Дочери Последнего Парада

Бэмбэм ненавидел пыль чужих сапог на пороге своего заведения. Его бордель «Последний парад» был не просто пристанищем для усталых и разгорячённых ковбоев. Это был оазис. Своеобразный, если смотреть, среди чего он находился. С кружевными занавесками, с добрыми девочками в шёлке и с красной помадой, и с договором — никто никого не принуждает. — Здесь не место для грязи, — часто повторял Бэмбэм, распыляя духи, которые стоили дороже, чем месячная зарплата любого местного фермера. И вот однажды так случилось, что в его маленький рай явились они. Четверо на лошадях. С лицами, в которых не было ничего, кроме желания наживы. За ними был фургон. В фургоне — товар. — Бери. Или будет плохо, — сказал самый главный. Гнида с голосом, как у трещащей двери. Бэмбэм холодно смотрел на них, как почти никогда не смотрел ни на кого. Но в руках у него пусто, как и у клиентов. Оружие у входа сдаётся, это закон «Последнего парада», а его кольт остался в кабинете. Шериф в отъезде. Джексон — хрен знает где (наверняка примеряет юбки или соблазняет очередного ковбоя с проблемами). Он купил. Скрипя зубами, глядя в глаза девушкам. Дал каждой отдельную комнату, тихо пообещав: «Это временно, я всё улажу». И только с одной, с той, что сидела прямо, как новая свеча, с тонкими руками, напряжённо вытянутыми вдоль тела, с глазами, как ночь в пустыне, разговор затянулся. — Ты не похожа на других, — сказал Бэмбэм, протягивая ей стакан воды. — Потому что я не девчонка. — … прости? Тот опустил стакан, его голос был мягким, с китайским акцентом и лёгкой насмешкой. — Моё имя Ху Етао. Мы с родителями путешествовали, остановились в Ванити Хилл, а прошлой ночью на гостиницу напали эти… мрази. Они похитили меня, а что стало с остальными, мне неведомо, — голос дрогнул на мгновение, он опустил глаза. — Я... не из «товара». Меня просто запихнули в повозку и сказали, что если буду говорить — прострелят колени. Он не плакал, даже не дрожал. Просто сидел на краю кровати в слишком большой для его хрупкого тела ночной рубашке с оборками,и смотрел на Бэмбэма так, будто видел его насквозь. Это вызывало недоумение — одновременно наивный и такой проницательный, глубокий. Бэмбэм молча сел рядом, легко коснулся пальцами подбородка Ху Етао, повернул лицо к свету. — У тебя идеальные скулы. И очень, очень неправильная история. — А у тебя бордель, — подметил Ху Етао. — Я всё жду, что ты сейчас спросишь: «а не хочешь ли поработать?» — Если бы я набирал персонал вот так, —Бэмбэм тихо усмехнулся, — то Парад давно бы стал помойкой. У меня свои принципы. — Значит, ты не будешь… — Не буду. Они смотрели друг на друга молча, не то с вызовом, не то с пониманием. — Но если ты решишь остаться не как работник, а как человек, которому есть, где переночевать, и кто принесёт суп — то да. Я только рад. Ху Етао глядел в упор, губы чуть дрогнули. Ни «да», ни «нет», показалось, он впервые за долгое время позволил себе просто расслабиться. А потом Бэмбэм встал, накинул расшитый чёрными цветами халат и прошёлся к двери. — Кстати, — обернулся он, — тех уродов, что привезли тебя, я запомнил. Шерифу передам. — Думаешь, он что-то сделает? — Нет, — усмехнулся Бэмбэм, — но Джексон сделает. У него с такими мразями разговор короткий.