Однажды на ранчо

Солнце на ранчо Джексона палило так, будто пыталось выжечь последние капли приличия из любого, кто осмеливался выйти на улицу. Джебом, стоя у забора, лениво пожёвывал сухую травинку, пытаясь убедить себя, что он вообще-то работает. Но мысли — чертовски коварная штука. Перед ним окно. Внутри Джексон. И, господи прости, лучше бы он всего этого не видел. Джексон стоял в центре комнаты, освещённый солнечным пятном, словно сцена была выстроена специально для него. На голове — ковбойская шляпа, гордая и слегка сдвинутая набок, будто самонадеянно подмигивала: «Я знаю, ты смотришь». На Джексоне не было рубашки. И не было, собственно, ничего выше талии, кроме загара и сияющей самоуверенности. Зато на бёдрах — юбка. Пышная, воздушная, даже издалека видно, что шуршащая. И ещё одна с оборками. Джексон их чередовал, вертелся перед старым зеркалом, поднимая руки, как будто дирижировал балом, где он — единственный гость. Джебом сглотнул. Не потому что в горле пересохло от жары (хотя и это тоже), а потому что от одного этого зрелища хотелось... Много чего, в основном неприличного. Работа, лошади, починка забора — всё вылетело из головы, как только юбка Джексона взметнулась в очередном вихре, открыв бедро, которое, по мнению Джебома, вообще не имело права быть настолько идеальным. Он провёл ладонью по щеке — не помогло. Шляпа запекалась на макушке, пот стекал по виску, а джинсовая куртка, небрежно накинутая на голое тело, уже казалась самым глупым решением за день. — Да чтоб тебя, Ван, — пробормотал он себе под нос. Джексон, как по команде, в этот момент заглянул в окно и улыбнулся. Медленно, лениво, будто знал, что натворил. Потом поправил шляпу и приподнял край юбки. Просто. Чтобы проветрить. Джебом закрыл глаза. Он не хотел больше думать об этом. Хотел... Нет, он хотел именно этого. Трава во рту горчила, но он не мог отпустить, не мог оторвать взгляд. И уж точно не мог думать о работе.