Исповедь

Священник Пак сидел в исповедальне, развалившись, как человек, который давно понял, что Бог всё видит, но не всё осуждает. Из-за ширмы уже несло сеном, лошадиным потом и, кажется, чуть-чуть навозом. Он узнал запах раньше, чем голос. — Джебом? Ты опять? — фыркнул дед Пак и незаметно вздохнул. Внука он очень любил, но такие вот неожиданные визиты ничего приятного не предвещали. — Мы были здесь… позавчера. И неделю назад. И до того ещё трижды. Ты собираешься и дальше грешить по графику? — У меня серьёзное дело, — пробурчал Джебом. — Даже не сомневаюсь... Так что там? — вздохнул дед. — Убил? Украл? Обидел кого-то? — Нет. Я... — Джебом замялся, и это было буквально ощутимо даже через перегородку. — Я влюбился. — …ну наконец-то, — театрально простонал дед. — А то сколько можно в одиночку, часики-то тикают! И в кого, если не секрет? Только не говори, что в ту учительницу географии. Она к нам с проповедью приходила без нижней юбки. Я молился за всех, кто сидел в первом ряду. — Нет, дед, — устало сказал Джебом. — В Джексона. Наступила звенящая тишина. Мгновение, два. Дед тяжело сглотнул. — В Вана? — В Вана, — глухо подтвердил Джебом. — В этого Вана, который выстроил лошадей в ряд, зачитывал им свои стихи и плакал, потому что одна зевнула не в том месте? В Вана, который пришёл на городской суд в мехах и шляпе, сшитой из штор борделя Бэмбэма, и сказал, что это «стиль отчаяния и страха»? В Вана, который пытался продавать воздух из своего загона в банках под видом «аромата мужественности»? В Джексона Вана, который ночью вывел коров петь серенаду под твоё окно, потому что «серенада от одного мужчины банальна, а вот от пяти бурёнок — это искусство»? — Похоже, что тогда он был в настроении, — неловко промямлил Джебом. — Он всегда в настроении! У него настроение и шлейф на заднице — это вообще одна и та же сущность! — дед замолчал. Потом, почти искренне: — Джебом, внук мой. Я видел, как ты рос. Тихий, трудолюбивый, брови домиком, стойкий, как кактус. Ты правда уверен, что хочешь отдать сердце человеку, у которого текучка ковбоев на ранчо выше, чем у девок Бэмбэма клиентов за день? — Я… не знаю, дед, — честно сказал Джебом. — Но если не попробую, то пожалею. А если потеряю, то будет больно, но… ну, это будет моя боль. А он… он не такой, каким кажется. — Они все не такие, пока не помашут штанами на прощание, — буркнул дед. Потом вздохнул и встал. Розги в этот раз не взял — может, потому что по-настоящему задумался. Подошёл к Джебому, глянул на него сверху вниз. — Я, знаешь ли, тоже когда-то влюбился в проходимца. Мы с твоей бабкой после этого год не разговаривали. А потом всё-таки поженились. — Правда? — Нет. Я так и не признался. Она вышла за кузнеца. Зато я теперь священник, а ты — влюблённый идиот. — Спасибо, дед. — Не за что. Но слушай сюда, — на лице деда расцвело какое-то очень опасное выражение. — Если он тебе сердце разобьёт, я не просто его отлучу от церкви. Лично запру его в амбаре и заставлю слушать, как я читаю псалмы под баян. — А баян у нас есть? — Нет. Но ради этого куплю. И научусь. Дед развернулся и пошёл прочь, бормоча себе под нос: — Чёрт, ещё и свадьбу, небось, играть придётся. Ван в фате… Господи, дай мне сил.