Часть 1

Часы, подвешанные на крючок над кухонным столом Джиена уже давно показывали заполночь, а если быть точнее, то пол второго ночи, но это его не остановило. Палец уже набрал знакомый номер, будто действуя на автономном режиме. — Ёнбэ, это пиздец. Голос парня сорвался в шёпот, будто стены его крохотной квартиры умели подслушивать. На кухонном столе, под тусклым светом одинокой дизайнерской лампы, которую он ждал несколько недель из мастерской, лежало всё, что он только что вытряхнул из сумки в порыве паники: пустой пузырёк из под снотворного, ключи с царапинами от множества попыток попасть в замочную скважину впотьмах, пара потрёпанных записных книжек, мелочь, высыпавшаяся из кармана, презервативы в яркой упаковке, слава богу, они ему не понадобились, и... часы Patek Philippe и толстая пачка денег. Телефон, выставленный на громкую связь, жужжал на столе, Джиен не мог удержать его в руках. Его пальцы тряслись так, будто он только что вытащил их из ледяной воды. — Я украл деньги, — прошептал он, и голос его предательски задрожал, будто стекло, готовое треснуть от малейшего нажатия. На другом конце провода раздалось невнятное бормотание, затем глухой удар, похоже, Ёнбэ уронил что-то тяжёлое, потом кашель, зевок и наконец осмысленный звук: — Чего? И ведь он даже не удивился. Голос Ёнбэ звучал так, будто Джиен только что сообщил ему прогноз погоды, а не признался в преступлении. Может, он просто не проснулся ещё? Или Джиен за последние годы настолько часто звонил ему с какими-то сюрреалистичными историями, что даже кража денег у клиента не казалась чем-то из ряда вон? — Я... Это... Фак... — Джиен схватился за голову, пальцы с силой впились в каштановые волосы, как будто пытался выдрать их вместе с воспоминаниями, которые недавали покоя. — Меня пригласили на встречу... чтобы, ну... переводить... А потом там этот... толстый... Он... И я... В общем, вот. Понимаешь? Тишина. Ёнбэ ничего не понимал. Как объяснить человеку то, что сам едва осознаешь? Джиен уставился на деньги. Банковская лента сжала их так же плотно, как сейчас его собственное горло сжимала паника. — Ты где их взял? — наконец спросил Ёнбэ, и в его голосе впервые появилась тревога. Джиен закрыл глаза. — В том-то и дело... — он сделал паузу, переводя взгляд с денег на телефон и обратно, — Что они как бы... сами ко мне пришли. Ну, то есть... технически их дали. Но не совсем. Ещё более долгая пауза. — Охренеть, — наконец выдавил Ёнбэ. И Джиен понял, что теперь это уже не только его пиздец. Теперь они в этом оба. Где-то за окном завыла сирена, Квон вздрогнул, будто её ледяной вой проник прямо под кожу. Сердце колотилось так яростно, что он машинально прижал ладонь к груди, казалось, ещё немного, и оно разорвёт рёбра. Всего два часа назад оно билось ровно. Всего два часа назад он был просто Квон Джиен, двадцатипятилетний фрилансер-переводчик, который тщательно гладил единственную приличную рубашку, поправлял в зеркале галстук, подарок Ёнбэ на прошлый день рождения, и повторял термины: — Asset diversification... Marginal profit... Фак, язык заплетается... Он знал эти слова на пяти языках. Но, как выяснилось, «нет» на языке толстого господина Пак Хэсу не значило ровным счётом ничего. — Ты уже собираешься уходить? Голос Пака прозвучал слишком сладко, что никак не соответствовало его внешнему виду. Его пальцы, толстые, украшенные золотыми кольцами, скользнули по запястью Джиена, а затем сжали. Нежно, но так, чтобы нельзя было вырваться. — Моя часть работы закончена, господин Пак. Джиен не ел весь вечер. Профессиональный этикет: переводчик не должен отвлекаться на еду, пока клиенты обсуждают сделки. Теперь же он готов был продать душу за тарелку ттокпокки. — Не спеши, — Пак улыбнулся, и его, и без того узкие глаза сузились еще больше, как у кота, прижавшего лапой мышку, — Надо же отметить подписание договора. «Отметить». Джиен понял это сразу: никого другого для «отмечания» Пак не позовёт, учитывая, что его компаньоны удалились несколько минут назад. Прежде чем он успел ответить, толстые пальцы дёрнули его за рукав почти по-хозяйски. Джиен не удержал равновесие и плюхнулся на диван. — Ещё бутылку Шардоне и два бокала! — Пак махнул официанту, даже не глядя на Джиена, — Я угощаю В мире было всего две вещи, которые Джиен любил безусловно: 1. Есть. 2. Есть на халяву. Особенно в дорогом ресторане, за счёт богатого хмыря, который готов оплатить что угодно, лишь бы парень в конце вечера прыгнул к нему в постель. Через несколько долгих минут перед Джиеном поставили стейк из мраморной говядины, сочный, с розовой сердцевиной, пахнущий дымом и тимьяном. Он знал, что Пак начнёт приставать, как только они останутся наедине. Знал, что тот будет потный, тяжело дышащий, с глазами, ползущими по его шее, воротнику, запястьям... Но пока перед ним была эта тарелка, его мало что волновало. Даже на вопросы Пака он отвечал рассеянно, с ленивой отмашкой, будто отгонял назойливую муху. — Ты так мило краснеешь, когда ешь, — пробормотал Пак и не спрашивая налил вина прямо в бокал Джиена. Наверное, думал, что это романтично. «Господи, дай мне сил дожить до десерта», — мысленно взмолился переводчик. — Ну, здесь просто жарко... — Джиен сглотнул, и кусок мяса проскользил по горлу, словно наждачная бумага. Мужик улыбнулся, как будто Квон сказал что то смешное. И его улыбка была как подгнивший фрукт, слишком мягкая, слишком сладкая. Он наклонился так близко, что можно было почувствовать его запах: смесь сигар, одеколона и пота... Неудивительно, ведь его живот, зажатый в дорогих брюках как колбаса в упаковке, весь вечер вёл тихую войну с ремнём. К этому моменту ремень капитулировал, и теперь пуговица на брюках напоминала спасателя, который вот-вот отпустит последнюю жертву тонущего корабля. — А что если я предложу тебе остаться на всю ночь? — голос Пака тек, как патока, а его ладонь, влажная и настырная, как августовская мошкара, опустилась на колено переводчика. Джиен закашлялся, чувствуя, как его сердце начинает бешено колотиться, будто маленькая птица, бьющаяся о прутья клетки. — Я не думаю, что это хорошая идея, — произнес он, но слова потерялись где-то между последним кусочком стейка и внезапно пересохшим горлом. Он хотел встать, уйти, закричать, упасть в обморок, что угодно, лишь бы не чувствовать это липкое дыхание на своей коже, но Пак, словно предугадав его порыв, вытащил из сумки толстую пачку купюр и шлепнул ее на стол с таким видом, будто только что поставил мат в шахматной партии. — Здесь двадцать четыре часа твоей работы, — прошептал он, и в его глазах вспыхнул тот самый огонек, который бывает у мальчишек, отрывающих крылья бабочкам. Джиен почувствовал, как его пальцы сами потянулись к деньгам: «триста в час, двадцать четыре часа, святые угодники, да это же...» Его мозг, привыкший моментально переводить любые величины, выдал расчет быстрее, чем он успел осознать предательство собственного тела. В тот момент, когда цифра в «семь тысяч долларов» всплыла перед его глазами, он уже проиграл, и оба они это знали. Настоящие деньги, пахнущие типографской краской, осязаемые, с микроскопическими ворсинками бумаги по краям, лежали между ними. Пак наблюдал за ним с тем же выражением, с каким его дед, наверное, смотрел на рыбок в пруду. Он знал, что победил. В конце концов, разве не так устроен мир? Деньги всегда открывали двери, покупали молчание, стирали границы между реальным и нереальным. И сейчас они лежали на столе, сверкая водяными знаками, как самое откровенное предложение, какое только можно сделать без слов. В этой жизни все продавалось и покупалось, даже страх, даже отвращение, даже крохи самоуважения, которые Джиен так тщательно собирал по крупицам все эти годы. Квон вдруг осознал, что уже три минуты не дышит. Воздух с шумом рванулся в легкие, обжигая органы. Его пальцы дрожали, но он все же поднял глаза и встретился взглядом с Паком впервые за весь вечер. «Ну что, милый?» — будто говорили эти маленькие, до ужаса непривлекательные глаза. — «Ты ведь уже посчитал, не так ли?» — Я тебе не нравлюсь? Или ты боишься? — Пак произнёс это с театральным недоумением, будто столкнулся с редчайшим феноменом: человеком, способным сопротивляться его обаянию, — Я же не кусаюсь. Ну... если сам не попросишь... Джиен заставил свои губы изобразить нечто среднее между улыбкой и гримасой человека, случайно лизнувшего батарейку. — Вы мне... безусловно симпатичны. — Солгал он, чувствуя, как язык становится ватным от этой лжи. Его пальцы, предательски дрожа, потянулись к деньгам, но Пак накрыл его руку своей ладонью, жирной и влажной, как кусок бекона, оставленный на солнце. — Не спеши, мальчик, — Прошептал он, убирая купюры в портфель из кожи аллигатора, который явно умер в муках, предчувствуя, для чего будет использована его шкура, — Получишь это после нашей ночи.