Другой человек?

***

      Наступили выходные. Но не для Лололошки. Для пациента это были просто очередные бесцветные дни, лишённые всякого смысла и структуры, которые ему так отчаянно были нужны. В вечер пятницы он не знал, куда деть своё тело и тревожные мысли. Переодевшись, бесцельно бродил по палате из угла в угол, кружился на месте, подолгу вглядывался в окно, где сгущались сизые сумерки, словно обещая что-то, что никогда не наступит. В голове вертелось куча навязчивых мыслей о том, что он хотел бы кому-то выговориться. Он давно не чувствовал близости ни с кем. Нет, не романтической — просто обычного тепла, дружеского участия. Он не находил того, кому мог бы довериться и излить накопившееся. От этого становилось тоскливо и пусто, будто внутри снова вымерло всё. Он бы с размаху ударился головой о стену, лишь бы заглушить этот сидящий внутри скулёж, но понимал — за это могут отправить в так называемые «глушилки». Особенно неугомонных пациентов там задерживают на неопределённый срок, в тишине, которая куда страшнее любого шума. День подходил к концу, и Лололошка по «режиму» должен был готовиться ко сну. Но сна не было ни в одном глазу, только зудящая под веками усталость. В этот момент в его голове зазвучал голос Харриса, читающий нотации о важности циркадных ритмов и восстановительных функций сна. Шатен наивно надеялся, что на выходных отдохнёт от этого назойливого врача, но жестоко заблуждался. Даже в одиночестве тот доставал его, поселившись в мозгу в виде критика. Социальная батарейка, казалось бы, должна была хоть немного зарядиться в тишине, но выходило ровно наоборот — одиночество лишь разряжало её до нуля. А тут ещё Молли сообщила, что вместо неё два дня дежурит Дилан, а вместо Джона — Саймон.       Это не обрадовало бедного юношу, а вызвало дополнительную нервозность. Ведь единственные люди, которые впервые за долгое время проявили к нему мягкую, бережную доброту и показали себя хоть сколько-нибудь безопасными, — это кураторша и главный врач. Теперь же его ждали двое других — с неразборчивыми лицами и непредсказуемыми реакциями. Дилана он едва знал, нескольких случайных встреч в коридоре было недостаточно, чтобы составить какое-либо мнение, но и этого хватило, чтобы в душе зашевелилась смутная, необъяснимая антипатия. Тот казался каким-то скользким, неестественно-угрюмым, и неважно, что лицо было размыто. Солуса же он боялся инстинктивно. Слишком уж тот был холодным и отстранённым, будто высеченным из цельной глыбы полярного льда. Хотя... каким именно был этот лёд — острым, или гладким и безразличным, как поверхность замерзшего озера? Сейчас это не имело значения. К его облегчению, бесячий, болтающий о важности «того и того» голос в голове наконец-то стих, и синеглазый почувствовал мимолётное облегчение. Он подошёл к окну, его пальцы с белыми от напряжения костяшками впились в подоконник. За стеклом простирался ночной пейзаж — тёмные, спутанные очертания голых ветвей, и тусклый, размытый свет луны, что робко пробивался сквозь рваную пелену облаков, отбрасывая на землю серебристые блики. Закрыв глаза, он попытался удержать в себе обрывки недавнего сна — самого яркого и тёплого за все эти долгие, однотонные годы. Это было сравнимо с ощущением безопасности. Чьё-то доброе прикосновение, и ему захотелось вернуться туда снова, до болезненного сжатия в груди, до истошных взмахов крыльев.       Он мечтал, чтобы кто-то просто подошёл и погладил его по голове, как самого жалкого и несчастного бездомного щенка, забрав с собой, приютив. Он бы не кусался, не огрызался. Не стал бы тем противным ежом, что ранит своими иголками всех, кто попытается приблизиться. Просто ему отчаянно нужен был тот самый, единственный правильный человек. Как... Шерон? Кажется, так. Коварная и дырявая память отказывалась выдавать что-то большее, чем далёкое воспоминание: миловидная блондинка, чья улыбка и смех, казалось, могли растопить всё. Лололошка отчаянно хотел бы увидеть её снова, почувствовать забытое. Даже если память безжалостно стёрла всё, что хранилось в голове «до». Он открыл глаза, и горькое осознание ударило по новой: этого никогда не произойдёт. Мечты почти всегда так и остаются мечтами — красивыми, но недостижимыми миражами, тающими в руках при первой же попытке коснуться. Жаль. Он чувствовал себя настолько вымотанным и опустошённым, что, казалось, физические силы покинули его совсем. Возможно, виной была просто накопившаяся за годы усталость и накатившее вместе с темнотой желание наконец заснуть, но факт оставался фактом: он просыпался и засыпал почти в одном и том же состоянии полной опустошённости, будто из него за ночь выкачивали всю кровь. За целый день он не испытывал почти ничего, если в его палате не появлялись те двое. Но даже с ними эмоций было до обидного мало — лишь слабая и приглушённая радость.       Любопытно, смогла бы та самая Шерон, «ангел» из обрывков памяти, изменить что-то в его днях? Кто вообще сейчас, здесь, мог бы протянуть ему руку помощи, не требуя ничего взамен? Только врач. Джон. Больше никто. Но Джон и так почти всё знал. Разве нельзя было просто взять и изучить старые, запылённые диагнозы, не допрашивая его снова и снова, не заставляя ворошить прошлое? Джон мог бы просто выписать новое, более сильное лечение и оставить его, наконец, в покое. И тогда пациент, возможно, постепенно, без лишнего шума, угас бы — например, от передозировки. Принял бы горсть этих разноцветных капсул, просто чтобы наконец-то выспаться. Выспаться по-настоящему. И перестал бы мучиться. Навсегда. «Перестань думать о смерти. Перестань, тварь. Ты всё равно не сдохнешь, живучий мерзавец», — он не пытался остановить поток мыслей, и в них, как гной из раны, сочились оскорбления, обращённые к самому себе. — «Тебе даже Джон сказал не думать о смерти. А ты что делаешь? Завали своё свиное рыло и проглатывай. Ничтожество. Жалкое, никчёмное ничтожество.»       Вторая мысль уже была не его. В голову пролез чужой голос — один из тех, что когда-то принадлежал медсёстрам, — притворившись его собственными размышлениями. И вместе с голосом пришло ощущение. Он почувствовал на себе взгляд. Всего один. Но настолько пронизывающий, что по коже мгновенно побежали мурашки, а в животе похолодело. Он резко потряс головой, пытаясь избавиться от этого. «Почему такой еблан, как ты, просто не может взять в свою бошку слова, о которых тебе талдычили?» — этот взгляд теперь сверлил его в спину. Но стал ближе. Назойливее. Физически ощутимее. Сердце заколотилось где-то в горле. Он с силой сглотнул и, преодолевая парализующий страх, медленно обернулся. Глаза. Они висели в воздухе, прямо перед ним, пристально изучая его с расстояния в пару сантиметров. Пустые, без век и ресниц, они были просто двумя тёмными дырами, втягивающими в себя всё его существо. — «Думаешь, чужое терпение вечно? В таком случае ты идиот, что ни на чём не учится!»       Голос из монотонного и невнятного вдруг преобразился, превратился в тот самый — отчётливый, женский, громкий, с низкими, хриплыми нотами, царапающими изнутри. Да, это была она. Та самая стерва, что избивала его когда-то, чьи руки оставляли синяки, а слова — шрамы пострашнее физических. Воспоминание ударило максимально неприятно, нечеловеческой силой, а его тело вздрогнуло в судорожном спазме. Он инстинктивно прижал ладони к ушам, сжимая голову, что кости хрустнули, хотя прекрасно понимал — это бесполезно. Этот голос звучал не снаружи. Внутри. «Мало я тебя пиздила, твоей безмозглой голове не доходит», — глаза внезапно исчезли, растворились в воздухе, но голос внутри черепа зазвучал ещё громче, оглушительно, заполняя собой всё. — «Мало, сука, мало!»       Он кричал. Оскорблял. Требовал чего-то. Но чего именно? Лололошка не понимал, не мог понять, что от него хотят. Он сжался в комок на холодном полу, пытаясь стать меньше, незаметнее, но голос был везде, и от него не было спасения. Ему снова стало до тошноты, до одури страшно. Этот страх был другим. Он не приходил волной, а подкрадывался исподволь, заполняя собой каждую клеточку, пока не стало невозможно дышать. Он прёт сквозь кожу, сквозь мышцы и кости, выедая всё внутри. Когда это прекратится? Сколько ещё может длиться этот кошмар наяву? Он сидел, сжавшись в комок на холодном полу, не зная, куда деться от самого себя. Около часа. Целый, ебучий, бесконечный час он слушал чужой голос, который бесил. После первых тридцати минут его охватила странная, даже нечеловеческая апатия — состояние полной отрешённости, не похожее ни на что. Голос втирал что-то бессвязное, бесконечный набор слов, похожий на горячечный бред. Уильям не понимал сути. Просто бесконечная, утомительная хуйня, состоящая из оскорблений, матов, унижений. И что-то про Джона... вроде бы. Мысли путались, накладывались друг на друга. Постепенно, мучительно медленно, голос становился всё тише и тише, превращаясь в монотонный, фоновый шум, сравнимый с гудением высоковольтных проводов в сырую ночь.       И тогда, словно спасительная благодать, Лололошку потянуло в сон. Невыносимая тяжесть навалилась на веки, таща его вниз, к забвению. Он поднялся с пола, еле волоча одеревеневшими ногами, и почти не помня себя, рухнул в кровать, пытаясь утонуть в дрёме. Прошло всего несколько секунд — и он провалился в густую, чёрную пустоту. Сон был тяжёлым, без ничего, будто его сознание просто отключили, выдернули шнур из розетки. Он пролежал так минут двадцать, не двигаясь, как неживой. Потом резко, без всякого перехода, проснулся. Не от внешнего звука, а от внутреннего толчка. И в ушах, и в черепе, опять зашептали. Тихий, но ебейше раздражающий шёпот, словно ползающие по извилинам мозга насекомые. Ему становилось всё хуже и хуже. Желание спать испарилось в тот же миг, будто его и не было. Его вытеснил ужас, когда шепот стал громче. В конце концов, он с силой, граничащей с раздражением, вжал ладони в уши, так что хрящи хрустнули, протестуя против насилия. Он беззвучно взывал к неведомым силам, к пустоте, к чему угодно, с единственной, отчаянной мольбой — чтобы это НАКОНЕЦ прекратилось. И откуда их, блять, СТОЛЬКО?       При Джоне... при Джоне они растворялись мгновенно, будто под воздействием какого-то силового поля, или попросту не смели появляться в его присутствии. Как назло. Не прошло и пары часов с его ухода, как Уильям начал истерично желать, чтобы Харрис снова оказался здесь, в этой больнице, на своём рабочем месте. Эта ночь была не просто тяжёлой. Она была сюрреалистичной, невыносимой, растянутой во времени. Всю. Ночь. Всю ночь его ебали во все дыры эти голоса — они лезли в уши, в виски, в самое нутро, выворачивая наизнанку, пока от него не оставалась одна лишь разорванная в клочья, пустая оболочка, неспособная ни на что, кроме как слушать. Да и глаза, мрази, посчитали своим долгом присоединиться — десятки, сотни пар чужих, бездушных зраков, нагло висящих в темноте, разглядывали каждый его недостаток, каждый физический и душевный изъян, которых, казалось, было больше, чем звёзд на безоблачном ночном небе. Просто жопой жуй.       В итоге он провёл всю ночь под пристальным, незримым наблюдением, чувствуя себя выжатым и разбитым. Морально истощённый, он почти не ощущал собственного тела — оно занемело, было чуждым. Сомнения пронзали сильнее обычного: помогут ли ему? Справится ли он вообще? Паранойя накатывала, а по телу вновь бежал предательский тремор. Он дрожал, как в лихорадке, и эта слабость в теле взрослого парня казалась ему унизительной. Позор. В данный момент пациент был абсолютно беспомощен, как ребёнок, оставшийся без старших. Оставалось лишь смириться — возможно, когда-нибудь, в неопределённом будущем, что-то изменится... Времени он не знал, но за окном уже светало. Пасмурная погода лишь усугубляла тоску. Вот если бы выглянуло солнце — уже стало бы легче. Но нет. Всё, как всегда, катилось по наклонной. Лёжа на спине, он уставился в потолок. Сон манил, но стоило закрыть глаза — перед ними тут же мелькали мрачные, обрывочные картины. Что-то знакомое, но непонятное, будто воспоминания из чужой жизни. Он тряс головой, пытаясь отогнать видения, и наконец сел, прислонившись к холодной стене. В голове — пустота. Глухая, оглушающая тишина. И всепоглощающее одиночество, пронизывающее до костей. За дверью еле-еле доносились чьи-то шаги, обрывки разговоров. И всё. Так прошло уже два года. Два года в аквариуме без воды.       Он глубоко вдыхал и выдыхал, пытаясь успокоить дрожь в руках. Чувство, что что-то не так, не отпускало, словно притаившись за спиной. В груди — тяжёло. Со снами — путаница. С миром вокруг — полное отчуждение. Внезапный писк двери заставил его дёрнуться. В проёме стоял человек с размытым лицом, но что-то в нём было знакомым. Ах, да. Бейдж на груди гласил: «Дилан». Лололошка молча смотрел на него, ощущая лишь пустоту. Брюнет оценивающе косил взгляд на его неопрятный вид, на скомканную одежду и всклокоченные волосы. Тишина между ними становилась тягостной. — Долго смотреть будешь? — изогнулась чужая бровь. Дилан цокнул языком, закатив глаза. — Тапки в руки и пошли, — буркнул он буднично, но с раздражением, проскальзывающим в словах. Казалось, его самого что-то вывело из равновесия. Но проблемы Дилана не должны были волновать Ло. Ему бы со своими справиться.       Одежда — простые шорты и лёгкая майка — казалась Уильяму неприлично открытой для этого места. Он чувствовал себя голым, уязвимым, словно с него содрали панцирь, скрывающий всё тленное и повреждённое мясо. Всю плоть. Промелькнула быстрая мысль: а что пронесётся в голове у этого человека, если тот увидит шрамы? Но он лишь негромко, сдавленно выдохнул, поднялся с койки, накинул стоптанные тапки и поплёлся за куратором, ощущая, как усталость впивается в каждую часть тела. Он пытался расправить плечи, держать остатки достоинства, осанку, но они клонились вниз, живя своей отдельной, обессиленной жизнью, будто не считали его своим законным хозяином. Сил не было вообще. Он был почти одного роста с Диланом и шёл тихо, уставившись взглядом в пол. Новый куратор не утруждал себя вопросами — ни о его состоянии, ни о самочувствии, ни о чём бы то ни было. Возможно, ему было глубоко насрать на этого бледного, исхудавшего юношу. Он шёл, уткнувшись в яркий экран своего телефона, и время от времени что-то быстро печатал, отвечая кому-то в важной, несомненно, переписке, которая была куда значимее, чем синеглазое существо за его спиной.       Если откровенно, Лололошке до сих пор не давало покоя одно обстоятельство: почему его не связывают смирительной рубашкой и не накачивают транквилизаторами перед каждым выходом из палаты? Ведь он — ¿оп@сныù? пациент. Не просто же так его перевели на этот, третий этаж, в отделение для тех, кого нельзя отпускать даже к чёрту на рога. Но что именно он сделал? Он чётко помнил, что когда-то был на первом, в палате с бледно-болотными стенами, в которые так и хотелось упереться лбом. Как кто-то — врач, санитар, он сам? — понял, что он не здоров? Что тогда произошло? Обрывки воспоминаний свили гнездо в башке, не складываясь в целостную картину. От них оставалось лишь одно — смутное, всепроникающее и необъяснимое чувство вины. Только от чего? Что он мог совершить, чтобы теперь носить в себе это тягостное ощущение, даже не помня причины?.. Вопрос оставался открытым. Дейвисон присел на своё обычное место в столовой — то самое, где они обычно сидели с Молли. Дилан, явно раздражённый чем-то, направился за подносом с едой. Но перед этим, приблизив телефон к губам, проговорил: — Я скоро приду, бро, мне с этим педиком повозиться немного надо, — и цокнул языком, будто подчёркивая своё превосходство. Он удерживал кнопку голосового сообщения, пока говорил. Вот это Ло не волновало. Слегка другое. Педик? Сейчас этот ублюдок назвал его педиком? Пальцы непроизвольно сжались, а в горле запершило от раздражения. Он промолчит. Пока что.       Когда он в последний раз чувствовал нечто подобное? Это странное сочетание нежеланной усталости и острого раздражения. Не разочарования — а гнева, вызванного чужими словами. Обычно он испытывал разве что подавленный страх, может, глухое, беспомощное негодование. Злость — и то редкая, быстро таявшая в апатии. А сейчас... всё иначе. На мгновение ему захотелось убить этого человека. Не просто ударить, а именно убить. Сжать его горло, чувствуя под пальцами хрящи, до посинения, до кровавых подтёков из носа и рта. До смерти. Знакомо. Вывихнуть руки с оглушающим, удовлетворяющим хрустом. В ушах зазвучал нарастающий, шипящий белый шум. Негромкий, но навязчивый, вытесняющий все другие звуки. Сердце забилось чаще, отдаваясь в висках тяжёлым, глухим стуком. Выдох. А почему... сердце?.. Сердце-сердце-сердце. Почему не... Брюнет вернулся с подносом и с глухим стуком поставил его на стол, грубо пододвинув к пациенту. Юноша смотрел на еду пустым, невидящим взглядом, отстранённо осознавая, что аппетита нет. Вообще. Полное отсутствие. Запах жареного мяса и трав был для кого-то другого соблазнительным, вид — безупречным, но вместо желания поесть шатен чувствовал лишь тягучую, подступающую к горлу тошноту. Его мутило от самой мысли о том, чтобы протолкнуть в себя хоть кусок. Даже от такой, казалось бы, идеальной, пахнущей еды.       Голод сводил желудок мучительными спазмами, пустота в животе была осязаемой и болезненной. Но между этим физическим сигналом и способностью поднести вилку ко рту лежала непроходимая пропасть. Он взял только стакан с водой и залпом выпил его, ощущая, как холодная жидкость неприятно царапает пересохшую, будто наждачной бумагой выстланную глотку. Слабость, голод, тошнота, усталость, раздражение — всё сплелось. Лололошка около минуты неподвижно смотрел на пищу, не зная, какая часть мозга должна отдать команду «есть». Еда, к счастью, не превращалась в сырое и шевелящееся мясо, как это иногда бывало, но даже без этого он не чувствовал ни малейшего позыва её попробовать. А пересилить себя не мог — инстинктивно знал, что его просто вырвет тут же, на стол. И тогда проблем станет втрое больше. — Я не хочу есть... — попытался сказать спокойно синеглазый, не отрывая завороженного взгляда от тарелки, словно боясь, что один лишь косой взгляд на кусок мяса спровоцирует рвотный рефлекс. Дилан осуждающе, с презрением взглянул на него. — Чел, тебе нужно поесть. Меня не волнует, хочешь ты или нет, — заявил он плоско, без эмоций, и Лололошка почувствовал, как по спине пробежали противные, холодные мурашки. Он не знал, что ответить, но что-то снова, упруго и жгуче, подкатило к самому горлу, вызывая знакомое ощущение тошноты. — Я повторю: не хочу и не буду это есть, — он упёрся, и в его голосе впервые зазвучало что-то настолько твёрдое. Как ебаный баран. Ему отчаянно не нравилось, что его пытаются сломать, продавить. Дилан скривил физиономию, будто учуял неприятный запах, его лицо выражало неподдельное отвращение.       Куратор, не говоря ни слова, с грохотом поднялся, взял поднос и направился обратно к раздаче, а через минуту вернулся к Лололошке, который поневоле встал, встречая его взгляд. И в этот момент что-то щёлкнуло в его сознании. Он спрятал руки за спину, выпрямил спину как солдатик и слегка наклонил голову вбок — неосознанно, но с напрягающей точностью повторяя манеру главврача. Прикрыв длинные ресницы, он уставился на Дилана непроницаемым взглядом. — Ах, точно! Объяснишь, почему назвал меня «педиком»? — его нутро, всё израненное и униженное, жаждало ответа. Лололошка мысленно перебирал возможные варианты развития событий, пока тот впадал в лёгкий, заметный ступор. — Тебя ебёт что ли? Посмотри на свои волосы, как баба ходишь. Не хватает только косметики на страшное ебальце. Смешной, лол, — усмехнулся Дилан, натягивая саркастичную, кривую ухмылку. — Тебя желательно в социум не впускать, напугаешь всех нормальных людей.       Шатен замолк. Его пальцы сжались за спиной так, что кости затрещали, а радужки потемнели, став почти чёрными, бездонными. Выглядело это откровенно мрачно. Но самое странное — он сам не заметил, как уголки его губ сами собой поползли вверх. Нет, это не была улыбка. Скорее оскал, хотя со стороны это больше походило на неестественную ухмылку. — А какая тебе разница, как я выгляжу? Неужто ты настолько неуверенный в себе парнишка, что единственное, что ты можешь, — это самоутверждаться за чужой счёт? — корпус его слегка, странно наклонился вперёд, полностью копируя ту самую позу Джона. Хотя они были почти одного роста, этот наклон вдруг сделал Уильяма выше, доминирующим, выглядело это унизительно для оппонента. Джон так делал, чтобы показать разницу в статусе и напугать. Лололошка не понимал, зачем он это делает. Ощущение, будто... тело само действовало, двигалось по чужой, хорошо запомнившейся программе, не руководствуясь его собственным сознанием.       Юноша не мог с точностью определить, что именно клокотало за маской напускного безразличия брюнета — приглушённая злость, раздражение или что-то другое, более едкое. Но его брови были сведены к переносице, а кончики пальцев подрагивали. И это неуверенное проявление слабости заставило синеглазого прочувствовать острое, даже... пьянящее ликование. Чувство было жалким, уродливым, но до головокружения сладким, как привкус крови на губах после удара. Он на пару секунд поймал, как плечи собеседника непроизвольно дёрнулись, но решил, что упоминать об этом пока рано. Хотя... раз уж эта перепалка началась, почему бы не добить? — А чего это тебя передёрнуло? Испугался психа, небось? Или... тебе это кого-то напомнило? — воздух между ними сгущался. — Знаешь, я ведь не связан... — вдруг осенило парня, и он демонстративно выбросил вперёд ладони, но тут же внутренне сжался, осознав свой же идиотизм. Блять. Даже на них, на этих худых, бледных кистях, на каждом пальце и запястье — везде были эти ебаные, тонкие и широкие шрамы, будто его кожу когда-то небрежно сшивали из разных лоскутов. Сука, они были абсолютно везде. Он сам был сплошным, уродливым шрамом. Дилан не отвёл взгляд. Напротив, его глаза сузились до холодных, подозрительных щелочек. — Ну и? — выдохнул он, не меняясь в лице. — Покажешь свои поцарапанные ручки — и я испугаюсь? Ты для этого слишком...

«...Слабый.»

      Слово повисло в воздухе. Но странное дело — оно не вонзилось в Ло, не задело, как обычно, не обожгло изнутри жгучим стыдом. Вместо этого в голове отдалось эхом, как в длинном коридоре. Слабый. Слабый-слабый-слабый. Тощий и беспомощный. И вдруг его собственные губы шевельнулись без его воли, и голос прозвучал сам — низкий, бархатный, на удивление спокойный и ровный. Совершенно чужой. Не нынешнего Лололошки. — «Слабый» бьёт по слабеющему, — прозвучал из его глотки абсолютно другой голос, пока он не понимал, что с ним же. — Сильный ищет равного. А ты что ищешь? Себя? — Уильям замер в ужасе, ощущая, как что-то щёлкает внутри, словно в мозгу переключился режим. Как будто его используют, как инструмент. «Это сказал я..? Нет-нет...» — пронеслось в панике, в то время как его взгляд, несвойственно аналитический, впился в Дилана. Он видел ту самую нервозность, но... он знал её. Знал, как читать микроскопическое подрагивание губ, как интерпретировать расширение зрачка. Это было знание, вшитое в мышцы, в рефлексы, в самую плоть. Знание, которого у него не было и быть не могло.       Дилан отступил на шаг. Не от страха перед психом, а от нарастающего, необъяснимого диссонанса. Сейчас на него смотрел кто-то другой. Кто-то, кто видел на своём веку таких, как он, десятки, если не сотни, и для кого он был просто открытой книгой, полной банальных страхов и комплексов. — Ты... че несёшь-то? — буркнул Дилан, но, кажись, безразличная уверенность наконец начала трескаться. Начал переживал за свою шкуру?       А потом «тот» ушёл. Так же внезапно, как и появился. Напряжение спало, будто и не было, ничего не оставив, только оболочку. Лололошка ахнул, словно снова мог дышать, и перед глазами поплыли тёмные, расплывчатые пятна, в животе скрутило от тошноты, стало дурно. Он не помнил, что только что сказал. В памяти осталось лишь ощущение чужой, холодной плоти во рту и ледяную, кристальную ясность в голове, которая уже таяла, уступая место привычному, нестабильному настроению. Ноги подкосились, и он грузно присел на диван рядом, лишь бы не упасть на пол и не разбить лицо. Дилан смотрел на него, и в его взгляде уже не было прежнего настроя. Теперь там была странная, настороженная неопределённость, смешанная с недоумением. — Идём-ка обратно, — тихо, без прежней агрессии, сказал он. — Давай-давай.       Шатен молча, почти не чувствуя ног, поплёлся за ним, подобно зомбированному. Внутри было пусто и холодно. Страшно. Потому что самый жуткий вопрос теперь звучал уже не как «кто я?», а похуже.

«Что во мне только что было?..»

***

      Он не ждал Солуса. Не ожидал его увидеть в палате. Не хотел его видеть. Но тот был здесь, и от его присутствия воздух становился гуще, было тяжелее дышать. Тело отзывалось на это нервозной, неконтролируемой дрожью. Всё накапливалось и смыкалось: тот случай в столовой, чужой голос в его же горле, не тот человек в палате сейчас, тошнотворная волна при виде еды, дикое, всепоглощающее желание закрыть глаза и больше не открывать. И поверх этого — размытые, нечёткие лица вокруг. Он чувствовал себя социофобом, застрявшим в душном, тесном автобусе с сотней незнакомцев, чьё дыхание сливалось в один гул. Он не мог заставить себя сделать даже шаг в сторону мужчины и просто стоял у двери, вжавшись в неё, будто пытался стать её частью. «Что я из себя вообще представляю?» — застряло в мыслях. — «Когда я смогу жить нормально?.. Хотя бы отдалённо похоже на здорового человека?» — Саймон смотрел на него изучающе. Как же это, блять, заебало Дейвисона. Почему все, абсолютно все, так удивлены его шрамам? Почему на него так смотрят? Что мимо проходящие медсёстры с их притворно-сочувственными взглядами, что сами кураторы с масками, что пациенты за другими столами, чьи глаза быстро отскакивали в сторону, будто обжигались. Зачем? Почему? Что не так с его телом, с этой испорченной оболочкой, которую он вынужден таскать на себе? — «Почему им не похуй?» — он в ответ посмотрел на стрёмного мужика, в его взгляде не было ничего, только усталая, до дна истощённая пустота. Он продолжал молчать. Будто ему на самом деле зашили рот, и он даже не был против. Так, наверное, и правда было бы легче. Не нужно было бы подбирать слова, которые всё равно не долетают. Просто тишина. — Мистер Лололошка, вы как? Всё в порядке? — Солус говорил ровно, вежливо до стерильности, но так сухо. Он смотрел на юношу с обыкновенным недоумением, как будто разглядывал сломанные часы, которые только вчера исправно тикали. — В чём, собственно, проблема? Ещё недавно наблюдался явный прогресс... — он ненадолго замолчал. — Я вас выслушаю.       Прилипчивое волнение прошло по спине. Растерянность, смешанная с полной дезориентацией — он не мог собрать в кучу расползающиеся мысли. Лололошка сгорбился и спрятал лицо в ладонях, пальцы впились в виски, пытаясь вдавить эмоции обратно в череп. Он не знал, что ответить. Формально слова звучали корректно, даже предложение помощи прозвучало. Почему же каждое из них отталкивало? — Я правильно понимаю, что вы ожидали увидеть здесь другого человека? — спросил он, и его вопрос попал прямо в незащищённые нервы. Будь это игра, за такую проницательность полагалось бы достижение. Но это была реальность, и от её точности становилось только больнее. Лошка с трудом выдохнул: — Да... — выдох обречённости. Он бы не был таким разбитым, таким поникшим, если бы за дверью стоял Джон. Его просто... приятнее было видеть. Может, срабатывала сила привычки, а может, в его взгляде было что-то непохожее на другие. Не суть. Как минимум, его категорически не устраивала эта внезапная, неприятная подмена. Он ждал одного человека, а мир подсунул ему другого.       Тяжелый, обезличенный воздух палаты казался гуще от присутствия Солуса. Вопрос его прозвучал не как живой интерес, а как аккуратная пометка на врачебном листке. — В Джоне есть что-то... особенное для вас? — он звучал ровно, голос лишён тех полутонов, которые выдают настоящую вовлечённость. Другой психиатр, не дожидаясь ответа, плавным жестом указал на край койки. Приглашает присесть.       Юноша поморщился. Чувство, будто его рентгеном просвечивают, было отвратительным. Сопротивляясь каждым мускулом, он сделал несколько шаркающих шагов и опустился на самый край матраса, сохраняя максимально возможную дистанцию. Пружины слабо взвизгнули под его весом. Он не собирался раскрывать карты — ни свои, ни чужие. Просто коротко кивнул, уставившись взглядом в пол, изучая его в сотый раз. — Могу я спросить, что именно в нём такого? — не отступал Саймон. Его настойчивость была похожа на тиканье метронома. Достающее и обучающее. — Спросить можно, — вырвалось у синеглазого, и он громко цокнул языком, выпуская клубок раздражения. — А ответа... я не знаю.       Он солгал. Соврал нагло и сознательно, чувствуя, как ложь обжигает его сердце, но притворяясь, что её нет. Его взгляд сверлил дыру в собственных коленях, а щёки пылали бледно-алым румянцем. Брюнет не проронил ни слова. Он лишь выдержал паузу, которая растянулась, где в тишине висел невысказанный диагноз: «Резистентный. Уходит от контакта. Блокирует диалог». — Между мной и Джоном есть для вас какая-то разница? — следующий вопрос был как удар тупым предметом — не резкий, но от него перехватывало дух от неожиданности.       Дейвисон замер. Дыхание сперлось в горле. Да. Разница была. Как между холодным белым светом операционной и приглушённым желтоватым светом настольной лампы в пустом кабинете поздно вечером. Джон был... другим. Но как облечь это в слова? Как описать запах чего-то кисло-сладкого, смешанный с чем-то горьким и мужским, который витал вокруг Харриса? Или тот способ, как тот складывал пальцы, слушая, — не для протокола, а будто действительно пытаясь расшифровать, в чём проблема. Заинтересованно смотрел. Что-то узнавал. Пытался. Не настаивал. Застигнутый врасплох простым вопросом, он почувствовал не просто неприязнь. Он почувствовал утомительную тоску от того, что его снова пытаются разобрать на составные части, не понимая, что некоторые механизмы срослись намертво мохом и ключ к ним потерян. Позволив голове запрокинуться назад, разглядывая трещинки на бледном потолке. Его взгляд был пустым, направленным в никуда, пережившим тонну дерьма. Потом, медленно, лениво, он перевел взгляд на Солуса, скользнув по нему косым, равнодушным лучом внимания. — Есть, — произнес он, однако это прозвучало нереально сухо. — Но вас это не касается.        Снова опустил голову, и длинные, пепельно-каштановые ресницы упали тенью на бледные щеки, скрывая всё, что могло бы выдать его. Саймон и не думал на него смотреть. Он откинулся назад, опираясь ладонями о край койки, и закинул ногу на ногу с непринуждённой грацией. Его осанка была безупречно прямой, будто вместо позвоночника у него вшита стальная арматура. — За свою практику, — начал мужчина, звуча задумчиво, размышляя вслух над интересным случаем. — Я не встречал настолько... резистентного пациента. Сопротивление контакту достигает почти физиологического уровня.       Ло почувствовал, как внутри всё холодно и плотно сжимается. Но следующая фраза заставила его дыхание на миг остановиться, оставить кислород где-то под рёбрами. — И, признаться, впервые вижу того, кому бы искренне мог понравиться Харрис, — Солус сделал небольшую, но весомую паузу, давая словам впитаться, как спирту в рану, и лишь тогда, замечая нарастающее напряжение и дрожь в плечах парня, добавил: — Как врач, разумеется. В повседневности же его чаще считали излишне строгим. Даже... безэмоциональным.       Он сказал это без осуждения, но каждое слово словно подчёркивало пропасть между тем, каким Джона видел мир, и тем, каким его — по какой-то необъяснимой прихоти — видел синеглазый шатен на краю больничной койки. Мысль взбрела в голову бесшумно, обжигая: — «Потому что так оно и есть... отчасти.» — да, он был и строг, и в редкие моменты — поразительно мягок. Всё зависело от какого-то незаметного баланса, который Ло пока не мог понять до конца. Но те минуты, когда Джон просто стоял в тишине или задавал вопрос не из учебника, а из глубин внутреннего мира... они были не умиротворяющими. Скорее, не разрушающими. В них не было этой давящей пустоты, которая заполняла его сейчас. Джон как врач — серьёзный, непроницаемый. А как человек, как... друг? Это слово было чужеродным. Они не друзья. Они связаны горькой арифметикой: работа Джона с одной стороны, и вся та срань, что из него, Дейвисона, сочится, — с другой. Голос брюнета, намеренно смягчённый, вернул его к реальности. — В любом случае, мистер Лололошка, если вам некомфортно говорить о себе, мы можем обсудить вашего лечащего врача, — сказал он, и во фразе впервые проскользнуло нечто, отдалённо напоминающее человеческую гибкость. Лололошка прикрыл рот кулаком, подавив сухой, нервный кашель, который часто накатывал в моменты нервозности. — Разве я говорил, что он мне понравился?.. Как врач, — приглушённо прозвучало из-за руки, но в нём не было негодования. Был лишь усталый, осторожный интерес. Если разговор пойдёт о Харрисе... он слушал бы. Молча, впитывая каждое слово, как растение, тянущееся к редкому свету. Пусть даже этот свет отражался от холодной, отполированной поверхности другого человека. — Это заметно, — отрезал Солус, и его взгляд, как сканер, на долю секунды задержался на руках пациента, на коротко, почти под корень обкусанных ногтях, белесых и неровных. Взгляд не оценивал, а фиксировал. Как симптом. — Сейчас ваша позиция по отношению ко мне, скажем так, оборонительная. Но с Джоном вы демонстрируете готовность к диалогу. Пусть и с оговорками. — Мне с ним спокойнее, — выпалил Лололошка, перебив его, и от собственных слов внутри что-то ёкнуло. Тупой, странной вибрацией ниже груди. Это была не привычная ложь. Это была ободранная правда, вылезшая наружу без его разрешения, подогретая внезапно нахлынувшим теплом где-то в районе солнечного сплетения.       Тепло, едва зародившееся где-то в глубине груди, тут же было раздавлено холодной, вязкой волной, поднявшейся из самого низа живота. Проблема была не в Джоне. Проблема была в нём. Отторжение было не логическим, а каким-то первобытным, на уровне рефлексов, которые кричали, что этому человеку нельзя подходить ближе, чем на пушечный выстрел. Будто сам факт его присутствия, его внимания, был чем-то... неправильным. Постыдным. При этом парадоксальным образом другая часть его загнанная и затравленная, невероятно сильно хотела обратного — довериться этому спокойствию, которое тот излучал. Прикоснуться. Обхватить руками и вцепиться так, чтобы суставы затрещали, просто, чтобы почувствовать через ткань чужое тепло, чтобы услышать, как сбивается чужое дыхание от неожиданности. Чтобы его собственные, дрожащие пальцы впились в светлый халат, скомкав неровные складки. Он просидел, уставившись в одну точку на полу, никчёмную минуту. Зрачки расширились, вбирая тусклый свет палаты, тело отозвалось на буйство мыслей без его ведома — по щекам и ушам разлился жгучий стыд, кожа горела, и казалось, ещё чуть-чуть — и пойдёт настоящий пар. Острое ощущение накрыло с головой. И тут же, резко, словно кто-то щёлкнул выключателем, это чувство было отнято. Отсечено. Кто-то эффективно приструнил неподконтрольную реакцию. Оставил лишь привычную, вымороженную пустоту.       Его отпустило. Воздух, которого он, казалось, не вдыхал целую вечность, с шумом рванулся в лёгкие. Он судорожно выдохнул и прижал ладонь к груди. Под тонкой тканью майки сердце билось ровно, размеренно, без намёков на недавнюю бурю. Абсолютно спокойный, монотонный стук. Что за ебнутая хуйня творится с этим телом? Кто здесь, в конце концов, хозяйничает? — Я хочу остаться один, — вырвалось у юноши резко, преждевременно, перехватывая вопрос, который ещё только формировался на губах психиатра. Это не являлось просьбой, наоборот — это было требованием, высказанным с безразличной настойчивостью. Ему было абсолютно плевать на то, какое впечатление это произведёт, на возможное разочарование или недоумение в глазах Саймона. Этот похуистический режим, полное отсутствие эмпатии к чужому любопытству, он не чувствовал так остро уже давно.       Солус не стал настаивать. Он не задал вопрос. Лишь слегка кивнул, движение показалось сухим, но это не имело значения. Поднялся с края койки, его фигура на мгновение напряглась. — Хорошего дня, — произнесено было без интонации. Дверь закрылась за ним с мягким щелчком, перед этим издав писк.       И снова тишина. Но теперь она была другой — не давящей, а густой, заполняющей палату после ухода непрошенного гостя. Уильям сидел неподвижно, потом медленно поднёс руки к голове. Пальцы коснулись висков, скользнули к макушке, вцепились в пряди волос. Затем спустились обратно, уже не касаясь, а болезненно сильно вдавливаясь в кожу у висков. «Ну, блять, просто, что это..?» — проскрежетал он сквозь зубы, и повалился на спину. Матрас прогнулся. Тело утонуло в жестковатой плоскости, но облегчения не пришло. — «Хочу сдохнуть поскорее. Чтобы наконец отпустило. До дрожи бесят эти ёбаные ощущения, которые даже названия не имеют.»       Он с нажимом провёл ладонью ото лба до подбородка. Кожа под пальцами казалась чужой, тонкой натянутой плёнкой. Закатив глаза, он уставился в окно. Решётка рассекала тусклое небо на унылые прямоугольники. Ничто не мешало ему сейчас встать, подойти, дотянуться и всадить кулак в это стекло. Услышать хруст, увидеть кучу трещин, а потом выбрать самый крупный, острый осколок и медленно ввести его под кожу. Оставить ещё один шрам. Новый. Свой. Лошка хмуро перевёл взгляд на потолок. И там, в пятнах сырости и плесени, уже глядели на него. — «Как же вы меня, сучары, заебали.» — мысленно прошипел он, и его губы сами собой растянулись в кривом оскале. Нижнее веко начало мелко дёргаться — нервный тик. Спать было всё равно невозможно. Желание физическое — огромная, тёмная воронка, засасывающая сознание, — было. Но мозг отказывался выключаться. Непонятно, сколько ещё придётся ждать, пока эта шарманка внутри сама не сломается, не замолчит, не погрузив всё в молчаливый покой.

***

      Он ощущал боль. Разлитую, глухую. Ноги и бёдра ломило, будто их действительно переехал грузовик, а потом ещё и проехался задним ходом. Где-то над ним, сквозь вату небытия, пробивалось шушуканье — сдавленное, профессиональное. Белый, беспощадный свет бил в сомкнутые веки, заставляя их дёргаться. И сквозь этот шум — голос. Женский. Знакомый до мурашек. Он дрожал, задавал какие-то вопросы, но в этот миг казался таким же чужим и враждебным, как всё остальное. Разве могло быть иначе? Ещё более яркий, пронзительный луч ударил прямо в зрачок. Чьи-то холодные, в перчатках пальцы грубо отодвинули веко. Он с трудом разлепил ресницы, и мир предстал ослепительным пятном — фонариком, нацеленным ему прямо в ебло. За ним клонились безликие силуэты в голубых масках и халатах. — Блять, уберите эту хуйню! — вырвалось у него хриплым кашлем. Он резко вскинул руки, отбиваясь от ослепляющей атаки, и попытался вскочить с койки, приняв сидячее положение. Конечности отозвались протестом. Волосы, за время беспамятства потерявшие всякую форму, пеленой упали на лицо, мешая обзору. — Лололошка Уильям Дейвисон, не делайте резких движений, это опасно! — прогремел над ним чужой, мужской голос, полный казённой тревоги.       От полного имени его будто ударило током. Он мгновенно, чуть ли не с животным движением, метнул взгляд в сторону звука. Мир плыл, но он различил размытый силуэт в белом халате и рядом — её. Шерон. Руки снова прижали его к постели, несмотря на слабое, отчаянное сопротивление. Он попытался оттолкнуть их, но тяжёлое тело не слушалось. Каждое движение отзывалось адской болью в мышцах. И тут блондинка рванулась вперёд, её лицо, бледное от волнения, появилось в поле зрения. — Ло, я думала, ты уже не проснёшься! — звенела она неподдельным, истеричным облегчением. Девушка смотрела на него с таким сопереживанием, что у него внутри всё оборвалось. — Не сопротивляйся, пожалуйста, себе же хуже сделаешь. — ...Что ты тут д-делаешь? — его собственный голос прозвучал грубо, сорванным. Он запнулся, потому что руки всё ещё прижимали его к матрасу. И потому, что этой... этой меркантильной мымры здесь не должно было быть. В последний раз они разговаривали на криках. Она узнала, с кем он связался и во что ввязался. Узнала, кем он стал. А ведь она была единственной, кому он когда-то доверял до дрожи в коленях.       Чувствуя, что грубая сила не вариант, он резко обмяк, сделал вид, что сдаётся. Напряжение в удерживающих его руках ослабло, пара санитаров отступила, освобождая пространство между койкой и девушкой. Давая им «поговорить». Он лежал, глядя в потолок, чувствуя, как по спине ползут мурашки от её приближения. — Что ты имеешь в виду?.. Даже если мы поссорились, я всё ещё считаю тебя своим другом, и мой долг — позаботиться о тебе.       Ирония этих слов резала слух. Он отчётливо помнил, как её голос повышался до пронзительного визга, как ладонь со всего размаху врезалась в его щёку, оставляя жгучую полосу стыда и гнева. Помнил её слова, выкрикнутые сквозь слёзы: «Мне не нужен друг-убийца!» А теперь это. Эта сладкая, приторная «забота». — Ло, я помню тебя добрым и стеснительным мальчишкой, который рвал мне цветы с чужой клумбы. И я осознаю, что то, что я сделала — не совсем правильно... — она будто таяла на глазах, подобно льду, становясь тише. — Но я никогда не думала, что ты скатишься до подобного.       «До подобного». Слова вонзились, как иглы. Зрачки его резко сузились, и по всему телу ударила волна горько-горячего адреналина. До чего? До убийств? Он же не делает это просто так, по прихоти. Это работа. Чёткая, важная работа. Взамен он получает право стать другим. Достойным. Сильным. Способным. Не тем жалким, дрожащим существом, каким был раньше. Каждая «задача» — это шаг вперёд. Санчез уже называет его ценным сотрудником. А он может стать лучшим. Самым лучшим. — Я... Ло... — Шерон сжалась, её слова застряли в горле. Она отвела взгляд, словно пугаясь собственных мыслей. А на лице Лололошки в этот момент расцвела улыбка — широкая, неестественная, оскал, который не имел ничего общего с радостью. — Что, ты? Думала, что я навсегда останусь мальчиком на побегушках? — он с усилием приподнялся, сел на краешек койки, и теперь звучал более отчётливо. — Сначала бьёшь, оскорбляешь, вышвыриваешь, как ненужную вещь, а потом приползаешь, как ни в чём не бывало, с этой лицемерной заботой? — Прекрати, сейчас не об этом... — она обхватила себя за плечи, снова взглянув на него. И замерла. Его взгляд был пустым и одновременно безумно сосредоточенным, как у истинного снайпера, прицелившегося в жертву. По спине девушки пробежал ледяной озноб. — Я не понимаю, зачем, Ло?.. Ты чувствуешь себя слабым, поэтому решил пользоваться чужой уязвимостью? — прошептала она так тихо, что слова были слышны только для него.       «Слабым». Это слово сработало как спусковой крючок. Веко бешено дёрнулось. В голове что-то щёлкнуло, перемкнуло, и прежде чем он успел подумать, тело уже действовало само. Его пальцы, как стальные, впились ей в горло. Резко, с нерасчётной, грубой силой. Она вскрикнула, захрипела, её руки судорожно вцепились в его запястья, пытаясь оторвать эту хватку. Но он уже спрыгнул с матраса, игнорируя пронзительную боль, разрывающую мышцы, и продолжал давить. — Что ты о себе возомнила, дура? — из горла прозвучало хрипло, но неадекватно восхищённо. — Я никогда не был слабым и не буду, — он громко, гортанно усмехнулся, наблюдая, как под его пальцами белеет, а затем синеет кожа на её шее. Он приподнял её, чувствуя, как её тело беспомощно дёргается в воздухе. Его собственные суставы ныли от напряжения, но это было приятной, оправдывающей болью.       Санитары, опомнившись, ринулись вперёд. Послышались крики, шаги. Но он словно не замечал их. Он смеялся. Сквозь боль, сквозь адреналин, сквозь муть в голове. Он смеялся, глядя, как её глаза застилаются панической влагой, как лицо искажается от ужаса и нехватки воздуха. Его нестриженые ногти оставляли на её коже глубокие, кровавые борозды. В последний момент, когда её взгляд уже начал стекленеть, их грубо оторвали друг от друга. Несколько пар рук обрушились на него, скручивая, валя на пол. Смех его оборвался, превратившись в сиплый, бессильный звук. Тело, наконец, сдалось под грузом боли и насилия, но внутри всё ещё бушевало лихорадочное чувство. Как же было... хорошо. Всего секунду назад. Чувствовать под пальцами хрящи её гортани, сжимать со всей дури, до темноты в её глазах. Освобождение. Настоящее осознание того, что он сделал, ещё не накрыло, оно плыло где-то на периферии. Он лишь краем затуманенного зрения видел, как её обмякшее тело быстро уносят прочь. Слышал прерывистые, хриплые всхлипы. И чувствовал ноющую, глухую боль в собственном теле — от грубых рук санитаров, впившихся в него, от столкновения с холодным полом. А потом... потом лица вокруг начали терять чёткость. Расплывались, как акварель под дождём. Исчезали глаза, рты, носы — оставались лишь бесформенные пятна. А за этими пятнами, в самой гуще теней, появились другие глаза. Не настоящие. Нарисованные, плоские, но невероятно живые. Они пялились на него. Сотни пар. Осуждающе. И в ушах начался шепот. Тихий, но настойчивый, сочащийся со всех сторон. Он не успел понять, когда мир окончательно потемнел, когда его собственные радужки вобрали в себя всю тьму вокруг. Он перестал видеть. Просто перестал.

***

      Очнулся он от прикосновения. Нежного, но твёрдого. Пальцы судорожно вцепились в шершавую ткань матраса, ногти впились в набивку. Перед внутренним взором встала картина: его руки, его пальцы, впившиеся в чужую шею. Только лицо... лицо было смазанным, неразборчивым пятном. За секунду оно расплылось окончательно, растворилось. Зрение прояснилось, фокус поймал другое лицо — знакомое, с резкими чертами и карими, внимательными глазами. Джон. Всё было как всегда. Он вздрогнул всем телом и, против воли, опустил взгляд на свои ладони. Только шрамы. Старые, белые линии и тёмные закорючки. Больше ничего. Ни крови, ни синяков. Джон что-то спросил. Ответ вылетел автоматически, пустой оболочкой слова, без участия сознания. Ощущения внутри были отвратительными — всепроникающий страх, который не просто накатывал, а грыз рассудок, как голодная, озлобленная собака. Он помнил. И в то же время не помнил. Память была дырявой тряпкой, сквозь которую просачивались лишь обрывки: хрип, хруст, чувство власти и тут же — дикий ужас.       Уильям двигался механически. Он не понял, как оделся. Не понял, как безропотно подчинился указанию надеть шарф. И совершенно не понял внезапного, острого желания, вынырнувшего из самой глубины оцепенения. Пальцы Джона, поправляя ткань, на мгновение коснулись кожи его шеи. Случайно. Бережно. Простое прикосновение вызвало вспышку другой памяти: те же пальцы, неторопливо потрепавшие его по голове. Тёплые, тяжёлые, спокойные. «Может, погладишь меня ещё раз?..» — хаотично, как искра, промелькнула жалкая мысль. Но её мгновенно раздавило, стёрло другое. Воспоминание. Руки. Чужие, исцарапанные, с бледными пальцами, со всей силы сжимали светлую, нежную кожу шеи, вокруг которой вились пряди светлых волос. Чьи руки? Чья шея? Неизвестно. Знание длилось всего пару секунд, но их хватило, чтобы его тело напряглось до предела и начало дрожать снова, только сильнее. Он смотрел на Джона, и в его взгляде был животный, немой ужас. Чистый инстинкт, пересиливший знание, что от этого человека исходит не угроза. Его тело кричало об опасности, которой не было.

Убери руки.

      Психиатр мгновенно отстранился. Руки опустились, и между ними возникла чёткая дистанция. Лололошка почувствовал не облегчение, а гнетущую неловкость. Он ничего не сделал плохого. Ничего корыстного. Он просто... коснулся. А реакция была такой, будто его ударили. И в глазах Джона — ни гнев, ни раздражение, а что-то другое. Быстро сменённая нейтральность, которая была непонятна Ло.

Извини.

      Его не стали ругать. Не повысили голос. Просто сказали ровно, спокойно: «Всё хорошо.» Эти слова были предназначены, чтобы успокоить, но они лишь усилили тяжесть в груди. Он чувствовал несвойственную вину. Не за просьбу и слова, а за этот страх. За то, что не смог принять простого касания от человека, который сейчас предлагал быть щитом. Синеглазый ссутулился ещё больше, плечи поднялись к ушам, взгляд прилип к ногам. Потом Джон негромко позвал его за собой. И тот пошёл. Без вопросов. Потому что куда ещё?

Мне жаль.

      Давило изнутри, сжимая горло тугой удавкой. Но слова не вышли. Они застряли где-то глубоко. Не хватило духа. Не хватило просто воздуха в лёгких, чтобы прошептать два простых слова, которые, возможно, ничего бы не изменили, но успокоили внутреннего себя. Подходя к столовой, ощущение слежки плотно навалилось на него. Он знал, что это, скорее всего, паранойя — продукт его расшатанных нервов. Попытался логикой задавить это чувство, сбавил шаг. Но ноги стали ватными и он встал на месте. Вдруг пальцы сжались в кулаки сами собой, до белизны. В груди вспыхнуло жжение, будто внутри что-то тлело и сейчас решило загореться. Тошнота едко подкатила к горлу. Он на секунду прикрыл глаза, надеясь, что темнота успокоит. Но вместо неё пришла картина. Яркая, чёткая. Девушка. Её лицо, искажённое страхом. Глаза, широкие от нехватки воздуха. Её жалкие пальцы, цепляющиеся за его запястья. А он... он чувствовал. Чувствовал кожу её шеи под своими ладонями. Чувствовал, как под его пальцами пульсирует сонная артерия, как сжимаются мышцы, как хрящи гортани поддаются под нажимом. Он дышал в унисон с её хрипом.       Дейвисон резко распахнул глаза, и мир вернулся, но уже другим. Его руки. Он стал судорожно их рассматривать, сжимать и разжимать пальцы, как будто мог стряхнуть с них это ощущение. Не может быть. Нет. Просто не может. Он же не... «Нет-нет-нет, пожалуйста, нет, я не хотел...» — мысли заметались. Дыхание стало частым, поверхностным. И тогда он увидел. На руках была кровь. Не его. Темная, почти черная в тусклом свете коридора, она медленно стекала по линиям ладоней, затекала в складки кожи, была липкой и вязкой. Он догадался, чья она. Стало дурно. Страшно. Противно.       Он закричал. Не от физической травмы, а от того, что разверзлось внутри. Грудь пылала. Он понял. Птицы там не было. Никогда не было. В груди была только пустота, а теперь — одно сплошное, выжигающее душу жжение. Только оно. Вцепился в собственные волосы, чувствуя, как почва уходит из-под ног, как сознание начинает расползаться по краям. Зрение играло с ним: в воздухе мерцали и плыли нарисованные глаза, а в ушах стоял гул — голоса, нечленораздельные шепоты, бившиеся от стен и оплетавшие его со всех сторон с ненавистью. Его подхватили. Чьи-то сильные руки, знакомый запах — Джон. Но сознание уже скользило вниз по наклонной. — Действительно проклятый день! — сквозь этот шум пробился голос, резкий, сдавленный. Это был глав-врач. Он эхом отозвался в полутьме сознания парня, который уже почти ничего не видел и не понимал, кроме всепоглощающего огня внутри и рук, не дающих ему упасть на пол. Харрис с волнением оглядывал коридор и зацепился за застывшую у входа в столовую фигуру. Дженна. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых плескалось чистое, необработанное удивление. — Какого чёрта ты здесь стоишь? Пять миллиграммов галоперидола и два лоразепама, внутримышечно. Сейчас же! Острый диссоциативный эпизод с галлюцинаторной симптоматикой. В палату. Немедленно найди кого-нибудь и приведи!       Рыжеволосая медсестра замерла на секунду, её лицо побледнело от резкости приказа и от вида бледного, бесчувственного тела в его руках. Но инстинкт взял верх — она кивнула, развернулась и бросилась прочь, за подмогой. Джон выдохнул, всё накопившееся напряжение вырвалось в воздух, сковавшее секунду назад его плечи и спину. Он опустился на колени на холодный пол, аккуратно переложив голову Ло себе на колени. Пальцы нашли тонкую, еле пульсирующую нить на запястье пациента. Слабый, но устойчивый пульс. Слава всевышнему. «Что за ебаный пиздец...» — он сосредоточенно оглядывал тело. Передышки сегодня, похоже, не будет. Он снял с шеи пациента шарф, скатал его в мягкий валик и бережно подложил под затылок, придерживая голову ладонью. Минуты тянулись, каждая — отдельная вечность. Сидел он, будто был отгороженным от шума больницы. Слушал лишь прерывистое дыхание у себя на коленях.       Наконец, быстрые шаги. Дженна вернулась, запыхавшаяся, с двумя другими медсёстрами на хвосте — свободных санитаров так и не нашлось. Понедельник на то и понедельник. — Извините, я... препарат не сразу нашла... — начала она, уже присаживаясь рядом. — Извинения сейчас не в приоритете, — отрезал Джон, не отводя взгляда от лица пациента. — Просто делайте то, что должны.       Одна из медсестёр ловко закатала рукав больничной рубашки Уильяма, обнажив бледную кожу плеча. Другая быстро протерла участок антисептиком. Дженна, дрожащими от адреналина, но твёрдыми руками, уже наполняла шприц. Воздух натянулся в момент прокола кожи, ввода иглы. Чужая рука дёрнулась слабой судорогой, но врач держал её неподвижно, пока препарат медленно входил в кровь. «Я не думал, что с ним... всё настолько плохо. Неужели из-за моего отсутствия ему стало хуже?..» — жалость подступала к горлу. Джон сочувствовал этому побитому парню, не зная и половины его истории. Если бы он знал всё, возможно, это чувство сменилось бы на что-то другое. Холодное. Отстранённое. Но пока он знал только то, что видел: хрупкость, страх, боль.

Мне жаль.

***

      Лололошка вымученно приоткрыл ресницы. Его тело было ватным, неосязаемым, но боль — глухая, разлитая — никуда не делась. Жжение в груди притупилось, превратилось в тлеющий уголёк под рёбрами. Свет лампы резал глаза, заставляя веки снова наливаться свинцом. Он едва мог удержать их открытыми, его взгляд скользил по потолочным плиткам, не фокусируясь. Но слух работал с предательской чёткостью. Голоса. Три. Один — Джон. Низкий, сдержанный, с привычной ему строгостью. Второй — Солус. Ровный, решительный. И третий... незнакомый. Или нет? В нём было что-то глубоко чуждое и в то же время до боли знакомое, от чего внутри всё сжималось в неприятный комок. — Джон, тебе не стоит так беспокоиться. Он упал в обморок от истощения и недосыпа, и всё, — говорил Солус, и в его тоне не было ни капли сочувствия. Профессиональная дистанция в чистом виде. — Слишком сильно печёшься о нём. — С кем-кем, а с Солусом я не могу не согласиться, — встрял Санчез. Он звучал непринуждённо, игриво, с лёгкой, беспечной усмешкой. Он похлопал Джона по плечу, жестом, который должен был снять напряжение, но выглядел лишь неуместно. — Расслабься, Харрис. Не стоит переживать за парня. — Почему ты так им заинтересован? — тихо спросил Джон, не отводя взгляда от неподвижной фигуры на койке. Вздохнув, он наконец повернулся к Диего, скрестив руки на груди. Его лицо было хмурым, и эта неприкрытая озабоченность резко контрастировала с лёгкостью владельца клиники. Тот лишь усмехнулся, уголки глаз собрались в лучики морщинок. — Пойми, я просто не люблю терять сотрудников с таким... потенциалом, — он кивнул в сторону Ло. Два психиатра обменялись быстрыми взглядами. Санчез приподнял брови, его улыбка стала немного жестче. — Но это, коллеги, не вашего ума дело, — и он озорно подмигнул.       Дейвисон закрыл глаза, пытаясь хоть как-то отгородиться. Он хотел сжать пальцы, впиться ногтями в ладони, чтобы вернуть ощущение реальности, но даже эта простая команда не доходила до мышц. Оставалось только лежать и слушать. — Какие у тебя планы на пациента №993? — спросил Солус, склонив голову набок. Его взгляд был оценивающим, полным немого осуждения. Улыбка мужчины стала натянутой, маской, за которой что-то скрывалось. — Думаю, для таких разговоров больше подойдёт кабинет Харриса. — Я останусь с ним, — ответил Джон, не колеблясь. Обыкновенные слова ударили Лололошку где-то глубоко внутри, вызвав тёплый поток в онемевшей груди. Это было... неожиданно. Невыносимо приятно. — Как пожелаешь, Джон.       Прошла долгая, тягучая минута. Ло услышал удаляющиеся шаги — двое пар. И один набор — приближающийся. Затем — прикосновение. Чья-то ладонь мягко легла ему на лоб, задержалась на секунду. Мерили температуру. Это прикосновение пробежало волной тепла по всему его застывшему телу, плечи непроизвольно дёрнулись, по коже рук побежали мурашки. Раздался тихий, усталый вздох. Скрип пружин — Джон присел на край койки рядом. И замер. Просто ждал.

«Может, я и вправду нуждаюсь в тебе...»