясь в нечто пугающее? А может, это классический синдром Котара с элементами бреда? Шариковая ручка замерла над чистым листом бумаги, готовясь записать новые наблюдения. Но главный вопрос оставался: почему предыдущие врачи не увидели очевидного? И второй, более важный: верны ли его домыслы и догадки? Глубокий, усталый выдох вырвался из его груди. Слишком много предположений, слишком мало фактов. Нужен разговор — откровенный, подробный, но не сейчас. Сейчас любое поспешное решение может оказаться роковой ошибкой. Он бросил взгляд на часы — стрелки давно перевалили за шесть часов вечера. За окном августовский вечер мягко растворялся в сумерках, окрашивая небо в пастельные тона. Воздух, напоенный последним летним теплом, струился через приоткрытое окно, нежно касаясь кожи. Методично сложив некоторые документы в кожаную сумку, Джон потянулся, чувствуя, как позвонки с хрустом встают на место. Руки сами собой потянулись к вискам — голова гудела от напряжения. Сайрисса... она, наверняка, уже ждёт у машины. Эта мысль вызвала странное беспокойство, лёгкую тошноту под ложечкой. Сегодня и так выдался адский день — тонны бумажной работы из-за новой должности, этот странный пациент... и теперь предстояла поездка вместе с ней в замкнутом пространстве автомобиля. Джон замер, пытаясь понять, что происходит с его чувствами. Раньше одно её присутствие заставляло сердце биться чаще. Теперь... теперь внутри поселилась какая-то тягостная пустота, странным образом смешанная с привычной, почти болезненной привязанностью. Как будто он продолжал любить её по инерции. Как будто что-то важное безвозвратно ушло. Пожимая плечами, он резко захлопнул открытую папку, положив её на полку — слишком много мыслей для одного вечера. «Всё равно.» — мысленно отмахнулся он от навязчивых сомнений. Просто нервы. Усталость. Перегруз. Сайрисса — прекрасная жена. Верная. Любящая. И он любит её. Последние документы заняли своё место в сумке. Ключ щёлкнул в замке кабинета, звук негромко разнёсся по пустому коридору. Тусклый свет ламп кое-где мерцал, будто подмигивая ему на прощание. Даже приглушённые шаги отдавались эхом, словно кто-то крался параллельно, оставаясь невидимым. Охранник у выхода — уставший, зевающий — кивнул ему в знак приветствия. Джон автоматически ответил тем же, даже не задерживаясь. Парковка встретила его безлюдной пустотой. И её фигурой у его машины. Девушка нетерпеливо поглядывала на часы, но как только заметила его — лицо озарилось, и она почти побежала навстречу. — Я скучала, — её голос, сладкий и тёплый, обволок его как плющ. Руки обвили шею, запах — цветущие луга, молодая крапива и что-то ещё неуловимо предналежащее ей — ударил в нос. Джон автоматически обнял её в ответ, чувствуя, как сердце предательски учащает ритм. Но... но что-то было не так. Запах, обычно такой родной, сегодня казался чужим. Её объятия — навязчивыми. Её слова — раздражали. Чушь. Оборвал он себя. — И я, Крапивка, — сорвалось с губ само собой. Прозвище, данное когда-то из-за этого самого запаха — свежего, пряного, с лёгкой горчинкой. И из-за глаз — зелёных, как молодое растение на солнце. Она рассмеялась, как всегда, и потянула его к машине. А он позволил себя вести, мысленно убеждая, что всё в порядке. Просто устал. Просто работа. Просто... где-то глубоко внутри уже шевелилось другое понимание. Двигатель рычал, как раздражённый зверь, когда машина рванула с парковки. Джон резко вырулил на пустынную дорогу, петляющую между вековых сосен. Их клиника действительно находилась в глуши — подальше от городских глаз, поближе к тишине. Вот только эта самая «глушь» привлекала не лучших специалистов. Как можно было так ошибиться с диагнозом? Мысль гвоздём сидела в голове, заставляя пальцы сжимать руль до хруста. Насколько надо быть некомпетентным, чтобы два года лечить человека не от того? Сайрисса, на удивление, молчала всю дорогу, лишь изредка поглядывая на него. Тридцать минут — и перед ними возник их дом. Не просто жильё — а нечто среднее между уютной дачей и современным коттеджем. Их общее «детище», купленное на совместные сбережения. Сайрисса так хотела быть ближе к природе.***
Утро началось с привычного ритуала — он встал на час раньше, пока Сайрисса ещё спала, уткнувшись лицом в подушку. Кухня встретила его холодным полумраком. Кофе зашипело в турке, яичница забулькала на сковороде. Всё как всегда. Только сегодня он спешил. Быстро оставил завтрак на столе, набрал сообщение: «Уехал пораньше. Не жди к ужину.» Палец замер над кнопкой отправки. Почему это звучит так... формально? Вчерашний вечер всплыл в памяти — её настойчивые прикосновения, шёпот о том, как давно они не были близки. Его отказ, который прозвучал резче, чем планировалось: «Мне не до этого. Работа.» Но правда была глубже. Глубже, чем он готов признаться даже самому себе. Он больше не жаждал её. Не просыпался с мыслью о ней. Не скучал. Любовь, которая когда-то горела ярко, теперь тлела где-то на задворках души, освещая лишь пустоту. Сайрисса по-прежнему заботилась, любила, старалась... а он? Он ловил себя на мысли, что мечтает об одиночестве. О тихом доме. О кровати, на которой не нужно никого ждать. О жизни, где не нужно притворяться. Кофе обжёг губы. Сообщение отправлено. Дверь захлопнулась за его спиной. Пока чувства не пропали совсем. Но они уже не те. Дорога заняла меньше времени, чем обычно – без её вечного болтания о пустяках, без этих нервных попыток завязать разговор. Он даже не стал включать музыку, наслаждаясь тишиной, которая, казалось, заполняла машину плотнее, чем воздух. Третий этаж. «Этаж неразговорчивых» — так между собой персонал называл этих пациентов. Тех, кто-либо не мог, либо не хотел делиться своими демонами. Ключ щёлкнул в замке. Кабинет встретил его знакомой прохладой и запахом старой бумаги. Он распахнул шторы, приоткрыл окно — летний воздух, ещё ночной, влился в комнату, смывая затхлость. Медкарта Дейвисона лежала перед ним, тонкая, почти пустая. Как можно два года вести пациента и не оставить ни одной стоящей записи? Глаза сами потянулись к двери — за этими стенами, спал тот самый «неизлечимый». Врач чувствовал тяжесть в веках. Бессонная ночь давала о себе знать — мысли о Сайриссе, об их рушащемся браке, о странной пустоте внутри... но сейчас нужно было сосредоточиться. Глубокий вдох. Выдох. Надо. Это слово, как кнут, заставляло его двигаться дальше, несмотря на тяжесть в веках и мутную голову. Он подкатил глаза к потолку, поправляя очки — привычный жест, ставший нервной привычкой. Взгляд скользнул к часам. Девять утра. Ещё целый день впереди, а он уже чувствовал себя выжатым, как лимон. На столе громоздились вчерашние бумаги — истории других пациентов, требующие анализа и корректировки лечения. Первый и второй этажи ждали его обхода — кого-то можно было выписать, кому-то требовалось сменить терапию. Он потянулся к первой папке, но пальцы вдруг замёрзли в воздухе. Телефон завибрировал на столе, заставляя его вздрогнуть. На экране — Сайрисса. Не сейчас... палец замер над красной кнопкой, но в последний момент дрогнул и принял вызов. — Слушаю, — голос его звучал плоским, вымученным тоном. — Джон! Какого дьявола? — её визгливый вопль заставил его тут же отодвинуть телефон подальше от уха. — Мы же вчера договорились, что ты подвезёшь меня до салона! Он закрыл глаза, чувствуя, как в висках начинает пульсировать. — У тебя есть своя машина, — ответил он ровно, стараясь сохранить спокойствие. — Извини, я занят, — пальцы уже потянулись к кнопке завершения вызова, но она опередила его: — Так ты меня любишь... — этот слащавый, фальшивый тон, который она использовала для манипуляций, вызвал у него тошнотворный привкус во рту. — Я запомнила. Гудки. Долгие, протяжные. Раньше... раньше он будил её нежными поцелуями. Готовил кофе именно так, как она любила — с корицей и ложкой мёда. Провожал до куда она хочет, хотя это могло быть в сорока минутах езды в противоположную сторону от больницы. Сейчас — завтрак, написанное на бегу сообщение и быстрый побег. Не сильно что изменилось. Но это была ложь. Всё изменилось. И телефонный звонок лишь подчеркнул пропасть, которая с каждым днём становилась всё шире. Он швырнул телефон в ящик стола, чтобы не видеть её имени на экране. Несколько минут он просто сидел, ощущая странную пустоту в груди — будто кто-то выскоблил всё нутро острым шпателем. Извиняться. Опять. На коленях ползать, целовать руки, слушать её обиженные вздохи. От одной мысли подкатила тошнота. Когда-нибудь он соберётся с духом и подпишет эти ебаные бумаги о разводе. Взгляд застыл на трещинке в столе — маленькой, едва заметной, но такой глубокой... Стук в дверь вырвал его из оцепенения. — Входите, — голос прозвучал хрипло, будто после долгого молчания. Дверь распахнулась, впуская в кабинет солнечный луч в человеческом обличье. — С добрым утром, Джон! — Солус. Кто же ещё мог так беззаботно ворваться в его мрачное утро? Ярко-розовый галстук, добродушная улыбка. — Представь себе, два пациента сегодня ночью попали в глушилки, — его голос внезапно стал серьёзнее, пальцы нетерпеливо поправили галстук. — Что же им на месте не сидится... — Мгм, с добрым, — он провёл рукой по лицу, пальцы с силой надавили на переносицу, будто пытаясь вдавить обратно начинающуюся мигрень. — Ты не мог бы... сбавить тон? Голова... — фраза оборвалась на полуслове. Солус приподнял густые брови, его обычно оживлённое лицо на миг стало маской искреннего удивления, но почти сразу смягчилось понимающей полуулыбкой. — Дай угадаю, — голос понизился до приглушённого бархатного тембра. — Опять штормит на семейном фронте? — Джон лишь глухо хмыкнул, что было красноречивее любых слов. Старик, не ожидая ответа — он и так всё понял по синякам под глазами друга — плавно сменил тему: — Как продвигается наш... особый случай? №993? — вопрос повис в воздухе, и Джон почувствовал, как где-то в глубине сознания шевельнулся пылающий азарт, на мгновение затмив личную драму. — Жалко, — губы сами собой сложились в тонкую ниточку, язык негромко цокнул о нёбо. В этом звуке — вся горечь профессионального разочарования. Папка с историей пациента №993 лежала перед ним, жалкая в своей неполноте. Бумаги шелестели, когда он медленно провёл пальцем по краю листа, ощущая шершавость дешёвой больничной бумаги. — Каменная стена, — прошептал он, глядя в окно, где за решёткой колыхались сосновые ветки. — Сидит, сжимается в комок, как ёж, и ни слова лишнего, — пальцы сжали ручку до хруста, но через секунду он заставил себя расслабить хватку. Нужно держать хладнокровие. Солус наблюдал за ним, не вмешиваясь, позволяя ему выговориться. — Всё, что удалось вытянуть, – три слова, — Джон откинулся на спинку кресла, и оно жалобно заскрипело. «Голоса. Глаза. Кошмары», — он провёл ладонью по подбородку. — И из этих фрагментов я должен собрать диагноз? На столе перед ним лежал блокнот, где эти три слова были выведены крупными буквами, подчёркнуты дважды, с вопросительными знаками на полях. Голоса — слуховые галлюцинации? Глаза — зрительные искажения? Кошмары — диссоциативное расстройство? Или всё вместе — что-то глубже, темнее, что пока ускользает от понимания? Он закрыл глаза, чувствуя, как за ними пульсирует усталость, продолжая: — Два года, — прошептал врач. — Два года его пичкали сертралином, и ещё всяким дерьмом, как безмозглую лабораторную крысу, — в горле стоял ком — от злости на коллег, от досады на систему, от этого странного, необъяснимого чувства, что он держит в руках не просто историю болезни, а чью-то сломанную жизнь. Солус начал расхаживать по кабинету, его шаги мягко ступали по потертому линолеуму, а пальцы теребили край яркого галстука. — Любой бы сторонился врача, — голос его звучал мягко, но убедительно. — Если бы тот годами пичкал его неподходящими таблетками, усугубляя состояние, — Джон прикрыл глаза, чувствуя, как голова постепенно прекращает болеть. — Найди подход, — продолжал Саймон, останавливаясь у окна. Утренний свет очерчивал его профиль, делая каштановые волосы светлее. — Расположи к себе. Не лезь сразу в душу со скальпелем. Джон невольно усмехнулся, прикрыв рот ладонью. — Предлагаешь подружиться? — его голос прозвучал с тихой насмешкой, но в глубине карих глаз мелькнуло что-то похожее на интерес. Тот лишь развёл руками, его улыбка стала шире. — А почему бы и нет? — пожал плечами мужчина. Джон откинулся на спинку кресла, задумчиво постукивая пальцами по столу. Дружить... с пациентом. С этим замкнутым, колючим парнем, который, кажется, ненавидит весь мир. Но разве это не лучше, чем продолжать безрезультатно тыкать в темноту? Он вздохнул, глядя на папку с историей болезни. — Ладно, — наконец сказал Джон, поднимаясь с кресла. — Попробуем твой метод, — но в голове уже крутился вопрос: «А если Дейвисон не захочет общаться?»; «Если он уже слишком обжёгся, чтобы доверять кому-то ещё?». Однако сначала стоит попробовать. Губы сами собой растянулись в слабой улыбке — первой за сегодня. — Саймон, — он провёл рукой по затылку. — Бар. После работы. Старый друг оживился, как будто получил лучший подарок. Его зелёные глаза блеснули, когда он с размаху хлопнул Джона по плечу, заставив того слегка качнуться в кресле. — Именно то, что доктор прописал! — Солус выпрямился во весь свой немалый рост, потягиваясь так, что суставы хрустнули. — Встретимся у выхода, как в былые времена, — Джон лишь кивнул, наблюдая, как тот направляется к двери, всё ещё что-то бормоча себе под нос про «Поляну» и выписки. Дверь закрылась, оставив его наедине с тишиной и собственными мыслями. Бар... возможно, именно это ему и нужно — пара кружек холодного алкоголя, старые байки и хоть какая-то отдушина от всего этого. Часы на стене отсчитывали время с монотонной точностью. Бумаги постепенно превращались в аккуратные стопки — подписанные, завершенные, отложенные в сторону. Солус заглядывал время от времени, то с очередной справкой, то просто поболтать, но новых пациентов не поступало, и это было маленьким облегчением. Когда стрелки приблизились к полудню, Джон отложил ручку, почувствовав лёгкое головокружение от голода. Обед. Но не для него. Он встал, разминая затекшие плечи, и бросил взгляд на часы. Идеальное время. Сейчас большинство пациентов будут в столовой, коридоры опустеют, а персонал разойдётся по своим делам. И самое главное — №993, скорее всего, уже увели на обед, а значит... Джон прикинул в голове маршрут. Если он пойдёт сейчас, то окажется в палате Уильяма как раз тогда, когда того будут возвращать. Глубокий зевок вырвался сам собой, когда он поднялся из-за стола. Дверь кабинета закрылась за ним с тихим щелчком — мало ли какой пациент вздумает порыться в его бумагах. Коридор третьего этажа казался бесконечным, его стерильные стены давили своей безликостью. Часы на запястье показывали 12:10 — идеальное время, чтобы застать кое-кого врасплох. Пластиковая карта скользнула в считыватель, дверь в палату открылась с противным писком. Пустота. Джон медленно обвёл взглядом помещение — голые стены, минимальная мебель, решётка на окнах. Как тут вообще можно выжить два года? Он осторожно присел на край кровати, ощутив под собой жёсткий, почти каменный матрас. Пальцы автоматически потянулись к кожаным ремням, лежащими на кровати и свисающими с бортов — они выглядели потрёпанными, впитавшими в себя разное. Отчаяние. И этими жгутами его связывают каждый день. Губы сами собой сжались в тонкую нить. Сочувствие. Это чувство всегда давалось ему с трудом. Не потому, что он бессердечная мразь. А потому что эмоции — это слабость. Настоящие, искренние — особенно. Гнев? Да, он умел извергать его, как лаву. Сарказм? Как дыхание. Поддельную улыбку, показное участие? Легко. Но вот это... это щемящее чувство в груди, когда представляешь, каково это — жить в такой клетке, да ещё и со сломанной головой. Он резко встал, смахнув невидимую пылинку с рукава. Не время. Не место. Не для него. Шаги в коридоре заставили его напрячься. Похоже, компания возвращается. Он сидел на краю кровати, одна нога закинута на другую, пальцы перебирали металлическую ручку, подаренную Сайриссой, почти с хирургической точностью. Дверь распахнулась с тем же пронзительным писком, впуская в палату разыгравшуюся сцену. Первая медсестра — крепкая, с коротко стриженными волосами — буквально втолкнула Дейвисона внутрь, её руки грубо сжимали его запястья за спиной. Вторая, помоложе, замерла на пороге, её глаза округлились при виде главврача. Лололошка пошатнулся, балансируя на грани падения, но всё же рухнул на пол с глухим стуком. Джон вскочил, ручка выскользнула из пальцев и покатилась по полу. — Какого... — он не договорил. Сначала подбежав, а потом присев на корточки, он осторожно взял пациента под локти, приподнял — ровно настолько, чтобы тот снова встал на ноги, и тут же отпустил, почувствовав, как тот резко дёрнулся. Их взгляды встретились. Глаза парня — широко раскрытые, с тёмными кругами под ними — выражали чистое недоумение. Джон почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Отстранившись, он медленно выпрямился, поворачиваясь к медсёстрам. — Что за пренебрежительное отношение к пациентам? — его голос прозвучал как удар хлыста — резкий, точный, оставляющий после себя жгучую тишину. Карие глаза потемнели, став почти чёрными, но лицо оставалось вовсе бесстрастным. Только лёгкое подрагивание скулы выдавало ярость, кипящую внутри. Первая медсестра — та, что толкнула пациента — побледнела. Её пальцы судорожно сжали подол халата. — Мы... мы просто... — Просто что? — Джон сделал шаг вперёд, заставляя её отступить. — Просто решили, что пациенты — не люди? Что их можно швырять, как мешки с картошкой? — он не повышал голоса. Но каждая фраза падала, как камень в воду, оставляя после себя круги страха. Вторая медсестра, всё это время молчавшая, робко протянула: — Извините, мы... — Выйдите, — он резко указал на дверь, даже не глядя на неё, прикрывая веки. — Обе. И передайте Солусу, что я хочу видеть вас в своём кабинете через час, — когда дверь закрылась за ними, в палате воцарилась гнетущая тишина. Дейви глубоко вдохнул, пытаясь унять слабую дрожь в руках. Потом медленно повернулся к Уильяму. Тот всё ещё стоял на том же месте, но теперь его взгляд был не просто удивлённым — он был... настороженно-заинтересованным. Тишина в палате повисла густым, почти осязаемым клубком. Отличное начало. Просто блестяще. Пальцы его непроизвольно сжались в кулаки, затем разжались — нервный жест, выдававший внутреннее напряжение. Он провел ладонью по подбородку, вдохнул, пытаясь собраться. — Ты в порядке? — голос прозвучал неожиданно мягко, контрастируя с только что продемонстрированной строгостью. Он оставался на месте, скрестив руки на груди, наблюдая, как пациент судорожно сжимает собственный локоть, пальцы впиваются в кожу сквозь тонкую ткань смирительной рубашки. Минута тягостного молчания. — Вроде, — ответ наконец сорвался с губ Дейвисона, тихий, неуверенный. Он резко выпрямился, руки по швам — неестественно, как манекен, поставленный по стойке «смирно». Джон медленно отступил назад, опускаясь на жесткий край кровати. Пружины жалобно заскрипели под его весом. Он почувствовал, как напряжение последних минут начинает спадать, оставляя после себя странную опустошенность. — Не стой столбом, — буркнул он, намеренно закатив глаза, чтобы снять остатки напряжения. Пальцы постукивали по колену в нетерпеливом ритме. — Присаживайся, я же не кусаюсь, — его взгляд скользнул к окну, где за решеткой колыхались ветки деревьев, затем вернулся к пациенту. Уголки губ непроизвольно дрогнули — не то улыбка, не то гримаса раздражения. Внутренний голос ехидно заметил, что для «первого контакта» они выбрали поистине уникальный сценарий. Джон наблюдал, как пациент с нерешительностью приближается, его движения осторожные, словно он ожидал подвоха в каждом жесте. Когда Лололошка наконец опустился на край кровати, между ними оставалось почти метр расстояния — безопасная дистанция, тщательно вымеренная. Дрожь в пальцах пациента не ускользнула от внимания мужчины. Мелкий тремор, едва заметные подёргивания — тело выдавало хроническое напряжение, накопленное за месяцы, проведённые в этих стенах. — Почему вы мне помогли? — вопрос повис в воздухе, такой простой и одновременно сложный. Джон почувствовал, как его бровь непроизвольно поползла вверх. — Какой неожиданный пример когнитивного искажения, — пробормотал он себе под нос, прежде чем ответить вслух. — Ты всерьёз полагаешь, что моя профессиональная этика допускает пассивное наблюдение за подобным... непрофессионализмом? — он откинулся назад, чувствуя холод больничной стены через ткань халата. — Давай проясним: то, что произошло, не просто «ненормально». Это прямое нарушение протокола обращения с пациентами, — голос стал звучать резче, в нём присутствовали металлические нотки. — Поэтому вопрос скорее должен звучать иначе: как часто тебе приходилось сталкиваться с подобной... девиацией в обращении? — его взгляд скользнул по сжавшейся фигуре Уильяма — тот буквально вжался в угол, колени прижаты к груди, пальцы впились в ткань пижамы. Защитная поза. Классика. Джон подавил вздох, внезапно осознав, насколько абсурдно выглядит эта сцена: он, главврач, сидит на кровати пациента, обсуждая этические нормы с человеком, который свернулся в клубок, как напуганный ёжик. — И да, прежде чем ты решишь, что это риторический вопрос, — добавил он, намеренно смягчая тон. — Я действительно ожидаю ответа, — пальцы сами собой постукивали по колену — медленный, размеренный ритм, маскирующий внутреннее напряжение. Где-то в глубине сознания уже формировалась мысль: если персонал позволял себе такое при новом руководстве, что же творилось здесь раньше? Губы его искривились в гримасе, прячась за прядями неопрятно-длинных волос, но Джон всё равно уловил это движение. Пальцы пациента судорожно сжали ткань рубашки. — Сейчас они хотя бы делают вид, что интересуются моим состоянием, — голос его звучал хрипло, с горькой иронией. Он резко дёрнул плечом, будто отмахиваясь от собственных слов. — А раньше... — пауза. Глоток воздуха. — Если осмеливался перечить, или просто не соглашался с их словами... — пальцы непроизвольно потянулись к ребрам, будто вспоминая что-то отвратное. — Получал по зубам. Несмертельно, но достаточно, чтобы запомнить. — губы искривились в чём-то, что должно было быть улыбкой. — Врачи или не замечали... или просто смотрели в другую сторону. Он замолчал, снова сжимаясь в своём углу, как будто уже пожалел о сказанном. Пальцы теперь не спеша рвали ниточку на рукаве — маленький акт разрушения, единственный, на который он был способен. В палате воцарилась тяжёлая тишь, в которой звучал скрип шариковой ручки по бумаге. Пальцы врача сжимали ручку так, что костяшки побелели, но почерк оставался ровным, чётким, красивым.«Медсестра Громова — халатность. Медсестра Петрова — соучастие. Рекомендация: увольнение без права восстановления.»
Он поставил точку с такой силой, что бумага едва не порвалась. Подняв голову, Джон встретил взгляд Дейвисона – тот всё ещё сидел, сжавшись в углу кровати, но теперь в его глазах читалось что-то новое. Не доверие ещё, но... любопытство? Лололошке явно хотелось посмотреть, что Джон пишет. — Этих дамочек, — он намеренно растянул слово, вкладывая в него всю свою неприязнь. — Ты больше не увидишь, — бланк с резолюцией был отложен в сторону. — Теперь твоим куратором будет Молли, — Джон подчеркнуто выговорил имя. — И Дилан. Они... менее склонны к непрофессиональным импровизациям, — губы его дрогнули в улыбке. Он встал, поправил складки халата, но не сделал ни шага к двери. — И ещё одно, — голос стал тише, но твёрже. – Если повторится что-то из твоего неприятного опыта, — будь то со стороны персонала или других пациентов — ты немедленно сообщаешь мне. Лично, — взгляд его стал пронзительным, почти жгучим. — Это не просьба. Это — условие. Встретимся завтра, хорошего вечера. Дейвисон медленно кивнул – один раз, коротко, но этого было достаточно. Джон повернулся к двери, уже представляя, как будет оформлять приказ об увольнении. День и правда выдавался так себе. Но хотя бы что-то начало меняться.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!