Вернутся к фанфику
Рацио. Кривая, рассекающая пространство.
29 июня 2025, 18:36«Обещай, что наше вместе навсегда пройдёт
И клянись: ни в горести, ни в радости
Не быть со мной, пока нас не сведёт
В один функциональный ряд» — «Клятвы», pyrokinesis
Ухмылка превращается в защитный оскал — на сердце скребёт, а что-то на самом краю сознания твердит: «стоит уйти». Закончить. Вещество, больше похожее на алкоголь и пузырящиеся шарики газировки, гонит по телу кровь и шепчет остаться. Потому что Авантюрина заводит. Заводят ледяные глаза, мозоль от пера на большом пальце, царапины от книг на подушечках — по ним хочется провести языком, слизать каплю крови, увидеть поднятую в недоумении бровь. Заводит этот тон: «да-я-не-впечатлен», от него пробирает что-то до позвоночника, до желания провести ногтями по шее, отвлечь себя от этого сладкого гипноза. Хочется наброситься на Рацио, одновременно в нескольких смыслах, но тело упрямо продолжает выжидать, упиваться этим отвратительной лекционной речью, смысл которой был потерян ещё на первом глотке. Кто вообще беседует о таком в баре? Впрочем, это тоже возбуждает. — ... Однако, что может сказать картежник по такой теме, — Рацио наконец-то заканчивает свой поток терминов и слов — от алкоголя его явно заносит совсем не в ту сторону, на которую хотел завести его Авантюрин. Впрочем, быть может... — Зато я намного лучше в других сферах, — рука в перчатке почти незаметно, хитро подбирается к плечу, ведёт пальцами по открытым мускулам, заставляя их напрячься под шершавой, почему-то обжигающей тканью, — что вы думаете, Доктор? Внутри уже все тянет — и начинает ещё больше, только лишь он замечает эту искру, отзвук азарта и желания в глазах напротив. Он её знал, он ей упитывался, он наслаждался каждой секундой, которая даёт ему возможность разжигать её. Собой. Последний глоток смазывает остальные воспоминания: неоновые полосы вместо вывесок, кружащийся вокруг Золотой Миг, дверь чьего-то номера за спиной. Рацио его кусает — он любит это делать, поддевая нежную кожу ключиц и бедер, оставляя знаки. От этого по телу разливается ненависть вперемешку с наслаждением, хочется одновременно содрать с себя метки принадлежности и любоваться ими, как призом. Как чем-то, подтверждающим это дурацкое взаимное притяжение. Из горла вырывается хрип, когда спина ударяется о кровать, а покрасневшее, но все ещё такое невыразительное лицо Рацио оказывается близко, слишком близко, слизывая привкус чего-то невозможно сладкого с губ, прижимая ближе, отдавая тепло. Авантюрин стонет прямо в чужой рот, обхватывая шею, будто стараясь слиться, отдаться настолько, чтобы забыть. Чтобы перестать грезить. В какой-то момент Авантюрин чувствует, что одежды уже нет ни на одном из них, и это открытие ему нравится. Он ведёт по спине, царапает ногтями мышцы, оставляя следы в отместку. Чувствует, как его бедра сжимают в ответ, после немного отталкивая, чтобы достать бесцветную смазку из-под сбившихся одеял — значит, комната всё-таки принадлежит Рацио, Авантюрин назло ему купил ярко-розовую, с каким-то невообразимым вкусом и действием. Лишь бы только увидеть снова сморщенный нос и искривлённый в усмешке уголок рта. Небрежно смазанные пальцы холодят кожу, проникают внутрь, нестерпимо сжигая остатки сознания. Терпения, как всегда, не хватает, и он цепляется, умоляя сейчас, умоляя без промедления, умоляя не щадить. Быть честным. И Рацио даёт ему это, вставляя сразу глубоко, покрывая кожу яркими пятнами, сжимая бока до синяков и вколачиваясь в тело. Мысли спутаны, дыхание, смешанное с чужим, отдает бешенством города и градусом коктейлей. Именно так было правильно. Именно так нравилось им обоим Выстанывая чужое имя, хватаясь в изнеможении за плечи, чувствуя распирающее, невозможное удовольствие, Авантюрин чувствует то приятное, восхитительное сплетение боли и удовлетворения. Член скользит в нем, почти обжигая, сменяя темп и проникая так глубоко, как хочется. Как надо. И приходится биться в слезах, вдыхать судорожно воздух от этого чувства, хватать чужие губы, чтобы не кричать слишком громко, слишком вызывающе. Кончая под Рацио, под его прикосновениями, под его силой — он чувствует, будто счастлив. Однако Доктор слишком умный, слишком... Слишком. Изливаясь внутрь, смотря в слезящиеся глаза, отмеченные самой судьбой своими пугающим красками — он понял. Именно в тот момент, когда Авантюрин собирает вещи, стараясь заполнить комнату своей бессмысленной, полубредовой от пережитого удовольствия болтовней, он подает голос: — Ты же... Это всё — для удовлетворения твоих мазохистических наклонностей? — слова залетают в спину, заставляя замереть от испуга. — Док, ты мне нравишься... — мягко начинает Авантюрин. И это правда. Их встречи продолжались уже некоторое время, они иногда выпивали вместе, обменивались колкостями и занимались сексом до обморочного состояния — то, что было приятно, то, что помогало. — Одно другому не мешает. Слова, желающие возразить, объяснить, колют в горле, пушатся где-то в лёгких, не давая дышать. Но понимает — невозможно донести то, что он чувствует, слов таких не находится, не даются предложения. Рацио не сможет осознать — какого не уметь отпускать себя, не уметь прятать взгляда побитой собаки, рыдая после сессий с Яшмой, хотеть почувствовать чужую ярость и ненависть на вкус, желать силы и грязи, которую можно было бы превратить во что-то другое. Как может тянуть на разное одновременно, как может где-то глубоко-глубоко внутри свербить от необходимости ощутить. В его пропитанном рационализмом словаре, в формулах и просчитанных вероятностях нет слова «сломанный». Поэтому, может быть, судьба не благосклонна к ним, как и не была благосклонна к Авантюрину. Может, он старался недостаточно, чтобы скрыть свою истинную натуру, недостоин того жалкого системного часа, в который Рацио посвящает ему всего себя. Он не может быть нормальным, не может просто дарить и получать любовь, и вот этот выжидающий, внимательный взгляд медовых глаз — его наказание. — Не мешает, — эхом отзывается Авантюрин. Для чего нужны слова, если сказать ими нечего? Рацио подаёт ему одежду, небрежным движением поправляет пряди сбившихся светлых волос. Смотрит в глаза пристально, будто стараясь разглядеть что-то ещё. Что-то — что не находит. — Я не хочу быть лезвием, — просто говорит он. В его голосе нет осуждения или ненависти, в нём только просьба. Искренняя, спокойная. Это режет по старым ранам тем зазубренным ножом, который он не хотел бы ощущать. — Я не могу... — он ломается на середине фразы, но, кажется, продолжать и не надо. Он по-другому не может. И Яшма с их регулярными встречами, и захватившая с головой одержимость Сандеем, и безопасный, знакомый до кончиков пальцев Док, и многие другие — всё это лишь звенья одной цепи, которая стягивает его горло до сих пор. Рацио целует его, и прикосновение это ощущается ледяным покалыванием обморожения. Перед самым закрытием двери, когда Авантюрин уже готов снова войти в тот привычный мир, отгородиться от противников за непрекращающимся игровым столом рубашками карт и вечной улыбкой, куда-то между лопаток прилетает: — Приходи как-нибудь, — и Авантюрин понимает, что это тоже просьба. — Я постараюсь, Док, — салютует он, даже не оборачиваясь, насильно добавляя в голос бравады. Пока хлопком не отделяется один мир от другого — и дрожащие пальцы отправляются в карман. Сколько у него осталось мгновений искренности для следующей недели?Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!