Дороги отчаяния

Джексон наблюдал издалека. В последние пару недель Джебом стал тише и как будто из-за того, что приближалась зима, не только меньше оголялся и обливался водой, но и сам светился всё меньше, будто замораживался изнутри. А ещё всё чаще Джебом удалялся с ранчо и, как болтали злые языки, засиживался в салуне. Джексон понял бы, если тот выпивал или танцевал, но те же языки говорили, что он сидел у барной стойки и до закрытия о чём-то шушукался с владельцем салуна, даже улыбался ему и… Это бесило. Больше, чем должно было. Джексон не привык, чтобы ему было дело до кого-то настолько долго, но Джебом умудрился очаровать. Втёрся в его жизнь котом, приластился и неожиданно поселился в сердце. Джексон ещё летом, когда между ними только забурлила страсть, подумал, что Джебома он не отпустит и запрёт в амбаре, если потребуется. А теперь, когда он думал про него и Джинёна, то был готов стреляться с тем, кого считал своим самым близким другом. Это пугало. Джексон с отчаянием вздохнул и покосился на то, как внизу у загона Джебом заканчивал ухаживать за своей лошадью. Почему-то в стойле та волновалась даже больше и давалась только на просторе. Джексон выглянул на балкон. — Эй, ковбой, заглянешь? — он поиграл бровями и заметил, как Джебом снова вспыхнул щеками, на что не мог не умилиться. Столько времени прошло, а тот всё также очаровательно реагировал на него. — Завтра. У меня дела в городе. — Понятно, — Джексон помрачнел. И пусть Джебом оставался в его спальне прошлой ночью. Какого хрена тот уезжал? И снова к Джинёну, да? Джексон выждал время, после чего переоделся в замшевые штаны, накинул поверх рубашки кожаную куртку и зашёл в конюшню. Он специально не старался красоваться с вещами, ведь сейчас он ехал не для этого. Внутри кипела злость, и Джексон перед тем, как взлететь в седло Кинга, проверил револьвер. Он уже давно не был настроен так серьёзно. Даже если это Джинён, у Джексона были свои принципы и правила, и своим он не делился. К ночи ветер был уже холодным, Джексон кутался в свою кожанку с бахромой и хмурился всё больше. К Делулу Тауну он подъехал уже в темноте, когда в большинстве домов окна были тёмными и люди легли спать. И порадовался, что так удачно успел. Джебом выходил из салуна вместе с Джинёном, и они вдвоём, слишком близко, почти касаясь руками друг друга, пошли за угол здания. Джексон, до этого замерший на Кинге на другой стороне улицы и оставшийся незамеченным, спешился и пошёл за ними. Обнаружились они метрах в пятидесяти, где среди редких кустов и кактусов лежало бревно. Эти двое сидели спиной к Джексону, и на фоне полной луны выглядели очень романтично. У Джексона сердце заныло, когда он увидел, как Джебом доверчиво привалился к плечу Джинёна. И он не знал, на кого из них злился больше и почему. Он уже готов был достать оружие и заявить о своём присутствии, когда услышал очень тоскливый вздох Джебома. В нём было столько отчаяния, что Джексон сбился с шага и прислушался. — Я такой идиот. Что я буду делать весной? Ведь появятся новые люди, более интересные… — Джебом с каждым словом бубнил тише и печальнее, и Джексон стиснул зубы. Что за дурь! Он хотел подбежать, дёрнуть Джебома на себя и прижать его голову к груди, чтобы утешить. — Ты себя накручиваешь, — Джинён вздохнул, а Джебом с досадой шмыгнул носом. — Ты сам говорил, что не видел, чтобы он увлекался кем-то надолго. А я ведь… Очень серьёзно. Я даже готов деду признаться в том, что влюбился, ты понимаешь? — Джебом говорил и говорил, а Джексон очень медленно пошёл прочь. Обратно и дальше на Кинга, чтобы гнать на ранчо так, чтобы в ушах только воздух свистел. Сердце билось набатом от осознания. Джебом страдал и накручивал себя из-за него? Он влюбился? Это было чем-то… Неожиданным, одновременно с этим желанным и пугающим. Джексон не знал, как вести себя, что с этим делать, но был уверен, что пускать на самотёк было нельзя. И нельзя было допустить, чтобы Джебом и дальше думал, что у него всё это просто интрижка. Джексон собирался добиваться желаемого.