***
В палате снова воцарилась тишина, но теперь она казалась... другой. Не такой давящей. Не такой враждебной. Он сидел, прижав подбородок к коленям, и переваривал произошедшее. Джон защитил его. Эта мысль крутилась в голове, как навязчивый мотив. Не посмотрел в сторону, делая вид, что не видит. Не начал орать. Именно защитил. Его пальцы разжали хватку на коленях, ладони стали влажными. Когда врач повернулся к двери, что-то внутри сжалось — дикое, нелогичное желание позвать его обратно, продлить этот странный момент, когда в этих стенах появился хоть кто-то... нормальный. Но горло будто сжалось.
«Идиот», — мысленно выругал он себя, снова сжимаясь в комок. — «Ты что, прикипел к первому, кто тебя не ударил?» — голоса в голове обычно такие назойливые, но сейчас молчали — словно тоже были ошеломлены. Он закрыл глаза, чувствуя, как сердце бьётся чаще, чем должно. Это ничего не значит. Он просто выполняет свою работу. Не придумывай глупостей. Но когда он снова открыл глаза, его взгляд невольно скользнул к двери — туда, где только что стоял Харрис. И впервые за долгое время... впервые он ждал следующей встречи.
В углу кровати, где он всё ещё сидел, в голове крутилась одна навязчивая мысль: «Его же Джон зовут? JDH?.. А расшифровка?» — ирония ситуации была горькой, как полынь. Этот человек — в белом халате, с резкими чертами лица и слишком проницательным взглядом — знал о нём всё. Имя, возраст, диагноз — пусть и неверный, — историю болезни. А он... он не знал даже самого простого. Как зовут того, кто впервые за два года отнёсся к нему по-человечески? В груди что-то странно сжалось — теплое, щемящее, болезненное. Эти чувства... они были новыми, незнакомыми. Желание узнать. Желание дождаться следующего дня. Желание... жить. Он замер, осознавая это. Раньше таких мыслей не было. Не могло и быть. Он попал сюда с пустой головой и пустым сердцем — без воспоминаний, без родных, без малейшего намёка на то, кто он. Дни сливались в одно серое пятно. Время текло, как засыхающий клей: медленно, липко, бессмысленно. Больничные стены давили, голоса в голове издевались, глаза присутствовали. Лекарства превращали сознание в мутный туман.
Зачем жить, если ты — никто? Если вокруг — никого? Но сейчас в этом бесконечном туннеле, наконец, мелькнул крошечный огонёк. И он, к своему же удивлению, потянулся к нему. Пальцы слегка подрагивали, ладони легли на холодные простыни. Он тяжко вдохнул.
«В следующий раз», — пообещал он себе. — «В следующий раз надо спросить, как его зовут. Не горжусь своей памятью...» — свобода движений. Он медленно разминал запястья, наблюдая, как бледная кожа под ними краснеет от притока крови. Сегодня — невероятное везение — его не сковали ремнями. Казалось бы, мелочь, но какое же это облегчение. Возможность пошевелить пальцами, согнуть руки в локтях, прикоснуться к собственному лицу без ограничений. Душ. Сама мысль о воде заставила его кожу покрыться мурашками. Два дня без гигиены для его длинных, ниже плеч, волос это становилось настоящей пыткой. Они висели грязными прядями, слипшимися у корней, местами уже образовывая мелкие колтуны. Он остановился перед дверью в санузел, ощущая холодный металл ручки под пальцами. Скрип ржавых петель раздался неестественно громко в тишине палаты.
Внутри — крохотное пространство, пропитанное запахом дезинфектора и сырости: душевая кабинка с мутными, в паутине трещин, стеклянными дверцами; раковина с зеркалом, покрытым разводами и следами от капель воды; пластиковый шкафчик с потертыми полотенцами и сменной одеждой. Сначала — зеркало. Он замер перед ним, вглядываясь в свое отражение сквозь пелену разводов. Глаза. Всегда эти проклятые глаза. Сегодня они казались особенно бездонными — синева радужек почти сливалась с расширенными зрачками, создавая иллюзию сплошной черноты. Как вход в другой мир. Как портал в ту самую тьму, что живет в его голове. Он провел пальцами по векам, словно пытаясь стереть этот пугающий взгляд, но когда убрал руки — все осталось по-прежнему. Дрожащими пальцами он начал расстёгивать больничную рубашку. Ткань, грубая от частых стирок, сопротивлялась, но наконец поддалась. Тело в зеркале — худое до болезненности. Жуткие и большие шрамы по всей груди и всем рукам жили своей жизнью. Выпирающие рёбра, словно пытающиеся прорвать кожу. А между ними на одной из сторон — синяк. Фиолетово-жёлтое пятно, свежее, размером с ладонь. Он осторожно прикоснулся — и тут же сжался от резкой боли.
«Молли и Дилан.» — пронеслось в голове. Молли с ее аккуратными движениями и негромким голосом. И... Дилан. Это имя почему-то заставило его сердце учащенно забиться. Может быть, потому что он видел его лишь мельком — высокий, угрюмый, с тяжелым взглядом из-под нахмуренных размытых бровей. Он резко отвернулся от зеркала, зайдя в кабинку, повернув кран душа. Первые ледяные струи воды ударили по спине, заставив вздрогнуть. Но даже этот холод был лучше вечного ощущения грязи на коже.
Синяк. О нём шла речь. Тёмное пятно, расползающееся по рёбрам, будто ядовитый цветок. Он провёл пальцами по краям воспалённой кожи, ощущая чёткую границу между здоровой кожей и повреждённой. Неделю назад. Он помнил этот момент с неестественной чёткостью — как сидел на кровати, рассеянно разглядывая потолок, стены, собственные руки. Взгляд сам собой скользнул в сторону медсестры — не на грудь, нет, просто мимо, сквозь неё. Но она решила иначе.
— Чего уставился, псина?! — её голос, резкий как удар чего-то слишком острого, разрезал тишину палаты. Он даже не успел опомниться, как её колено врезалось ему в бок с такой силой, что дыхание перехватило. Потом — поток мата, брызги слюны на лицо, и, наконец, хлопок двери. Он остался сидеть, согнувшись пополам, тихо хватая ртом воздух.
«Косо посмотрел». Какая ирония — его обвинили в том, чего не было. Теперь он стоял под ледяными струями душа, и вода, стекая по синяку, вызывала тупую боль. Хрупкий. Слабый. Он видел своё тело в зеркале — рёбра, проступающие под кожей, впалый живот, тонкие как прутья руки. Когда он поступил сюда, в нём ещё было хоть что-то от прежнего себя — мышцы, сила, выносливость. Теперь он с трудом поднимал полный стакан воды. Голоса в голове высасывали последние силы. Недосып превращал мысли в вату. А еда... Дейвисон сжал кулаки, чувствуя, как дрожат пальцы. Как тут можно быть сильным? Вода становилась теплее, но он всё равно дрожал. Не от холода, а от осознания того, во что его превратили.
Горячая вода стекала по его спине, унося с собой частицы грязи и усталости. Пена из простого мыла с ромашковым ароматом покрывала волосы, и он осторожно массировал кожу головы, стараясь не запутать пальцы в спутанных прядях. Запах был приятным, но слабым, едва уловимым напоминанием о чем-то свежем, домашнем. Выбора нет. Это осознание больше не вызывало горечи. Он свыкся с тем, что в этих стенах роскошь — понятие абстрактное. Пять минут. Десять. Время под струями воды текло иначе, будто замедляясь, давая передышку от реальности. Он вышел из душа, капли воды падали на кафельный пол, а холодный воздух тут же обжег влажную кожу. Полотенце, грубое и потертое, впитывало влагу, оставляя на теле легкое раздражение.
Желание жить. Оно появилось так внезапно, что поначалу он даже испугался. Теперь же, обернувшись в чистую рубашку, он чувствовал, как это желание пускает корни где-то глубоко внутри. Но вместе с ним пришло и другое — недоверие. Джон. Тот самый врач, который сегодня помог ему, говорил с ним не как с пустым местом, а как с человеком. Хорошее впечатление. Но недостаточное. Уильям присел на край кровати, капли воды с мокрых волос падали на колени. Он уже знал цену людям. Бессердечные. Безрассудные. Глупые. Каждый в этих стенах, будь то медсестра, врач или санитар, рано или поздно показывал свое истинное лицо.
Не хочет повторять этот опыт. Но что, если... что, если в этот раз все иначе? Он провел рукой по лицу, смахивая воду, и вздохнул. Доверие — это риск. Но жить так, как раньше, — больше не вариант. Голова гудела от перегруза мыслей, словно в черепной коробке кто-то в спешке долбил молотком. Каждая новая мысль цеплялась за предыдущую, создавая невыносимый вихрь из сомнений, страхов и робкой надежды. Он провел ладонью по лицу, ощущая, как веки наливаются свинцовой тяжестью.
Сон. Единственное убежище. Или, наоборот, поле битвы — зависит от того, какие сегодня приснятся кошмары. Однако сегодня был хороший день. Ну, относительно хороший. Его не сковали ремнями. Душ смыл двухдневный слой грязи. А Джон... мысль о нем почему-то заставила сердце биться чуть спокойнее. Лололошка потянулся, чувствуя, как уставшие мышцы ноют от напряжения, и медленно устроился на кровати. Подушка, хоть и тонкая, показалась ему сейчас мягче облака. Он натянул одеяло до подбородка, свернувшись калачиком, и закрыл глаза. Может, сегодня кошмары дадут передышку. Может, хоть во сне будет покой. Последнее, что он ощутил перед тем, как провалиться в забытье — легкий, слабый запах ромашки от вымытых волос. И странное, забываемое чувство безопасности.
***
Тьма. Абсолютная, густая, как чернила. Он открыл глаза — или просто подумал, что открыл — и сразу понял — это сон. Но не тот, привычный кошмар, что преследовал его каждую ночь. Дыхание ровное, спокойное. Что-то новое. Обычно его сны были сотканы из больничных коридоров, бесконечно растягивающихся, как кишечник какого-то чудовища. Стены, пульсирующие живыми венами. Глаза — десятками, а то и сотнями — вырастающие из штукатурки, следящие за каждым его шагом. А ещё шёпот. Всегда этот проклятый шёпот, зовущий его по имени. Откуда бы он ни шёл — вперёд, назад, вбок — голос всегда звучал сзади.
Но сейчас... тишина. Только его собственное дыхание в кромешной тьме. Он сел,
во сне ли? В сознании ли? ожидая. И тьма начала рассеиваться. Как туман на рассвете. Перед ним возникла улица. Яркая. Настоящая. Он видел — но не своими глазами. Чужими? Своими, но тогдашними? Дежавю ударило по вискам, как молот. Он шёл — не он, но как будто он — по тротуару, чувствуя под ногами неровности асфальта. Но не мог управлять телом. Только наблюдать.
Только вспоминать. Чернота отступила полностью, и звуки обрушились на него: обрывки чужих разговоров; рёв двигателей; пение птиц где-то выше; детский смех. Потом — движение руки — его руки? Его?
Наушники. Белые, с небольшим сколом на левом динамике. Пальцы — знакомые. Царапины. Шрамы. Его шрамы. Это... он. Но когда? До больницы? До кошмаров? До того, как стал никем? Сердце
было ли оно у него сейчас? забилось чаще. Он хотел закричать. Спросить. Но что-то сжало горло. И он мог только смотреть.
Музыка. Она лилась сквозь наушники — нежная, пронизывающая, будто сотканная из самого света. Звуки скрипки обвивали сознание, как тёплые руки, и на мгновение он забыл, что это всего лишь сон. Тот парень — он? — шёл уверенно, плечо слегка приподнято под тяжестью футляра. Да, это точно скрипка. Форма, вес, привычное движение — всё говорило о том, что это часть его жизни. Странно, но приятно. Таких снов у него не было... никогда. Перед глазами мелькали силуэты прохожих, вспышки витрин, блики солнца на асфальте. Всё было настолько настоящим, что он почти чувствовал тепло на своей коже. Парень остановился у перехода. Красный свет. Замигал зелёный. Шаг вперёд — и внезапно... пелена. Будто сознание на секунду уплыло, затуманилось, оставив только неясные очертания. Потом громкое пищание.
Оглушительное, разрывающее музыку в наушниках. Глаза резко поднялись — свет фар. Яркий, ослепляющий. Слишком близко. Сердце сжалось, пропустив удар. Он не успел даже вдохнуть — машина. Скрип тормозов. Крик. И — тьма. Но теперь уже другая. Густая. Бездонная. Без музыки. Без улицы. Без себя.
***
Темень разорвалась, как бумага под резким движением руки. Он рванулся вверх, спина ударилась о стену, лёгкие горели от нехватки воздуха. Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из грудной клетки.
— ...Всё ли хорошо? — женский голос. Он заставил себя сфокусироваться. Перед ним блондинка в белом халате, брови сведены в тревожной складке. Бейдж на груди: «Молли». — №993, вы в порядке? — её пальцы осторожно коснулись его плеча, но он дёрнулся, как от ожога.
— Я... — голос сорвался, превратившись в хрип. Он сглотнул, пытаясь вернуть контроль. — Да. Просто... сон, — но какой это был сон. Не кошмар с глазами и кровью. Не бесконечные коридоры. А память. Яркая. Реальная. Его память?
Резкий свет бил в глаза, заставляя веки непроизвольно сомкнуться. Он моргнул несколько раз, пытаясь привыкнуть к яркости. Голова была тяжелой, словно налитой свинцом, а в животе скручивало от острого голода, смешанного с подташниванием.
— Я проспал весь вечер? — его голос прозвучал хрипло, будто пересохший от нехватки воды. Взгляд скользнул по фигуре медсестры, задержался на ее лице, и тут же отвел в сторону. Что-то в её размытых чертах вызывало неприязнь — может, слишком яркий макияж, заметный даже сквозь нечёткость, — а может, натянутая улыбка. А еще эти духи... сладковатый, приторный аромат витал вокруг нее, въедаясь в ноздри, усиливая тошноту. Она кивнула в ответ, и в ее глазах мелькнуло что-то похожее на понимание.
— Не хотела вас будить, — пояснила она, поправляя рукав халата. — Знаю, что вам редко удается нормально поспать, — она выпрямилась, скрещивая руки на груди и вздыхая.
«Откуда?» — промелькнуло у него в голове. — «Кто ей сказал?» — губы сами собой скривились в легкой гримасе, но он тут же подавил это выражение.
— Сейчас будет обед, пойдете? — его кивок был почти мгновенным, хотя движения оставались медленными и осторожными. Он приподнялся с кровати, ощущая, как мышцы ноют от долгой неподвижности. Десять часов. Целых десять часов сна, — может даже больше — впервые за... он даже не помнил, когда последний раз спал так долго. Тело чувствовало себя странно — одновременно разбитым и отдохнувшим, будто его наспех собрали после долгого разбора.
Он потянулся, чувствуя, как позвонки хрустят, и сделал шаг вперед. К обеду. К еде. К чему-то, что, наконец, заглушит это противное сосание под ложечкой. Губы непроизвольно скривились в брезгливой гримасе при мысли о больничной еде. Всплыли образы прошлых «трапез» — овсянка, шевелящаяся в тарелке, мясо с подозрительными прожилками, напоминающими... нет, лучше не думать. Желудок болезненно сжался, а в горле встал комок тошноты.
Уильям машинально потер запястья, где обычно оставались красные полосы от ремней, но сегодня их не было. Странное облегчение.
Стоп, почему их нет? Когда они вышли в коридор, его внимание привлекла высокая фигура у двери. Дилан, вроде. Парень стоял, прислонившись к стене, руки скрещены на груди. В его позе читалось равнодушие, но предпологаемый взгляд... взгляд был слишком внимательным, изучающим. Ощущение неприятное. Лололошка замер на пороге, неожиданно осознав странность ситуации: он выше Молли почти на голову; Дилан — ровно его роста, или чуть ниже; и оба смотрят на него так, будто ждут... чего?
— А таблетки?.. — сорвалось само собой. Слова прозвучали глупо, по-детски наивно. Он тут же поправился: — Вы мне не дадите таблетки? Ну... — Молли развернулась к нему всем корпусом. Её брови поползли вверх, а губы слегка приоткрылись от удивления. Она медленно оглядела его с ног до головы, будто впервые видела.
Дилан за спиной хмыкнул — короткий, сухой звук. Но когда синеглазый обернулся, на лице брюнета не было и тени насмешки. Только тот же мерзкий взгляд. Тишина затянулась. Казалось, даже стены ждут ответа. А он стоял, чувствуя, как по спине бегут мурашки от этого двойного внимания.
— Таблетки? — голос Молли взлетел на октаву выше, в нем явственно читалось недоумение, смешанное с легким раздражением. Голова повернулась в сторону, блондинистые волосы хлестнули по воздуху. — Какие ещё лекарства до принятия пищи?
Из-за спины донесся низкий, слегка хрипловатый голос: — Чел, тебе давали таблетки до обеда? — Дилан стоял, скрестив руки, одна бровь иронично приподнята. Молли бросила на него уничтожающий взгляд, но брюнет лишь беззаботно пожал плечами: — Пф... молчу.
Лололошка молча кивнул в ответ, чувствуя, как в висках начинает пульсировать что-то между стыдом и растерянностью. Реакция Молли была мгновенной — громкий, театральный вздох, ладонь, шлепнувшаяся ей же по лбу, и язвительное цоканье языком:
— Понабирают на работу всяких... необразованных, — она презрительно сморщила нос, резко разворачиваясь на каблуках. Ее халат взметнулся, обнажая на секунду длинные ноги. — Джон запретил давать тебе какие-либо таблетки, — бросила она через плечо, шагая по коридору. — Сказал, мол, сам выпишет, когда узнает настоящий диагноз, — он ловил каждое слово, словно крохи хлеба, как голодный. Когда Молли заговорила о Джоне
его ли это имя? Не ошибся ли он? в груди что-то странно ёкнуло. — А ещё, — продолжала Молли, резко жестикулируя. — Отвечая на твой возможный вопрос: «Почему ты не связан?» — тоже Джон запретил. Ни в каких обстоятельствах, — её голос стал резким, недовольным: — В крайнем случае, якобы, сам придёт.
Она что-то ещё бормотала себе под нос — явно возмущалась поведением Харриса, называя его «некорректным» и «неправильным», но Лололошка уже не слушал.
— Получается, моего лечащего врача зовут Джон..? — он произнёс это тихо, почти стесняясь, сразу опустив взгляд на холодный пол. Кураторша резко остановилась, развернулась к нему и громко вздохнула:
— Он тебе лично не представился, что ли? — её глаза закатились так выразительно, что стало почти смешно. — Вот хамло некультурное, ещё что-то втирает нам про этические нормы, а сам их не придерживается, — шатен моргнул, ошеломлённый такой откровенностью. — Запомни, — Молли ткнула пальцем в воздух, как будто вбивая гвоздь. — Твоего врача зовут Джон Дейви Харрис.
В этот момент они вошли в столовую. Воздух в столовой был пропитан не привычной больничной затхлостью, а аппетитными ароматами. Лололошка неуверенно втянул носом воздух — мясо, специи, что-то сладковатое. Его желудок отозвался громким урчанием. Молли указала на отдельный столик у окна. Солнечный свет, пробиваясь сквозь решётку, рисовал на новой скатерти причудливые узоры. Он сел, ощущая неловкость — никогда раньше персонал не оставался с ним во время еды. Дилан исчез в направлении раздачи, а Молли устроилась напротив, достав телефон. Её пальцы быстро бегали по экрану, изредка она что-то фыркала.
Когда парень вернулся с подносом, Лололошка замер. Перед ним стояла... настоящая еда. Пюре — светлое, воздушное, с золотистыми подпалинами. Котлета, с мягкой, но хрустящей корочкой, политая ароматной подливкой. Даже салат — свежий, с блестящими каплями масла. Его руки дрожали, когда он взял вилку. Первый кусочек мяса распался во рту, наполняя вкусом, который он, кажется, забыл. Сочность, соль, перец — простые вещи, ставшие откровением.
Второй кусок — уже с пюре. Гладкое, маслянистое, с едва чувствуемым молочным послевкусием. Он ел жадно, но осторожно, боясь, что «видение» исчезнет. Где-то в глубине сознания шевелилась мысль — когда в последний раз он чувствовал что-то подобное? Радость. Простая, чистая, почти детская. Как щенок, впервые получивший вкусную косточку: хвост бы вилял, уши бы подрагивали. Но у него были только дрожащие пальцы и глаза, неотрывно следящие за тарелкой, словно боясь, что её отнимут.
А Молли, не поднимая головы от телефона, вдруг сказала: — Ты чавкаешь, как голодный ёжик, — но в её голосе не было злости. Даже наоборот. Сначала он лишь мельком заметил, как уголки губ Молли дрогнули в улыбке — едва видной, спрятанной за экраном телефона. Потом раздался её смех — лёгкий, словно звон колокольчика. — Смотри, — протянула она, поворачивая экран. На видео пушистый светлый ёжик, свернувшись в очаровательный колючий комочек, уплетал кусочки яблока, забавно чавкая. Кто-то за кадром нежно гладил его по спинке.
Пациент не сильно, но смутился.
Мило. Лололошка вытер губы салфеткой — мягкой, нежной, совсем не похожей на грубую бумагу, что была раньше. Его пальцы замерли, осознавая: раньше не было салфеток. Не было этих белоснежных скатертей. Стулья были другие — жёсткие, холодные. Как он только сейчас это замечает? Вчера... вчера всё было по-прежнему. Блондинка, заметив его растерянный взгляд, скользящий по обновлённой столовой, удовлетворённо сообщила:
— Шеф-повара сменили. Да и всю столовую за ночь перетряхнули, как смогли, — её пальцы постукивали по столу в ритм словам. Взгляд скользнул на часы. — Теперь еда всегда будет такой, — она подмигнула так быстро, что он еле успел поймать это движение, но внутри что-то ёкнуло — тёплое чувство. Ликование. Он подавил его, опустив глаза. — Ладно, идём, — Молли встала, подхватывая телефон. — Джон, скорее всего, уже ждёт.
Лололошка кивнул, в последний раз проводя пальцами по гладкой скатерти. Всего одна ночь. И всё изменилось. Неужели... неужели из-за него? Джона. Всего лишь одно имя, а уже столько перемен. Он действительно умел удивлять. Уильям шёл следом за Молли, отмечая про себя необычную лёгкость в теле. Выспался и при этом поел. Неужели это взаправду можно считать лучшим днём за всё время пребывания здесь? Коридор казался менее угрюмым, а стены — не такими давящими. Даже воздух пахнул иначе — свежестью, а не затхлостью.
Второго куратора рядом не было, но Дейвисон, к своему удивлению, не ощутил ни капли беспокойства. Молли, доведя его до палаты, быстро попрощалась и скрылась за поворотом. Дверь была приоткрыта. Лололошка стоял на пороге палаты, наблюдая, как глав-врач, сидя на краю кровати, заполняет какие-то бумаги. Его поза была расслабленной, но в то же время собранной — спина прямая, одна нога слегка покачивалась в такт внутреннему ритму. Солнечный свет, пробиваясь сквозь решётку окна, падал на его профиль, подчёркивая резкие скулы и тёмные ресницы. Когда его взгляд поднялся и встретился с Лололошкой, тот невольно вздрогнул.
Так странно — видеть лицо. Чёткое, настоящее, без размытости. Без этой вечной пелены, что отделяла его от остального мира. Особенно когда это лицо...
привлекательное? Нет, не то слово. Но и другого не находилось.
— Доброго времени суток, Лололошка, — голос Джона был ровным, «профессиональным». Уголки его губ дрогнули в намёке на улыбку, но не более. Шатен кивнул, не зная, что сказать. Он стоял, чувствуя, как ладони становятся влажными. Лучший день? Возможно. Но почему-то это пугало больше, чем самые страшные кошмары.
Синеглазый, внезапно осознал, что стоит, как вкопанный, с глупо растопыренными пальцами. Он сделал шаг вперёд. Дверь за его спиной тихо захлопнулась. Он опустился на край кровати рядом с Джоном, его ноги непроизвольно закачались в воздухе — странное и нелепое движение, будто тело само выражало лёгкость, которую он чувствовал впервые за долгое время.
— Пообедал? Как еда? — голос кареглаза был спокойным, но в нём сквозила искренняя заинтересованность. Врач снял очки, привычным жестом протёр линзы краем халата, и в этот момент его лицо показалось Лололошке ещё более... присутствующим. Без стеклянного барьера между ними.
— Очень вкусно, — ответил он, не поднимая глаз, но и не скрывая правды. Слова вырвались почти горячо, с непривычной для него искренностью. Где-то глубоко внутри зародилось желание улыбнуться в ответ, но он подавил его. Не надо. Не стоит. Его губы лишь дрогнули, обнажив на секунду небольшие клыки, которых он всегда стеснялся. Улыбаться было слишком открыто, слишком уязвимо. И потом — это выглядело некрасиво. Он знал. Видел себя в зеркале.
Но даже без улыбки его голос обычно такой монотонный, сейчас звучал гораздо теплее. А пальцы, всё ещё слегка дрожащие, сжимали край матраса — не от страха, а от чего-то другого. Взгляд сам собой потянулся к окну. За решеткой — бесконечная зелень: пушистые лапы елей, колючие ветви сосен, покачивающиеся на ветру. Он застыл, наблюдая, как солнечные блики играют на хвое, как дрожит воздух между ветвями. Тишина затянулась. Он вдруг вспомнил, что не один — и резко опустил глаза, уставившись в серый больничный линолеум.
— На улицу хочешь? — голос Джона вырвал его из оцепенения. Лололошка поднял голову — врач откинулся на стену, скрестив руки, и теперь смотрел на него с выражением, в котором читалось: «Ну конечно хочешь».
— А можно? — слова выскочили сами, перебивая все правила приличия. Но какая разница, когда за окном...
— Со мной можно всё, — психиатр вскочил с кровати одним плавным движением. Его ухмылка растянулась — не приторно-сладкая, а озорная, вызывающая. Лололошка почувствовал, как что-то внутри него... вспыхнуло. Тепло разлилось по груди. Он вскочил следом — ему нечего было накинуть поверх рубашки, но какая теперь разница?
Дверь распахнулась. Они спускались по лестнице, шаги гулко отдавались в узком пространстве. С третьего этажа — на второй, затем сразу на первый, минуя привычные коридоры. Когда Джон распахнул тяжелую металлическую дверь, ведущую в дальний коридор, Уильям невольно задержал дыхание.
— Не убегаешь, ведёшь себя спокойно, не выёживаешься, ясно? — это прозвучало не как угроза, а скорее как напоминание — деловое, без лишней строгости. Лололошка энергично закивал, чувствуя, как в груди что-то трепетно забилось.
Коридор оказался неожиданно оживлённым. Слева за стеклянной перегородкой виднелась регистратура — там за столом сидел кудрявый шатен, оживлённо жестикулируя в разговоре с рыжим долговязым коллегой. Их смех, приглушённый стеклом, казался чем-то совершенно ирреальным в этом месте. На проходе, прислонившись к стене, стоял охранник — блондин в чёрных очках, скрывающих выражение глаз. Его массивные руки, покрытые сетью вен, были сложены на груди, а поза излучала спокойствие.
Джон лишь коротко кивнул в его сторону. В ответ — лишь едва заметное движение головы и поворот плеч, будто давая понять, что не держит. Пластиковая карта скользнула в считыватель с тихим щелчком. Дверь открылась. И тогда — воздух. Настоящий, не фильтрованный больничными системами. Он ворвался в лёгкие, свежий, наполненный ароматами нагретого асфальта, далёкой скошенной травы и чего-то ещё — может быть, дождя, прошедшего где-то за горизонтом. Лололошка замер на пороге, ощущая, как солнечные лучи ласкают его бледную кожу.
Парковка перед ними была почти пустынной — несколько машин, скромно выстроившихся у края. Он сделал первый шаг. Возвращение в мир, который существовал за пределами этих стен. Солнце грело, но не обжигало. Ветер шевелил его слишком длинные волосы, заставляя щекотать шею. Тепло солнечных лучей мягко обволакивало кожу, словно невесомое покрывало. Каждый вдох наполнял легкие лесным воздухом — смесью хвои, влажной земли и чего-то неизвестно свежего. Он шел, едва переставляя ноги, ощущая, как подошвы больничных тапочек вязнут в мягком грунте тропинки.
Лес вокруг казался робким: редкие сосны с оголенными нижними ветвями, кустарники, будто стесняющиеся своей чахлости. Местами виднелись свежие пни, на них были следы недавней вырубки. Солнечный свет свободно проникал сквозь разреженные кроны, рисуя на земле причудливые узоры. Площадка встретила их безмолвием. Пустые скамейки, утопленные в траву, покосившаяся стойка для велосипедов — все хранило следы заброшенности. Джон, неспешно сняв кожаную сумку, опустился на самую крепкую лавку, жестом говоря пациенту распоряжаться пространством.
Но что делать с этой внезапной свободой? Тело, изможденное месяцами лежачего режима, предательски дрожало. Даже плотный завтрак не мог мгновенно восполнить потраченные силы. Веки налились свинцовой тяжестью, а в висках пульсировала приятная истома. Он медленно прошелся ближе к середине стадиона. Потом опустился на нагретое солнцем мягкое покрытие, скрестив ноги. Подбородок уютно устроился в чаше сложенных ладоней.
Тишина. Настоящая, живая — не больничная гнетущая беззвучность, а наполненная шепотом листвы, пересвистом птиц, стрекотом кузнечиков. Ветерок играл прядями волос, то и дело заставляя его морщиться, когда они щекотали нос. Солнце ласкало спину сквозь тонкую ткань рубашки. Где-то вдали куковала кукушка. Сознание уже начинало уплывать — не в пугающую тьму кошмаров, а в мягкие объятия безмятежности. Последнее, что он успел заметить как Джон, откинувшись на спинку скамьи, достал из сумки блокнот и начал что-то записывать, изредка поглядывая в его сторону. Но даже этот наблюдающий взгляд не вызывал привычного страха.
***
Голос Джона мягко выдернул его из дремоты, словно осторожно подняв за ниточку сознания, недовольно глядя.
— Ты проспал минут десять в такой позе, — произнёс Дейви, и в его голосе читалась лёгкая укоризна. — Шея потом болеть будет.
Лололошка медленно выпрямился, ощущая, как позвонки похрустывают. Солнечные зайчики ещё плясали перед глазами, смешиваясь с остатками сна. Перед ним вдруг появилась упаковка — яркая картонная коробка, из которой выглядывали разноцветные палочки мелков.
— Нет желания порисовать? — Джон протягивал её с таким видом, словно он самый добрый человек на свете. Лололошка замер, его тёмные омуты встретились с карими врача. Медленно он взял упаковку. Пластиковая плёнка хрустнула под его пальцами, открывая доступ к цветным брусочкам.
Белый мелок. Он зажал его между пальцев, ощущая шершавую текстуру. Джон тем временем отошёл в сторону, уткнувшись в телефон. Давал пространство и время. А Лололошка сидел, вертя мелок в руках, и думал. Что нарисовать? И тут же — глаза. Пальцы сжали мелок сильнее, от чего тот чуть не треснул. Глаза — они снова заполонили сознание, всплывая из глубин памяти без спроса. По спине пробежал холодок, будто кто-то действительно наблюдает за ним — не только Джон, а кто-то ещё, невидимый, притаившийся за деревьями. Он глубоко вдохнул. До дрожи в лёгких. Выдох. Спокойствие. Контроль.
Мел коснулся асфальта с сухим скрипом. Первая линия — резкая, нервная. Вторая — уже увереннее. Коридор. Длинный, уходящий в никуда, с перспективой, искажённой страхом. Глаза на стенах. Глаза в углах. Глаза вместо окон. Пустые. Всевидящие. Ненавистные. Дейвисон замер, глядя на пустое пространство в центре. Что там? Кто там? Мел снова заскрипел — маленькая фигурка, шагающая вперёд. Без лица. Без чётких очертаний. Просто силуэт с размытой головой, будто его сознание отказалось дорисовывать детали. А внизу у входа в этот нарисованный кошмар, красным
почему красным? мелом — «ГЛАЗА ВЕЗДЕ»
Буквы вышли угловатыми, торопливыми, будто выцарапанными в порыве отчаяния. Он откинулся назад, внезапно осознав, как сильно дрожат его руки. Рисунок смотрел на него. Все эти глаза. Этот одинокий человечек, без лица. И надпись, кричащая беззвучно. Он отбросил мелок. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Ему вдруг страшно захотелось стереть этот рисунок — размазать подошвой тапка, затереть до серого пятна, уничтожить доказательство своего безумия. Но прежде чем он успел пошевелиться, за спиной раздался мягкий шаг.
Тень Джона легла на асфальт, перекрывая часть рисунка. — Красиво, — произнёс врач, и в его голосе не было ни капли насмешки. Лололошка резко поднял взгляд, изучая лицо того на предмет лжи. Но тот действительно рассматривал рисунок — внимательно, почти аналитически, будто перед ним не детские каракули, а важный диагностический материал. — Ты их часто видишь?
Вопрос прозвучал так же нейтрально, как если бы он спрашивал о погоде. Камера телефона щёлкнула — Джон зафиксировал изображение. Лололошка почувствовал, как по спине пробежали мурашки.
— Да... — слово вырвалось шёпотом. Он сглотнул, пытаясь выдавить из себя больше: — Почти всегда, — неприятное молчание повисло между ними. А затем — главный вопрос, тот, что жёг горло изнутри: — Это... лечится? — голос дрогнул на последнем слоге, выдавая надежду, которую он так старался подавить. Он смотрел на Джона, на его тёмно-янтарные глаза, на рот, готовые произнести приговор или обещание.
Губы Джона растянулись в тёплой, но не навязчивой улыбке. — Если расскажешь мне о своих проблемах, то вполне возможно, — его голос звучал мягко, как солнечный свет после долгой зимы. Лололошка молча собрал мелки, аккуратно уложив их в коробку. Пальцы слегка дрожали, когда он протягивал её обратно.
Показать бы язык. Послать бы куда подальше. Но вместо этого он лишь резко мотнул головой: — Я вам не доверяю, — слова вырвались резко, как щелчок замка. Он даже сам удивился этой внезапной грубости. Потому что правда была сложнее — он хотел доверять. Но как? Как довериться, когда каждый человек — это потенциальный враг? Когда за любой улыбкой может скрываться ложь? Когда ты сам уже не понимаешь, кто прогнил — мир вокруг или ты сам?
Джон вздохнул — не раздражённо, а скорее устало. — Обращайся ко мне на «ты», — его улыбка стала напряжённой, как натянутая струна. Лололошка заметил, как дрогнул уголок его рта, как слегка сжались веки.
«Я его вывожу.» — эта мысль почему-то не обрадовала. Напротив, оставила во рту странный привкус, горький и незнакомый. Он опустил глаза, внезапно ощутив тяжесть в груди. Впереди них на покрытии всё ещё лежал тот самый рисунок. Глаза. Человечек. И пропасть недоверия, которую пока не мог переступить ни один из них.
— Ладно, пойдём, тебе явно нужен сон, — Джон сделал непринуждённый жест рукой, но в его позе читалось ожидание — будто давал пространство для возражений. Пациент потёр предплечье, где уже проступали мурашки от приятной прохлады.
— Погоди... — голосок снова сорвался на полуслове. Язык будто онемел, когда попытался произнести «Джон». Вместо этого вырвалось: — А мы можем ещё по вечерам гулять? — вопрос повис в воздухе, неуклюжий и ребячливый. Сам удивился своей наглости. Психиатр не повернулся, лишь цокнул языком — звук, в котором смешались ирония и неожиданная нежность:
— Как твоя душенька пожелает, — его плечи слегка дрогнули от сдержанного смешка. Затем, повернув голову ровно настолько, чтобы поймать взгляд Лололошки, добавил с театральной важностью: — При наличии соответствующей мотивации и отсутствии контрадикторных обстоятельств, вечерние променады могут быть инкорпорированы в терапевтический режим.
Радужки его блеснули, когда он подмигнул — нарочито медленно, словно ставя печать на негласном договоре. Ветер подхватил последние слова, унося их между сосен, а Дейвисон вдруг осознал, что губы его сами хило растягиваются в ответной улыбке — первой за... за сколько, собственно?