Твои слёзы — моя вина
29 октября 2025, 23:15***
Молли испытывала жгучее, раздражающее чувство стыда, которое разъедало её изнутри, словно кислота. Очень стыдно, что она оставила пациента без присмотра и смоталась к подружке по такому, казалось бы, пустяковому поводу. Могла подвести и себя, и его. Но не по прихоти, нет. Тем более не по прихоти. Просто... подруга писала слишком неестественно, с обилием ошибок в словах, что было для неё несвойственно. Ещё и добавила капсом: «СРОЧНО». У кураторши не оставалось иного выбора, кроме как отправиться в указанное место. Сайрисса — неотъемлемая часть её жизни. Лучшая подруга. Она не может бросить её в беде или в чём-то подобном. Судорожно выдыхая, она с силой запихала телефон в карман, отбивая быструю дрожь каблуками по холодному полу. Мимо проходили едва знакомые психологи, с которыми блондинка ещё не успела наладить контакт — их лица мелькали, как размытые пятна в её встревоженном сознании. Второй этаж пролетел мимолётно, она даже не обратила внимания на подозрительно знакомые фигуры в коридоре. Просто прошла быстрым, почти бегущим шагом, не задерживаясь. Поднялась на третий и, пройдя по бесконечно длинному, стерильному коридору, вошла в кабинет к Сайриссе. Та сидела, уставившись в свой стол остекленевшим взглядом. Тушь на её ресницах слегка поплыла, оставляя тёмные разводы под глазами. Молли выдохнула и не спеша подошла к подруге, её шаги стали тихими, неслышными. — Опять он? — с грустным, сочувственным видом поинтересовалась она, кладя на чужую спину мягкую, успокаивающую ладонь. Та быстро закивала, жмурясь, словно пытаясь спрятаться от реальности. Судя по тому, как её плечи мелко дрожали, всё могло дойти либо до горьких, беззвучных слёз, либо до полномасштабной истерики. Дрожащим, прерывистым голосом она промямлила: — Я уже н-не знаю, что делать, он ведёт себя так холодно, будто я... я для него никто, блядский воздух, — она спрятала лицо в ладонях, с силой потирая глаза, будто пытаясь стереть не только слёзы, но и саму боль. Тушь размазалась вокруг глаз, создавая иллюзию огромных, синеватых фингалов. Молли лишь качала головой, её сердце сжималось от сочувствия. — И вот зачем тебе тогда такой мужчина? Одно сплошное несчастье приносит, — ей было сложно поддерживать подругу, ведь она общалась и дружила с обоими. Однако она уже понимала, что творится с Джоном. Он тоже иногда делился с ней своими проблемами — не навязывал, нет, Молли сама расспрашивала, чувствуя его скрытое отчаяние. — Он мне очень дорог. Но я не знаю, как объяснить это, когда он совсем к себе не подпускает... — в голосе Сайриссы сквозила едкая горечь, словно удав, сжимающий горло. Молли убрала ладонь с её спины и слегка расправила руки, предлагая безмолвное, но тёплое приглашение в объятия. Сайрисса заметила этот жест спустя пару мгновений и без колебаний уткнулась в её мягкую грудь, вцепившись в спину так, будто боялась, что её оттолкнут. Молли было не важно, испачкается ли её халат слезами и тушью, — главное, чтобы подруге стало хоть немного легче. Одной рукой она крепко обнимала её, а другой нежно поглаживала по голове, запуская пальцы в волосы. Сайрисса всегда любила, когда её гладили по голове или расчёсывали волосы, — Молли чётко это помнила, как помнила и многие другие мелочи, что делали их дружбу более прочной. Голову Молли заполнили и другие мысли, более острые и раздражающие. Её бесило то, что Дилан откровенно сачкует, не выполняя свои обязанности. Джон тоже поручил ему курировать пациента №993, но тому хоть бы хны — сидит в каморке с Ричардом, уставившись в мониторы, и нихуя не делает, кроме как треплется с ним «по душам». Ричард и сам не лыком шит, мог бы и один справиться с наблюдением за палатами. Но нет, нужно же, чёрт возьми, чем-то занять своё время. И по шее получит в итоге не Дилан, а как раз она, ведь является основным ответственным куратором. Молли уже представляла, как прищемит ему хвост при первой же возможности. Надо будет с ним серьёзно поговорить. Она глубоко вдохнула и выдохнула, продолжая ритмично поглаживать голову подруги. Та стала дышать чуть спокойнее, и блондинка наконец решила задать вопрос: — Дорогая, в этот раз из-за чего конкретно случился конфликт? — она понимала, что причина в его эмоциональной отстранённости, но под каким именно предлогом всё началось? Этим и хотела поинтересоваться Молли, чтобы потом расспросить и врача. Ей нужно оценить ситуацию с двух сторон, а не бросаться оскорблениями, выслушав лишь одну версию. — Я хотела пригласить его куда-нибудь. В клуб с-сходить, или в этом роде. А он сказал, что с ебаным Солусом пойдёт в бар. Я не выдержала... — пальцы Сайриссы сильнее вцепились в ткань халата, будто Молли была последней опорой. — Накричала на него. И... правда, случайно, упомянула Сашу. На эмоциях была. А он взбесился, наорал на меня, как чокнутый, — она хныкнула, и до Молли сразу же дошла вся тяжесть произошедшего. — Я так испугалась. Но разве я-я... виновата, ч-что он такой, м..? Скажи мне, — спросила она у подружки, отстраняясь и глядя той прямо в глаза, продолжая держать ладони на её спине. В мыслях Молли уже готов был сорваться резкий, гневный ответ: «Да». Но подруге сейчас нужна была не горькая правда, а поддержка и понимание. Сама девушка помнит — и, вероятно, до конца дней своих не изгладит из памяти — тот случай, когда в университете, сидя с Джоном на одной паре, она задала ему вопрос о Саше. Без какого-либо подтекста, без намёка на негатив. Просто невинное любопытство. Он тогда повернулся к ней. И взгляд его... это был не взгляд, а нечто иное. Радужные оболочки, обычно тёплые и живые, потемнели, стали почти чёрными, бездонными, словно поглощающими весь свет вокруг. Мёртвыми. Он молчал. Долго. Так долго, что тишина между ними стала осязаемой, тяжёлой, давящей. А потом, не повышая голоса, с отстранённой вежливостью, он просто попросил: «Не упоминай её. Пожалуйста.» — Ты же знаешь, что для Джона это очень больная тема, — оправдала она чужого супруга, ощущая кислый привкус на языке. Ей было жалко обоих, ведь в какой-то степени кареглазый тоже виноват в конфликте — своей непроницаемой холодностью. — Вы оба виноваты, — подвела она итог, стараясь сохранить хоть каплю объективности. Сайрисса разочарованно выдохнула, сдерживая паузу около минуты, в течение которой воздух в кабинете казался густым и неподвижным. Молли хотела бы посоветовать ещё что-то, подобрать нужные слова, но, кажется, она наконец истратила все силы на утешение девушки. Ведь на протяжении всей недели хозяйка прекрасных и сияющих зелёных глаз непрестанно жаловалась подруге на самого отвратительного и холоднокровного Харриса, выливая на Молли весь свой гнев и отчаяние, пока та сама пыталась удержать на плаву и свою работу, и чужие чувства. Она любит Сайриссу, как лучшую подружку, и всегда стремится быть для неё опорой. Но в некоторые моменты накатывает такое отчаяние, что хочется сдаться и послать её куда подальше. У каждой любви, даже самой преданной, есть свои пределы терпения. Молли взглянула на изящные часы, красовавшиеся на её запястье, и мысленно взмолилась, чтобы Ло благополучно добрался до палаты без всяких происшествий. Но едва она отвела взгляд от циферблата, как телефон дрогнул в кармане, возвещая о новом сообщении. Она догадывалась, от кого оно, но приняла волевое решение временно игнорировать уведомление. Светловолосую подругу она ободряюще похлопала по плечу и мягко попросила сходить умыться — ведь весь макияж безнадёжно поплыл. Та покорно закивала. @SS_Pistris Саймон (друг Джона): Здравствуй, девица. Смею поинтересоваться: почему пациент №993 был обнаружен в одиночестве? У Молли чуть не начался нервный тик от сообщения правой руки Харриса. Одно дело — разговаривать с самим начальником, который, пусть и строг, но всё же друг. Совсем другое — общаться с недругом. А Саймон был именно что знакомым, причём стоящим на иерархической лестнице значительно выше её.@PsychMolly:
У меня на то были веские причины.
Приношу свои извинения за данную оплошность.
@SS_Pistris Саймон (друг Джона): Не сомневаюсь. Обязательно передам твои извинения Харрису. Блондинка сжала телефон так, что корпус затрещал, постаравшись привести дрожащие пальцы в порядок, и глубоко выдохнула. Сейчас по графику у неё значились и другие пациенты, требующие внимания, так что пора было отставить личные переживания и приступить к профессиональным обязанностям.***
Неделя для Джона пролетела в привычном темпе — нет, не жизни, а рабочих будней, ибо они одни и составляли подлинную суть его существования. Время с каждым прожитым годом неслось всё стремительнее, и это осознание вызывало у главного врача глухое, тошнотворное раздражение, намертво вмонтированное в его физиономию в виде маски перманентного недовольства. Особенный приступ досады спровоцировала недавно Молли со своим оправданием: «Я твою жёнушку успокаивала» — словно эта сомнительная благотворительность могла заменить чётко прописанные должностные обязанности. Вместо того чтобы сопроводить его пациента, она мчалась на помощь той бестолковой, вечно ноющей истеричке. Хотя что мешало сделать и то, и другое? Джон ворчал и брюзжал по поводу подобных ситуаций, будто ему стукнул седьмой десяток, а не едва перевалило за четверть века. Не обошёл своим вниманием и Дилана — тот запросто мог подставить плечо коллеге, проявить немного солидарности. Впрочем, провинившийся кураторша с завидной прытью загладила свою вину, предложив оплатить ему выпивку в баре. За такое искупление прощение выдавалось без промедления и лишних раздумий. И вот они наступили — блаженные, сладостные выходные, когда Джон мог наконец-то выспаться, пока Саймон вкалывал за него. Два дня абсолютной свободы были ему положены по высшему праву — тем более, что Сайриссе тоже предстояло отрабатывать пропущенные смены. Всё складывалось почти что идеально. Едва Дейви пересёк порог своей комнаты в конце изматывающей пятницы, как его буквально вырубило. Он упал на кровать и развалился в позе, напоминающей то ли воина после мучительно долгой битвы, то ли мешок с костями, сброшенный с многоэтажки. Сон накрыл его с головой мгновенно, как девятый вал накрывает не умеющего плавать. Он не знал, сколько проспал, но проснулся с ощущением глубокого, чуть ли не животного наслаждения. На часах было где-то в районе десяти — неприлично поздно по его заведённым правилам, но он чувствовал себя на удивление ясно, будто кто-то вычистил пастой его измождённое сознание. Ещё и договорился с коллегой прогуляться. Точнее, заглянуть куда-нибудь — главное, что не за его счёт. Заодно, возможно, спросил бы у неё совета насчёт всей этой канители с Сайриссой. Девушки друг друга понимают куда лучше любого мужского совета, увы. Встреча была на полдень, а до той поры Джон решил занять себя чем-нибудь необременительным. Тренировка? Неплохо, но сначала — завтрак. Как он и ожидал, выйдя из спальни, он обнаружил дом пустым и безмолвным. Прохлада, пахнущая пылью на солнечных лучах, и гулкая, давящая тишина. Никого. Только он один. Джон ловил себя на мысли: каково было бы провести в такой гробовой атмосфере не неделю, а месяц? Два? Но мысль пришлось отбросить — сейчас он ничего не мог поделать. Оставалось ждать, пока девушка сама не изволит уйти. Ну, или хотя бы попытается... От Сайриссы его начало воротить с новой силой после той душераздирающей ссоры прямо на рабочем месте. Он снова и снова прокручивал в голове тот момент, пытаясь найти точку, где всё можно было повернуть иначе. Но тогда горло сжало так, будто его изнутри обмотали ржавой колючей проволокой. Она впивалась в слизистую, царапая до кровавых прожилок, стоило лишь попытаться открыть рот. Ни «люблю тебя», ни ласкового «Крапивка», ни даже чёрствого «извини» — ничего, кроме сдавленных, уродливых просьб прекратить это. Жалкий, беспомощный комок нервов. Но он не хочет быть, как отец. Не хочет повторять его ледяные слова о разводе, которые когда-то повисли в воздухе, словно ядовитый газ. Он же клялся матери, глядя в её угасшие глаза, что никогда не станет таким. И сестре. И всем. Он не станет им. Холодок пробежал по спине, а сердце кольнуло — резко и неприятно. Надо в свой же законный выходной действительно отдыхать, а не мучить себя добивающими вопросами и ядовитыми воспоминаниями. Он сам себе приготовил завтрак — простой, без изысков, автоматом выполняя привычные действия. Глянул какие-то видео в телефоне, проверил, нет ли сообщений от кого-либо. Брови его слегка нахмурились, когда он увидел уведомление от старого знакомого. Тот наведается скоро. Ему не сильно нравилось присутствие данного мужчины, но поделать ничего не мог — это был владелец больницы, человек, чьё слово здесь было законом. В понедельник он придёт, сразу после сеанса с №993. С Джоном поболтать хочет. Кареглазый отлично понимал, о чём будет их диалог. Ему нужна информация о пациенте. А точнее — отчёт о прогрессе. Но её надо будет добывать постепенно, кропотливо, а не вырывать кусками. И в особенности нельзя кусками. Запугивать травмированного юношу в его планы не входило. Он взмолился про себя, лишь бы всё устроило эту влиятельную личность. И наверняка же тот припрётся со своей мадамой, охраной, не дай бог. Но скорее всего, тех оставит у входа — будут докапываться до Брэндона, что успеет похвастаться шикарными мышцами да рассказать о местных девушках. Да только все ему, как на зло, отказывают. Однако в этот момент это не так уж и сильно волновало. Позавтракал, оделся в спортивную форму, прошёл в свою комнату для тренировок и решил как следует размяться. Это заняло около сорока пяти минут — время, за которое тело успело покрыться тонкой плёнкой пота, а мышцы приятно горели. После интенсивной нагрузки он чувствовал себя парадоксально — и измотанным, и одновременно наполненным странной, бьющей через край энергией. Принял душ, смывая с себя следы усталости, и начал собираться на встречу. Он тщательно высушил волосы феном, а после уделил внимание лицу — эту навязчивую привычку с тоником и увлажняющим кремом когда-то привила ему Сайрисса, и теперь тело выполняло эти действия автоматически, пока сознание витало где-то далеко. За окном, вопреки календарному лету, хмурилось и накрапывало, вынуждая лезть вглубь шкафа в поисках чего-то тёплого. Перспектива облачаться в несколько слоёв ткани откровенно раздражала. Лето он ценил именно за эту тактильную свободу — за возможность надеть минимум одежды и чувствовать на коже дуновение ветра, а не грубую ткань. В итоге он натянул немного поношенные, мягкие джинсы и простое тёмное худи. В отражении зеркала на него смотрел не главный врач с дипломами и грузом ответственности, а какой-то юнец. Отсутствие бороды, которую он всегда сбривал под ноль, считая её проявлением ненужной брутальности, лишь усугубляло впечатление. Пара движений руками, взъерошивающих волосы, — и образ был бы готов: уставший подросток, сбежавший с последнего урока и бредущий куда-то под дождём без рюкзака. Но Джон лишь провёл рукой по уже идеальным прядям, отбрасывая соблазн. Нет, подобные вольности были не для него. Всё-таки взрослый мужчина. С репутацией. И с прошлым, которое не стереть парой небрежных жестов. Переодеваться в свой белоснежный и чистый костюм ему категорически не хотелось — тот прочно ассоциировался с официальными приёмами и работой, что, словно ненасытный паразит, высасывала из него все соки. Он смирился с необходимостью другого наряда, однако колючий осадок продолжал копошиться на дне сознания. Громко выдохнув, он решил во что бы то ни стало отыскать старый шарф. Пришлось перерыть весь шкаф, подняв целые облака пыли, от которых он несколько раз чихнул, прежде чем пальцы наткнулись на знакомый свёрток на дальней полке. И тут его осенило: похожий он где-то видел. Этот шарф — ярко-оранжевый, в тёмную клетку, невероятно длинный — он носил прошлой зимой и осенью, а с приходом тепла благополучно забыл о его существовании. Но, прижимая мягкую шерсть к лицу, он не мог не признать: вещь была и впрямь хороша — тёплая, уютная, идеальный щит против пронизывающего ветра. Затем в памяти возник эпизод с Саймоном, когда они выбирали по телефону шарф для Дейвисона. И тут его озарило с пугающей ясностью: он предложил тогда точь-в-точь такой же, лишь в другой цветовой гамме. Джон с силой шлёпнул себя ладонью по лбу, мысленно корая себя за косяк.Что?
Так... главное — не зацикливаться. Всё в порядке. Абсолютно нормально. Это просто навязчивая мысль, сорвавшаяся с крючка, причём откровенно идиотская. Всё, что от него требуется — игнорировать щемящую пустоту там, где когда-то была близость. Просто принять, как данность: человек, когда-то бывший самым важным, теперь — просто фон, и этот фон давно протух. Но почему в голове возник именно пациент? Какое он вообще имеет отношение к этому цирку? Почему ни Солус, ни коллега, ни кто угодно другой?.. Что за хуйня творится с его сознанием? Он вообще в своём уме? Джон резко выдохнул, его пальцы впились в руль так, что суставы побелели, а кожа натянулась. Он инстинктивно ударил по газу, и машина рванула вперёд. Это всего лишь мысли. Случайные, хаотичные всплески, нейронный шум на фоне усталости. Не более того. Но тогда почему он не может сказать Сайриссе всё прямо дома? Объяснить, что её голос, её шаги, само её дыхание в соседней комнате действуют ему на нервы, как скрежет мела по доске? Выпалить раз и навсегда, что всё кончено? Что та нить, что их связывала, перетёрлась и порвалась, и он больше не любит её? Что не может находиться рядом, потому что... потому что с каждым днем он всё явственнее чувствует — с ним что-то не так? Что-то фундаментально и непоправимо сломалось, и он уже не знает, как это починить, да и не хочет? Двадцать минут дороги, наполненных непрекращаемым потоком тяжёлых дум, остались позади. Он наконец добрался до места. Через прозрачное стекло витрины психиатр увидел подругу: она сидела за столиком у окна, уткнувшись в экран телефона, и её поза выражала такое сосредоточенное спокойствие, что ему на мгновение стало завидно. Припарковав автомобиль, он поднялся по невысоким ступеням, скользнул взглядом по пустующим уличным столикам и вошёл внутрь. Молли заранее предупредила, что оплатит ему любые алкогольные напитки, но сама же пить не собиралась. Но Джону в какой-то степени сейчас было всё равно на алкоголь. Ему, откровенно говоря, куда больше хотелось обсудить проблему, прилипщую к нему, как въедливая краска, от которой не отмыться, и не отставала ни на шаг. И запросто от неё было не избавиться. Собравшись с мыслями, он на ходу окинул взглядом зал. Интерьер был выдержан в тёплых, уютных тонах: потолок из тёмного дерева, с которого свисали искусственные, но на удивление изящные лианы и гроздья мелких цветов, такой же тёмный, отполированный до лёгкого блеска пол, и мягкая жёлтая подсветка, ложившаяся на стены амбровыми бликами. Он направился к её столику, снял пальто и разметил его на мягком диване рядом, прежде чем занять место напротив блондинки. — Здравствуй, — поздоровался он, глядя собеседнице прямо в глаза. Та уже отложила телефон в сторону и изучала его внимательным, чуть оценивающим взглядом. Молли пододвинула ему меню, а сама игриво вздёрнула бровь: — Я уже всё себе заказала. Что ты возьмёшь? — она слегка склонила голову, разглядывая его непривычный, «гражданский» вид. Странно было видеть его не в безупречно белом костюме, скрывающим всё, что скрыто. Хотя одна деталь оставалась неизменной — этот вызывающе-яркий акцент. Её взгляд с лёгким любопытством задержался на шарфе, на что Дейви тут же закатил глаза, будто предвосхищая неизбежный вопрос. — Сейчас посмотрю, — монотонно ответил он, открыв меню и быстро пробежавшись взглядом по колонкам с напитками. — И насчёт шарфа отвечать не собираюсь, — добавил он, слегка прикрыв веки, его лицо застыло в бесстрастной маске, не выражая ровным счётом ничего. Уголки губ Молли поползли вверх, складываясь в хитрую ухмылку, будто она без слов прочитала все его мысли, и он почувствовал, как по щекам разливается предательское тепло. Однако внешне ему удалось сохранить каменную маску полной невозмутимости. Поняв, что алкоголь ему не хочется от слова «совсем», он перевёл внимание на молочные коктейли — взгляд зацепился за клубничный, густой и розовый, как детская мечта. Странно, конечно, в его годы выбирать такое безобидное питьё, но что поделать, если душа просила не огня, а чего-то сладкого и успокаивающего. Услышав его выбор, коллега с преувеличенным драматизмом закатила глаза к потолку, будто взывая к небесам, а затем наставила на него пронзительный, испытующий взгляд. — Зануда, — выдохнула она с наигранным отчаянием, растягивая слова. — Джонни, ну завтра же выходной, расслабься хоть немного, — поддразнила она, упирая на уменьшительно-ласкательный вариант, который он терпеть не мог. Она сложила пальцы в замочек и водрузила на них подбородок, приняв вид много повидавшего оракула. — Я тебе любое бухло оплачу, ну же. От коньяка до самого мерзкого самогона, включительно. — Катись к чёрту, моль, — цокнул он языком, но тут же не сдержал короткой усмешки, увидев, как её лицо исказилось в комической гримасе отвращения. — Что, не нравится, когда твоё гордое имя так безжалостно коверкают? — его губы расплылись в едкой, торжествующей ухмылке, пока она скрестила руки на груди, окончательно поняв, что упрямый врач будет стоять на своём до самого конца. — Так или иначе, я тебе и без химического воздействия на лимбическую систему кое-что расскажу, — добавил он, мысленно уже коря себя за ту вербальную лавину, что готова была выплеснуться. Девушка переглянулась с ним и подозвала официанта, пока её собеседник погружался в тяжкие раздумья. Через несколько минут оба заказа оказались на столе. Молли — как бы неженственно это ни звучало — выбрала холодное нефильтрованное пиво, не испытывая ни малейшего стеснения. А Харрис получил именно то, чего ему в действительности хотелось в данный момент. Мужчина не торопился приступать к напитку, пока девушка с наслаждением хлебнула пару глотков, затем, едва облизав губы, расплылась в расслабленной улыбке. Она вопросительно посмотрела на него, а тот лишь тяжело выдохнул, поняв, что держать в себе эту горечь больше нет сил. — Я не могу это классифицировать, — начал он, чувствуя, как к горлу подкатывает ненавистный спазм, но продолжая говорить с нарочитой клинической точностью. — То, что происходит с Сайриссой... вернее, во мне по отношению к ней. За последний месяц произошла полная эмоциональная атрофия. Я диагностирую у себя либо ларингоспазм, либо... соматизированное отвращение. Он произнёс это, глядя куда-то мимо неё, и лишь затем почувствовал, как сердце сжалось в гипертрофированно учащённой систоле, словно пытаясь компенсировать эмоциональную вакуумность побегом. Организм входил в состояние вегетативной гиперактивности на фоне декларируемого аффективного обеднения. Да, он нервничал. До физиологически измеримой степени. — Оу... — её зрачки сузились, а губы на мгновение застыли полуоткрытыми. Этот сдавленный звук был единственным, что она смогла выдавить. Когда в последний раз они говорили настолько открыто..? Кареглазый прикусил губу, слегка, незаметно. — Понимаю, это звучит... неадекватно. Всё было стабильно годами, а теперь... — он замявшись, подбирал слова. — Я не могу идентифицировать этиологию нашего отдаления. Когда я нервничаю... — Джон сделал паузу, чувствуя, как профессионализмы сами просятся на язык, создавая защитный барьер. — В общем, в какой-то момент я осознал возникновение прогрессирующей эмоциональной дистанции. Частота конфликтных взаимодействий возросла, сексуальные контакты утратили способность вызывать позитивные аффекты... я даже перестал испытывать потребность в использовании уменьшительно-ласкательных форм обращения. Он замолк, ощущая, как нарастающая растерянность с тревогой сковывает горло и всё тело. Он не был уверен, не перешёл ли границы дозволенного, правильно ли поступает, изливая это коллеге, пусть и близкой. Она тоже молчала. И смотрела на него с тем самым выражением, которое он пиздец как ненавидел — с жалостью. Не с сочувствием, а именно с жалостью, которая превращала его в слабого, в жалкого, в объект для снисхождения. Он сделал большой, почти жадный глоток клубничного коктейля, пытаясь смыть подкативший к горлу ком. Холодная сладость на мгновение приглушила горечь. Стало легче. Сладко, мягко и по-детски просто. Давно он не позволял себе ничего столь же беззащитного. — Джон, я даже не знаю, что ответить... — её голос прозвучал приглушённо, она хрустела пальцами, сминая их в нервном спазме. Очевидно, она тоже нервничала — психиатр помнил эту её привычку ещё с университетских времён. И отлично понимал, что она чувствует. Но продолжал слушать, застыв в ожидании. — Если всё настолько плохо, зачем вам мучить друг друга? — Молли решила не упоминать и не вспоминать то, что слышала от Сайриссы.«Он мне очень дорог.»
— Я привязан к ней, — слова прозвучали тихо, выдохнуто, наполненные тяжестью вины и пониманием неизбежного. — Я бы хотел что-то исправить, но отчётливо осознаю: это невозможно. Я бы хотел... бросить её... — он резко качнул головой, отсекая грубость. — Нет, не так выразился. Разойтись. Но не могу. Просто... не могу. Рука не поднимется произнести это вслух. Блондинка сделала несколько долгих глотков, почти опустошая стакан, будто ища в пиве недостающей ясности. — Привязанность — это не любовь, — её взгляд скользнул по интерьеру, избегая встречи с его глазами. — Ты остаёшься только потому, что привык. К теплу другого тела. К звучанию её голоса. Ты не хочешь причинять боль — и в этом твоя главная ошибка. Потому что твоё молчание куда мучительнее пары предложений. Если ты действительно желаешь ей добра — подай на развод. Вы же всё равно будете видеться на работе, останетесь коллегами. Так в чём проблема, Джон? Дейви всерьёз задумался, вглядываясь в розовую гладь коктейля. Он ведь правда хочет одиночества? Не хочет детей — уж точно не с ней, — и... в самые тёмные моменты отчаянно жаждет стереть её из памяти. Так почему бы не сделать этот шаг?.. Но одна фраза вызвала у него внутренний протест: «останетесь коллегами». Он, конечно, не станет увольнять её — это было бы низко и по зверски. Но они обречены будут на вежливое отчуждение, на взгляды, встречающиеся и тут же отскакивающие в сторону. Одиночество. Тишина в квартире, которую уже не заполнить ничьим запахом. Работа. Выходные. Работа. Выходные. Работа. Выходные... и всё? Это и есть та свобода, которую он так жаждет? Зацикленный, выцветший круг?...
— Ну так что? — Молли подперла щёку ладонью, её лицо выражало слабую, но уверенность. — Теперь ты согласен со мной? — её взгляд изучал его опущенные, полуприкрытые веки, пытаясь прочесть изменения на его лице. Он ответил не сразу, давясь сладким послевкусием, которое так явно противоречило горечи его мыслей. Отставив пустой бокал, Дейви наконец выдохнул: — Ты... права, — признал он, прикрыв глаза. Слова дались ему с трудом, будто каждый слог царапал горло изнутри. — Я поговорю с Сайриссой. Он произнёс это с наигранной лёгкостью, словно пытаясь убедить в этом прежде всего себя. Всё получится. Он если что обнимет, успокоит. Всё будет... хорошо? Он наконец-то получит то одиночество, о котором бессознательно томился. Почему же оно казалось и кажется таким холодным и безвоздушным? Молли озарила лукавая, радостная улыбка. Она вдруг заморгала с преувеличенной, даже карикатурной невинностью и кокетливо спросила, подбираясь к самой грани раздражающей милоты: — Вот и чудесно! Отвезёшь меня домой? — и похихикала, словно сорвавшаяся с цепи школьница. Джон в мгновение ока закатил глаза, будто на его плечи свалились все тяготы мироздания. Это лишь подстегнуло её веселье — она расхохоталась ещё громче, продолжая хлопать ресницами, пока мужчина в отчаянии потирал переносицу, понимая всю тщетность сопротивления. Слишком уж много откровений прозвучало за этот день, чтобы теперь упираться. Как и обещала, Молли расщедрилась на счёт, а затем направилась к выходу, увлекая за собой измождённого Харриса. Тот брёл следом, сгорбившись и волочив ноги, с видом человека, приговорённого к высшей мере наказания — вечной каторге в обществе этой неугомонной, невыносимой и совершенно неотразимой в своём нахальстве «дамы». Губы Джона дёрнулись, и он фыркнул — коротко, непроизвольно, и от этого звук вышел до смешного беззащитным, контрастируя с его нахмуренным лбом. — Ты меня бесишь, — пробормотал он, но в голосе не было прежней сухости, только усталая покорность. Молли замедлила шаг, обернулась к нему через плечо, и её глаза блеснули озорными искорками. — Я знаю, — парировала она, нарочито медленно подмигнув с видом полнейшего и торжествующего самообладания.***
В утро понедельника врач проснулся до рассвета — в полшестого. Неожиданностью стало то, что Сайрисса спала рядом, не успев улизнуть на работу раньше него. Что ж, даже к лучшему. Все выходные он провёл в мучительных метаниях, не в силах подобрать слова для разговора о разводе. Тело действовало на автомате: ледяной душ, резкая паста на зубах, горький кофе и завтрак на двоих. Скоро готовить придётся только для себя. Глубокий вдох. Смирись. Он уже был одет и теперь ждал. Ждал, не решаясь назвать её мысленно «супругой» — слово застряло в сознании, оставив на языке привкус остывшей золы. Спустя полчаса из спальни донёсся настойчивый звон чужого будильника и приглушённый, недовольный стон. Этого тоже скоро не будет. В этих стенах воцарится та самая, желанная и пугающая, абсолютная тишина. Смирись. Джон не вздрогнул. Спокойно. Будь спокойнее. Всё нормально. Он мысленно убаюкивал себя, как тревожного пациента на приёме. Он устал. Хватит. Так будет лучше. Сайрисса вышла из спальни, ведомая запахом кофе и блинчиков. Джон использовал своё утреннее ожидание с максимальной практичностью. Зелёноглазая с лёгким удивлением окинула накрытый стол, а затем его самого, сидящего в неестественно расслабленной позе. Он поймал её взгляд и внутренне усмехнулся, отметив её взъерошенные волосы и сонное лицо. — Доброе утро, — его голос прозвучал с внезапной отстранённостью... или равнодушием, будто он делал пометку в карте. — Приведи себя в порядок и позавтракай, — добавил он, и в интонации мелькнула слабая искра чего-то, что когда-то было теплее. Она сонно протёрла лицо ладонями и лишь кивнула, ещё не подозревая, что этот завтрак станет для них последним. Джон не хотел омрачать ей утро, но откладывать разговор уже не мог. Возможно, стоило дать ей сегодня отгул, чтобы дать время собрать осколки того мира, который он готов был разбить. Время пролетело незаметно, пока он не услышал её шаги. Светловолосая подошла к столу в полной «боевой» готовности. Волосы были убраны в безупречно гладкий хвост, губы подчёркнуты дерзким красным, лёгкий макияж оттачивал черты. На плечах лежал белый халат, а под ним — элегантное тёмно-зелёное платье, облегающее фигуру и идеально гармонирующее с изумрудом её глаз. Чёрные колготки и лаконичные туфли завершали образ. Она выглядела безупречно. Но врач промолчал. Красиво? Бесспорно. Однако внутри — лишь пустота. Ни капли восхищения, ни позыва сделать комплимент. Ровно ничего. Он лишь сухо кивнул, пожелал приятного аппетита и направился за своей сумкой, чтобы после облачиться в белоснежную мужскую пелерину. За окном сияла та самая погода, обещанная синоптиками, — ирония судьбы, освещающая их утро. Пока он собирался, девушка закончила трапезу и двинулась к выходу, но его рука мягко, без нажима, перехватила её запястье. — Сайрисса, нам нужно поговорить. Сейчас, — он не отпускал её руку. Пальцы чувствовали хрупкость её запястья, тонкие кости под кожей. Да, между ними встала стена из взаимной боли, и его собственная вина давила на плечи. Они уже сто раз всё пережевали с Солусом, а тот разговор с Молли и вовсе поставил точку. Отступать было некуда. Девушка выдохнула, обернулась, накидывая тёплую куртку. — Не забывай, что опаздывать на работу недопустимо, особенно для тебя, Харрис, — её веки с густыми ресницами прикрылись. В тоне не было надменности — лишь усталая попытка отгородиться. Но она осталась. — Я слушаю. Собрав волю в кулак и отпустив её руку, Джон отвёл взгляд в сторону. Его голос прозвучал неуверенно, сбивчиво: — Понимаешь, Крапивка... ты была значимым элементом моей жизни. Именно поэтому не могу дальше симулировать, что у нас всё хорошо, — он увидел, как на её лице промелькнула тень изумления, и нервное напряжение сжало его горло. — Я прилагал усилия для коррекции ситуации, но все попытки оказались тщетны. Я... не способен исполнять роль партнёра, потенциального отца и того человека, которого ты заслуживаешь. — О чём ты, Джон..? — её голос дрогнул, став тише и беззащитнее. Глядя на неё... он не мог понять собственные чувства. Глубокую жалость и что-то чужеродное, что отталкивало. — Это шутка? Ты же знаешь, что я тебя люблю. Ты... почти единственный, кто у меня остался, — её дыхание участилось, грудная клетка вздымалась в ритме нарастающей паники. — Мы оба взрослые люди, Сайрисса. Это не время для шуток, — тихо выдавил Дейви, чувствуя, как в горле застревает тот самый ком. Он же не повторяет паттерн отца, верно? Он не кричит, не оскорбляет... он... не как он? — Наш брак подошёл к концу. Всё имеет свой логический финал. Слёзные железы наполнились влагой, и светловолосая смотрела на него глазами, в которых плескались хрустальные слёзы. Джон молчал, не в силах найти подходящие слова. А она спрятала лицо в ладонях, будто это могло остановить надвигающуюся истерику. Тревога сжала его грудь, и единственным доступным действием стало — притянуть ту к себе в попытке хоть как-то стабилизировать её состояние. — Ты ублюдок..! — выкрикнула супруга, когда попыталась вырваться, но он лишь крепче прижал её, чувствуя, как её тело дрожит от эмоционального всплеска. Её кулаки били его по груди, пока злость не трансформировалась в полное отчаяние. Она сдалась, безвольно обмякнув в его объятиях, и тихие всхлипы стали единственным звуком, нарушающим тишину. — Считай, что у тебя выходной, — пробормотал он, машинально поглаживая её волосы. — Обдумай мои слова, пожалуйста, — несколько секунд его пальцы повторяли этот механический жест, будто он пытался стабилизировать не только её психоэмоциональный фон, но и свой собственный. Потом осторожно отстранился, понимая, что продолжение этого лишь усугубит боль. Тяжело выдохнув, он достал ключи и направился к выходу. Но её голос настиг его у самой двери, пронизанный дрожью: — Почему, Джон?.. Почему?.. — врач не ответил. Решил проигнорировать и вышел, притворив дверь с тихим щелчком. Единственным утешением была погода — ясная, безмятежная, словно в насмешку над его пиздецом. Эмоции, которые он только что пережил, были отвратительны — тяжёлые, липкие, грязные. А ведь если бы он в тот момент просто сглотнул колкие слова, не выпустил их на свободу — ничего бы этого и не было. Она бы не смотрела на него полными слёз глазами, а потом не прятала лицо ладонями, чтобы он не видел, как по её щеке скатывается предательская капля. Это целиком и полностью его вина. От этой мысли становилось тошно. «Плевать», — судорожно подумал он. — «Плевать. Пожалуйста, тело, душа, что угодно, просто не реагируй. Прекрати. Прекрати это сейчас же.» — Харрис зажмурился, пытаясь отсечь накатившую волну жгучего стыда. Глубокий вдох. Медленный выдох. Воздух снова наполнил лёгкие, холодный и неохотный. Ещё один. И ещё. Сердце, выстукивавшее до этого сумасшедшую дробь, начало понемногу сбавлять обороты. Вдох-выдох. Спокойно. Ничего не было. Абсолютно ничего. Теперь всё должно наладиться, да? Так ведь? Теперь жизнь обязана повернуться к нему другой стороной, заиграть новыми, яркими красками, блять...А не было ли это признание ошибкой?
Он тряхнул головой, стараясь отогнать прочь эту навязчивую мысль. Нет. Он не хотел об этом думать. Не сейчас. Не после всего. Он заплатил слишком высокую цену за эту сиюминутную слабость, и теперь всё просто обязано стать хоть чуточку, на самую малость, но лучше. Ну должно же в конце концов? Иначе просто это не имеет смысла. И словно в довершение ко всем сегодняшним «радостям», сегодня ещё и чёртов Санчез припрётся. С какой такой стати? С чего бы вдруг этому холодному, вышколенному человеку в дорогом костюме так внезапно заинтересоваться Лололошкой? Что он там забыл в его палате? Неужели у самого Санчеза есть свои, глубоко запрятанные несведённые счёты с этим странным пациентом? Чем, в конце концов, этот самый №993 так приглянулся ему?.. Находясь в машине, он не знал, о чём думать. Мозг, обычно перегруженный анализом и терминологией, теперь выдавал лишь тягучий, белый шум. Надо будет провести оперативный брифинг с Диего — выяснить, чем вызван его интерес к Дейвисону. У Джона скопился целый комплекс вопросов при полном отсутствии релевантных ответов. Но сейчас оставалось лишь применить когнитивное принятие неизбежного и наконец приехать на работу.***
Проходя по стерильному коридору, врач скользил взглядом мимо мелькающих палат, не фиксируясь на нумерации. Сознание, исчерпав за дорогу все возможные мыслительные конструкции, пребывало в состоянии отключки. Когда он завернул за угол, его зрачки сузились, зафиксировав Молли и Дилана. Брови поползли вверх в немом, но красноречивом вопросе. Создавалось впечатление, что они устроили то ли деструктивный конфликт, то ли жаркий спор. Он уловил обрывки фраз: — Не строй из себя идиота! — её голос сорвался на гипертрофированную тональность, жесты стали резкими и асимметричными, будто она отбивалась от роя пчёл. — Ты тоже должен мне помогать, а не заниматься хуйнёй с Ричардом! — Я? Занимаюсь хуйнёй? Ты... — Дилан не успел завершить реплику, как к ним приблизился главный врач, застыв в позе, излучающей холодное осуждение. Его взгляд был... снова лишённым аффекта. Строгим до металличности. Оба куратора синхронно замолчали, кивнув ему — формальное приветствие, пропитанное осмотическим напряжением. — Что это за несанкционированная активность? — сквозь стиснутые зубы, с минимальной артикуляцией, прошипел Джон. Его текущее состояние и без того находилось в области критических значений, а теперь ещё и эти двое устроили представление. Это провоцировало интенсивную реакцию раздражения. И весьма не по-детски. Они застыли в немом оцепенении, словно впервые столкнулись с этой версией Харриса — не просто раздражённого, а истощённого необходимостью постоянно выполнять регуляторные функции. А он продолжал сверлить их взглядом, в котором читалась не просто досада, а глубинная усталость от перманентного поддержания системного контроля. Брюнет нервно потёр шею, отводя глаза в сторону, а Молли опустила взгляд, будто пытаясь скрыться под тяжестью его безмолвного осуждения. Джон слегка наклонился вперёд, его тень накрыла их, когда он произнёс, мрачнее тучи: — Сегодня ожидается визит Диего Санчеза. Документация приведена в соответствие с протоколом? — он замер, всем существом выражая нетерпение. Дилан лишь молча покачал головой, сохраняя гнетущее молчание. Его напарница проскулила что-то невнятное, что-то «на стадии финализации». Тон понизился, став грубым и насыщенным неприкрытой неприязнью: — Тогда какой именно деятельностью вы здесь занимаетесь? Немедленно приступайте к выполнению обязанностей! Если отчётность не будет готова к 12:50 — все санкции лягут на вашу ответственность. Те ошарашенно переглянулись, но, не смея возразить, поспешно ретировались, оставив его в одиночестве. В их взглядах читалось недоумение — что спровоцировало такую реакцию у обычно сдержанного врача? Почему он сегодня будто заряженный электрошокер? Джон, разумеется, не испытывал желания повышать голос, но эмпирический опыт доказывал: иногда только такое может мобилизовать недисциплинированный персонал. А терпеть их непрофессионализм, особенно в день инспекции Санчеза, он не намерен. Он сжал пальцы, пока раздражение сковывало суставы. Врач не ожидал, что этот утренний разговор с женой вгонит его в такое состояние. Но стоило мысленно реконструировать эти сцены — и периферическая нервная система мгновенно приходила в состояние гипервозбуждения. Ещё немного — и он рискует проявить насилие на первом же, кто попадётся в зоне досягаемости. Кареглазый открыл свой кабинет и вошёл внутрь. Воздух встретил его знакомым коктейлем — смесью старой древесины, пыли с книжных полок и лёгкой горьковатой нотки от кип документов. Пелерину он аккуратно повесил на настенную вешалку, затем опустился в кресло за столом и откинулся на спинку, закрыв глаза. Какую информацию о случае №993 он может предоставить Санчезу? Тому потребуются конкретные, структурированные данные. Безусловно, Джон не испытывает иррационального страха перед ним, но дополнительных угроз в свой адрес он бы не хотел. Проблемный Диего. Чёрт бы его побрал. Раздражает. Спустя мгновение Дейви актуализировал в памяти ключевой момент: фармакологическое вмешательство. Для исправления пациента, вероятнее всего, потребуются антипсихотики. Джон мысленно перечислил симптомы: визуальные и слуховые?.. Галлюцинации — глаза, голоса; бессонница, вызванная кошмарами и неправильно выбранными медикаментами; и... что ещё? Больше он не располагал релевантными данными. Неудовлетворительно. Иначе говоря — хуёво. Поднявшись с места, Джон подошёл к окну и рывком распахнул его, впуская в кабинет поток холодного, освежающего воздуха. В этот момент в дверь раздался сдержанный стук. Мысленно он уже вынес вердикт незваному гостю, но вынужден был обернуться, чтобы увидеть, кто прервал его уединение. В проёме стоял Ричард — в зелёном гольфе, поверх которого был накинут белый халат, уже ставший униформой для всего персонала. Его смуглая кожа создавала резкий контраст с тёмными волосами и глубокими, почти абсорбирующими свет глазами. Джон определённо не ожидал его визит. Тот переступил порог с осторожной медлительностью. — Здравствуйте... я насчёт пациента №993, — он отвел взгляд в сторону, пальцы непроизвольно сжали его собственное плечо, и наступила пауза. Харрис, всё ещё опираясь на подоконник, ждал продолжения. — Я вёл наблюдение за его палатой на протяжении выходных, зафиксировал аномалию — когда просыпается ночью он... прижимает ладони к ушам. Создаётся впечатление, что он пытается блокировать акустические раздражители, — Ричард выдохнул, словно сбрасывая с себя груз этой информации. — Возможно, это незначительный факт, но я счёл необходимым проинформировать вас. Джон приподнял брови в лёгком, почти незаметном удивлении. Теперь он мог с уверенностью выделить три ключевые проблемы: псевдооптические образы в форме глаз, псевдо-галлюны — голоса, и интрасомнические нарушения, вызванные кошмарными эпизодами. Но картину всё равно нельзя было считать полной — словно в диагностическом пазле не хватало последнего элемента. — Больше ничего не заметил? — с неподдельным интересом уточнил Дейви, мысленно отмечая, что коллега явился не с пустыми руками, а с конкретными наблюдениями. — Нет, ничего существенного, — кратко отрезал тот, но затем, будто спохватившись, добавил: — Разве что могу сообщить о стабилизации состояния пациентов с первого этажа — большинство уже готовы к выписке, хотя... — он пробурчал это почти себе под нос, а потом внезапно оживился, словно активировав ассоциативную цепь. — Есть ещё инфа по №993: в течение выходных у пациента наблюдалась практически тотальная инсомния. Как и у меня, кстати, но не суть. Каждую ночь многочисленные пробуждения, а совокупная продолжительность сна не превышала тридцати-сорока минут. — Блять, — Джон раздражённо потёр пальцами переносицу, мысленно анализируя полученную информацию. Лололошке сейчас категорически нежелательно прописывать какие-либо препараты, даже безобидное снотворное. Организм пациента ещё не полностью восстановился после предыдущей медикаментозной терапии. Да и нет гарантии, что новое средство не вызовет аллергическую реакцию или вообще окажется неэффективным. Необходимо изучить старые отчёты — что именно вводили Дейвисону на протяжении всего курса лечения. Неужели протокол ограничивался банальным сертралином?.. — Благодарю, Ричард. Свободен. Тот кивнул, заметив, что главный врач пребывает явно не в духе, и постарался ретироваться как можно скорее. Присутствовать рядом с раздражённым Джоном не хотелось — под горячую руку попасть было проще простого. Достав из кожаной сумки ноутбук, Харрис запустил браузер и перешёл во внутреннюю базу данных клиники. Его взгляд сразу выхватил из списка имя шатена — самого проблемного пациента на данный момент. Хотя, если быть точным, большинство обитателей третьего этажа регулярно демонстрировали клинически сложное поведение. На старой фотографии в медицинской карте Уильям выглядел совершенно иначе — более оживлённым, несмотря на официальность снимка. Лишь характерный шрам на скуле оставался неизменным идентификатором. Выполнив все необходимые действия для доступа к истории болезни, он обомлел. Сверяя текущие данные с архивными, он увидел... невероятный блядский ад. Джон никогда в жизни не сталкивался с таким количеством ошибочных диагнозов. Первый месяц. Предположительный диагноз: Рекуррентное депрессивное расстройство. Тяжёлая эпизодическая депрессия. Жалобы: апатия, нарушение сна, нежелание общаться, слёзы без причины, агрессия. Назначено лечение: Сертралин 50 мг/сут утром. Мелатонин 3 мг на ночь. Реакция: умеренное снижение тревоги. Галлюцинаций не замечено (отрицает). Третий месяц. Коррекция диагноза: Депрессивное расстройство с тревожной компонентой. Жалобы: бессонница усилилась, ночные панические приступы. Назначено лечение: Сертралин до 100 мг/сут. Гидроксизин 25 мг по требованию для снятия паники. Реакция: тревога колеблется, сны тяжёлые. Появились намёки на «чьи-то взгляды». Шестой месяц. Рабочий диагноз: ПТСР (под вопросом). Основание: ночные кошмары, учащённые вздрагивания, чувство преследования. Назначено лечение: Сертралин 150 мг/сут. Кветиапин 25 мг на ночь (минимальная доза, «для сна»). Реакция: сон улучшился кратковременно. «Глаза» в углах усилились, сказал, что «они смотрят». Десятый месяц. Коррекция диагноза: Генерализованное тревожное расстройство. Жалобы: постоянное напряжение, чувство слежки, избегание общения. Назначено лечение: Сертралин сохранён. Кветиапин до 50 мг на ночь. Пропранолол 10 мг × 2/сут. Реакция: эмоциональное «онемение». Галлюцинации не обсуждены. Первый год. Диагноз (очередная корректировка): Пограничное расстройство личности (ПРЛ) — под вопросом. Основание: выраженная привязанность к отдельным лицам, нестабильная самооценка, всплески эмоций. Назначено лечение: Сертралин 150 мг/сут продолжен. Кветиапин до 100 мг/сут дробно. Терапия рекомендована, но не проводилась. Реакция: притупление аффекта, отчуждение. Говорит «лица вокруг размыты». Субъективные жалобы на деперсонализацию. То, что он прочитал, было лишь верхушкой айсберга. Даже беглый анализ первого года наблюдений позволил осознать масштаб ятрогенной катастрофы. Лололошка вряд ли изначально демонстрировал признаки психотического расстройства — скорее, нечто подтолкнуло его к этому состоянию. И этим «нечтом» стала агрессивная фармакотерапия, которую назначали с нарушением всех протоколов. Джону следовало сразу провести проверку электронной базы, вместо того чтобы тратить неделю на сбор информации окольными путями. Хотя он и получил ценную информацию о его личности, история болезни оказалась куда более красноречивой. Когда его взгляд упал на запись за первый месяц — «слёзы без причины» в графе жалоб, — диафрагма сжалась от острого, почти физического сопротивления. «Нежелание общаться». И в этот момент Джона накрыло волной жалости. Не просто сочувствия, — как у психиатра, — а глубокого, человеческого сожаления. Он редко допускал такие уязвимые эмоции, но тут будто сработал триггер. Там были и другие отметки — что-то о неразборчивых лицах, — но вдаваться в детали не хотелось. Он и так всё понял. Лучше уточнит детали напрямую с Ло. Перенеся взгляд на запись за год и пять месяцев, он ощутил, как по позвоночнику пробежала криогенная волна. Именно тогда пациента перевели на третье отделение. Сначала первое, потом второе, и наконец — отделение резистентных расстройств. Парень прогрессивно погружался в психотический статус. И виной тому была отнюдь не его психика. Злило. До тошноты, до дрожи в пальцах. Если бы он появился в этой больнице раньше, Лололошка, возможно, до сих пор видел бы мир не через искажённую призму психоза, а таким, каков он есть — с его красками и формами, а не кошмарами. Джон с силой выдохнул, смиряясь с горькой правдой: прошлое не переписать. В голове проносились обрывки мыслей — о системной халатности, о преступном легкомыслии, о сломанной жизни. Он отвёл взгляд к окну. За стеклом темнели остроконечные ели, а низкое осеннее солнце, пробиваясь сквозь влажную дымку, заливало их ветви привычным золотом. Возможно, стоило поднять и другие дела — проверить, не была ли эта чудовищная ошибка единичной. Это было просто бегство — попытка укрыться от гнетущих мыслей, что теснились в сознании. Выводит. С каждым разом всё сильнее.***
Время текло быстрее, чем предполагалось. Сеанс с Дейвисоном должен был начаться через считанные минуты. Выйдя из кабинета, Джон потянулся, ощущая, как мышцы спины ноют от долгого статичного напряжения над документами. Мимо него сновали сотрудники, их усталые кивки были в знак приветствия. Понедельник входил в свою полную силу, выжимая последние соки. У палаты №993 его уже поджидала Молли. Её присутствие вызвало у Джона простое недоумение, быстро сменившееся напряжением. Она жестом подозвала его ближе, и по сжатым губам и скованным плечам было ясно — дело пахнет новыми осложнениями. — Тут такая ситуация... — протянула она, тщательно подбирая слова, и эта нарочитая осторожность мгновенно насторожила Джона. Опять проблемы. Сука, как же он устал от этого перманентного кризисного режима. — Я не стала будить Ло. Он за эти выходные стал очень нервным и раздражительным — по словам Дилана. К тому же, спал катастрофически мало. Думаю, Ричард тебе уже докладывал. — Докладывал, в том-то и дело, — глаза Джона закатились к потолку, а голова откинулась назад, прикрывая веки. — За что мне всё это? — простонал он, чувствуя, как последние остатки самообладания начинают таять. — И ещё кое-что... — она показала ему фотку на телефоне. Синеглазый пациент во сне сбросил одеяло, и стало видно, что на нём лишь майка и шорты — видимо, то, что Солус приобрёл ему для сна. Но первое, что бросилось в глаза, было вовсе не это. Шрамы. Их было множество. Джон помнил те, что видел на пальцах. Но чтобы везде? На руках, ногах... буквально всё тело было испещрено шрамами. Он напрягся, ощущая, как мурашки покрывают спину. — ...У меня нет слов, просто нет, — врач выдавил это из себя, уже не в силах сдерживать нарастающее отчаяние. Что ещё должен принести этот проклятый день? Сайрисса, Санчез, Лололошка, Дилан и Молли. Будто все они сговорились испытать его на прочность. Скоро у него начнётся дефицит реакций на происходящее — нервная система просто откажется обрабатывать новые удары. — Зачем ты мне это показала? — его голос прозвучал приглушённо, лишённый каких-либо интонаций, словно выдохнутый в пустоту. — Я тебе всегда какой-то трэш показываю, — подмигнула девушка, но в её глазах не было и тени улыбки. Шутка плоская, ситуация мрачная. Затем её голос осел, стал плотнее и тяжелее: — Как думаешь, откуда у него столько... этого? — Не знаю и знать не хочу, — заворчал психиатр, уже чувствуя, как волна раздражения подкатывает к самому горлу, грозя вылиться в слова, о которых потом придётся жалеть. Он коротко, почти кивком, попрощался с блондинкой, стараясь не встречаться с ней взглядом, и резким движением провёл картой через считыватель. Пронзительный писк давно стал привычным — частью больничной рутины, которая сегодня казалась особенно удушающей. Джон ступал бесшумно, скользя по полу. Его взгляд упал на спящего пациента, и он замер в нерешительности, ощущая тяжесть только что увиденного. Будить его сейчас казалось... жестоким, зная ту хроническую боль, что буквально врезалась в его кожу. Но протокол есть протокол — нужно было оценить состояние. Он мягко коснулся плеча юноши. Лололошка мгновенно вскочил, приняв оборонительную позу, и уставился на Джона расширенными зрачками. Пальцы его вцепились в простыню так, что костяшки побелели от напряжения. Затем последовал прерывистый выдох, и он принялся лихорадочно сканировать лицо врача, словно сверяя его с реальностью. Синие глаза метались, выхватывая скулы, линию рта, изгиб бровей. Наконец, его взгляд опустился на собственные руки, будто проверяя, всё ли на месте. Джон промолчал о шрамах — их паутина была слишком обширной. Спрашивать об их генезисе сейчас было бы не только бесполезно, но и опасно — это могло быть либо стёрто психозом, либо похоронено под пластами непереносимой боли. — Доброе утро. Как ты себя чувствуешь? — Джон присел на край кровати, сокращая дистанцию, но не вторгаясь в личное пространство. Дейвисон дрожал мелкой дрожью, его глаза были стеклянными, наполненными немым, животным ужасом. Откуда столько первичного страха?.. Страшно было представить, какие именно демоны терзали его по ночам. Шатен молчал сжавшись. Возможно, всё вернулось к исходной точке — к тому состоянию до их первых сеансов. — Лололошка, если ты скажешь, как себя чувствуешь, тебя никто не будет наказывать. Ты в безопасности. — Отвратительно, — выдохнул тот, и это прозвучало не как жалоба, а как констатация разрушения. Но делать нечего. Если бы Джон ещё знал, что происходило в эти выходные, помимо документально зафиксированной бессонницы... — Единственное, что захотелось за выходные, так это сдохнуть, — кареглазый пропустил эти слова мимо ушей. Они уже касались этой темы. Но один сеанс — тем более обычная беседа — не мог нейтрализовать хроническую суицидальность. — Я... даже есть не мог, тошнило от одного вида еды. Врач сделал мысленную пометку. Анорексия и гастрономическая аверсия идеально вписывались в картину побочных эффектов. Что ж... придётся инициировать диалог, как ни болезненно это было для пациента. Хоть Джон и испытывал острую эмпатию к Лололошке, нынешние задачи требовали решения. — Учитывая твою худощавость, регулярные приёмы пищи необходимы, — взор невольно фиксировал выступающие ключицы и лучезапястные суставы. Худоба была симптоматичной, но куда тревожнее выглядели шрамы — причудливые гипопигментированные полосы, некоторые были странно-кривые. Если бы Джон специализировался на дерматологии, он бы составил подробное описание. Но сейчас фокус был не на этом. — Ты сейчас не против поесть? Уильям потупил взгляд, его пальцы бессознательно дотронулись до шрама на запястье. — Уснуть я в любом случае не смогу, так что да... — прозвучало приглушённо. Джон заметил, что синяки под глазами пациента стали ещё темнее, гуще, приобретя цвет угля. Он разочарованно выдохнул, но поднялся, понимая: сейчас его инструменты ограничены словесным взаимодействием. Только диалогом. — Оденься, я подожду тебя, — Ло лениво потянулся равнодушно окинув врача пустым взглядом, и поднялся, босыми ступнями зашлёпав по холодному линолеуму в сторону душевой. Стоя около центра пустынной палаты, Джон застыл в странном оцепенении. Его зрачки метались по голым стенам, по окнам с решёткой, отбрасывающей на пол клетчатый узор. Что бы он делал на месте этого юноши, оставшись здесь на бесчисленные, неотличимые один от другого дни? Сидел бы на краю этой же кровати, наблюдая, как солнечный зайчик медленно ползёт по шершавой штукатурке от рассвета до заката. Сутками. Неделями. Месяцами. В конце концов — годами. Он и сам бы, он это чувствовал костями, неизбежно начал бы движение к суициду. Медленно. Долго. Стал бы таким же — с потухшим, устремлённым в никуда взглядом и руками, чья мышечная память сохранила бы только форму холодного подоконника. А синеглазый... он просто смирился. Избрал свою, пассивную форму сопротивления — думать о смерти и при этом... существовать. Не жить, а именно существовать. Выработал ли он толерантность к боли? Джон вспомнил отрывочные записи в деле о прошлых медсёстрах, их жалобы на «внезапные приступы агрессии», и его пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Мало того, что парень оставался наедине с самим собой в дурке, так его ещё и физически ломали те, кто должен был помогать. И вдобавок ко всему, он забыл всё, что было до больницы.«Почему на моих руках было столько крови?..»
Действительно проклятый день.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!