Говорящий с гусями

Киан ступал босиком по земле, шепча себе под нос на родном языке, с добавлением слов, которые сам придумал (духи, по его словам, ценили изобретательность). В его волосах, рассыпанных по плечам, застряли два листа лопуха, перо совы и маленький мешочек с сушёными змеиными хвостами, хотя никто в деревне до сих пор не был уверен, бывают ли вообще у змей хвосты отдельно от остального змея. Киан утверждал, что да. В одной руке он держал узел с грибами, все яркие, подозрительно упругие, некоторые выглядели как диковинные корнеплоды. В другой — длинную ветку, на которую он, судя по запаху, накручивал свежий отвар из «тех самых корешков», что он варил только в полнолуние и только в мятой посуде. Потому что ровная миска нарушает энергопотоки. И вообще, кто вы такие, чтобы судить шамана? Он медленно брёл вдоль холма, бормоча себе под нос: — Пауки не врут, пауки не врут. Особенно те, что разговаривают по ночам. Надо будет вернуть им табак. Так, по дороге разговаривая с невидимыми пауками и грибами в мешочке, Киан случайно добрел до реки. Река — священное место, духи воды там, духи предков, и… Сокджин, страстно целующий шерифа, прижав его к дереву так, что само дерево, казалось, покраснело от смущения. Киан замер. Сощурился и решил подождать объяснений от духов. Но духи, видимо, тоже смущённо отвели глаза. — ...О, — сказал Киан вслух. — Ну, это определённо не жабий ритуал. Он кашлянул, а один гриб в мешке вздрогнул. Сокджин ничего не заметил, совершенно ясно был слишком занят тем, чтобы держать шерифа за волосы, шептать ему что-то в ухо и прижимать к дереву так, как прижимают только что пойманную добычу или человека, который точно знает, где у него слабости. Мин Юнги явно знал и слишком хорошо. Киан сделал два шага назад, наступил на сухую ветку, отчего раздался хруст похлеще кашля. Вздрогнув, Сокджин оторвался от губ шерифа и резко обернулся, его глаза расширились. — Киан?! — Я… э-э-э… ищу мох. И… траву. И… вдохновение. Юнги сделал попытку спрятаться за дерево, но было поздно. Сокджин выпрямился, поправляя повязку на волосах, как будто его только что не застали в позе вождя, поглощающего шерифа со всем рвением. — Это... не то, что ты думаешь, — сказал он, прекрасно зная, что именно это Киан и думает. Собственно, имеет на это полное право. — А я не думаю, — торжественно сказал Киан, делая широкий жест мешком грибов. Один из них вывалился и покатился прямо к ногам Юнги. — Я знаю. Всё видели духи. Они теперь требуют… обсуждения. — Обсуждения чего? — Цвета вашей ауры. Она сейчас как чай с перцем. Горячая, резкая и с намёком на... — он задумался, склонив голову, — ...на клыки. Юнги закрыл лицо руками, простонав отчаянно и глухо, а Сокджин закатил глаза. — Киан, ты можешь не распространяться об этом? — Конечно, вождь, — тот торжественно поклонился. — Я буду молчать, как гриб в луже. Но вы понимаете, теперь мне придётся провести ритуал очищения. Для дерева. Оно слишком много видело. — Это клён, Киан. — Он теперь — священный клён. Тяжело вздохнув, Юнги пробормотал что-то в кулак, но Сокджин не позволил ему сбежать, он хмыкнул и потянулся к нему, на что Киан в панике вскрикнул: — НЕ ПОВТОРЯЙТЕ ЭТО ПРИ МНЕ! Я ЕЩЁ НЕ ДОКУРИЛ МЫСЛЬ! Он выбросил ветку с отваром в реку, та зашипела, а рыба, кажется, отплыла на пару миль вверх по течению. — Я пойду. Нужно побеседовать с бобрами. Они обычно знают, когда что-то идёт не так, — покивал Киан и исчез в зарослях с грибами, веткой нового клена и шёпотом: — Пауки не одобрят… Пауки точно не одобрят. — Я убью его, — Сокджин прижал пальцы к вискам. — Сначала высушу, потом подожгу. Он превратится в чай, и никто не узнает. — У тебя... чудесный народ, — мрачно сказал Юнги. — О, не все такие, только Киан. Остальные... Они просто молятся, чтобы Киан никогда не стал вождём. Даже случайно.

***

— Я знал, что ты придёшь, — сказал Киан, не оборачиваясь. — Даже если ты не знал, духи знали. А ещё гуси, но с ними сложнее, они капризны и часто лгут. Юнги замер, так и не успев опустить бурдюк с водой на землю. — Я просто… хотел отдохнуть. Солнце жарит. — Да, да, солнце… Оно обжигает кожу, как поцелуи Сокджина, — Киан мечтательно закатил глаза, глядя в костёр. — Твои губы всё ещё светятся. Это опасно, могут притянуть мотыльков. Юнги шумно выдохнул и сел на поваленное бревно. — Ты снова куришь… его? — Не его, — Киан шлёпнул ладонью по мешочку, — это она. Трава Мудрой Лягушки. Даёт ответы, когда не задаёшь вопросов. А если вопросы всё-таки задашь… начнётся. — Господи, — Юнги закинул голову к небу. — Нет, Киан. Хотя Господь тоже как-то приходил, но ему не понравилась приправа. Молчание затянулось. Костёр уютно потрескивал, а где-то недалеко, будто уже наступила глубокая ночь, заухала сова. Или кто-то просто хорошо её изображал. — Ты давно не был в Делулу Тауне, — наконец сказал Киан, щёлкнув пальцами и бросив в пламя нечто, что зашипело и вспыхнуло зелёным. — Духи волнуются. Говорят: шериф ушёл, порядок исчез, сердце города стало… тёплым и влажным. — Что? — Юнги поморщился. — Это цитата от паука, он жил у вас под лестницей. Умный был. Юнги ничего не ответил. Он уже не был уверен, смеяться ему или плакать или спросить, куда делся этот шпионский паук. — Люди изменились, — без просьб продолжил Киан. — Намджун… стал грустнее, но пахнет корицей. Я не знаю, почему. — Он охранял заключённого. Воришку. — Он охранял не только его тело, — загадочно сказал Киан, щурясь в огонь. — Иногда охрана касается души или сердца, а иногда и вовсе сокровенных частей тела. Всё зависит от контекста. Юнги подавился воздухом. — Тэхён… он странно улыбается. Ходит ночью по салунам и пишет стихи о глазах цвета чёрного кофе. Я прочёл одно — муравьи плакали, а духи смеялись. Очень сложная поэзия. — …чёрт. — Юнги уставился в костёр. — Ты хочешь сказать?.. — Я ничего не говорю, я просто смотрю и слушаю. И нюхаю, — Киан глубоко вдохнул и зажмурился. — А ещё Надежда всего Дикого Запада спит на чердаке церкви, но ты не от меня это слышал. Это сказал ворон. Тот, что любит хлеб. — Надежда… — Юнги вскочил на ноги, — Хосок?! В Делулу Тауне??! — Тише. Не пугай языки огня. Они нежные, как уши у тебя после поцелуев. Юнги послушно затих и снова сел, голова закружилась, но он не знал, от информации или от дыма. — Почему ты мне это рассказываешь? Киан посмотрел на него с мягкой, почти родительской грустью. — Потому что ты думаешь, что всё под контролем. Что пока ты обнимаешь Сокджина в сумерках, твой город спит. Но город не спит, он шепчет, потеет, стонет. И целуется под луной. Он снова вдохнул дым, выдохнул через нос, и тот медленно поднялся в форме чего-то похожего на сердечко. — Ты нужен там, шериф. Или… не нужен. Всё зависит от северного ветра. — Дай воды — Юнги устало уткнулся в ладони. — Это был не просто разговор, а откровение, — Киан подал бурдюк. — И ещё, если увидишь Сокджина, скажи ему, что лось, которого я видел во сне, одобряет его выбор. Но сомневается в причёске.

***

— Он тебе снится? — спросил Киан, медленно помешивая отвар в котелке, и пояснил на всякий случай: — Шериф. Бледнолицый. Губы, как зимняя ягода. Глаза, как вода после грозы. И запах, как мокрая земля, в которую ударила молния. Сокджин, присевший на корточки рядом с костром, вздохнул и покачал головой. — Ты сейчас это сам придумал или с воробьём посоветовался? — Воробей был занят. У него роман с галкой. Запрещённый союз. — Ты серьёзно считаешь, что влюбиться в шерифа опаснее, чем межвидовой брак среди птиц? — хмыкнул Сокджин. Киан уставился на него, не мигая. — Ты серьёзно спрашиваешь шамана, который разговаривает с камнями, что он считает опасным? Сокджин рассмеялся, его плечи чуть опустились, а в глазах промелькнула усталость, которую видели только те, кто знал его очень давно. — Я не знаю, что с ним делать. Он молчит в основном. Смотрит, как будто разгадывает загадку. Иногда я думаю, что он меня не понимает вовсе. — Ты же сам иногда себя не понимаешь, — рассудительно сказал Киан. — Вчера ты три часа разговаривал с бочкой. — Потому что ты сказал, что духи поселились в ней! — Я хотел, чтобы ты перестал пинать её. Им было больно. — Господи, — Сокджин потёр переносицу. — Нет, снова Киан. Тебе стоит уже запомнить. Вечер медленно опускался на деревню, костёр потрескивал, а где-то далеко залаяла собака или койот, или просто Киан издавал странные звуки, чтобы не терять связь с лесом. — Ты правда волнуешься? — неожиданно мягко спросил Сокджин. — Конечно. Если он разобьёт тебе сердце, я превращу его во что-то крайне неудобное. Например, в обувь на два размера меньше. Или в козу, которую никто не будет любить. — Ты знаешь, — Сокджин криво улыбнулся, — а я ведь и правда влюбляюсь в него. По-настоящему. Киан поднял глаза к звёздам и вздохнул. — Тогда нам всем конец. Вождь с разбитым сердцем — это как костёр без дров. Только дым, только сажа. И однажды он уйдёт в лес и станет оленьей легендой. — Ты мог бы сказать просто «будь осторожен», — недовольно буркнул Сокджин. — Это и было «будь осторожен». Просто в моём стиле. Они снова ненадолго замолчали, а потом Киан протянул ему кружку с отваром. — Выпей, это укрепляет дух и нервы. И вызывает галлюцинации, но я об этом обычно говорю не сразу. Сокджин взял кружку, но пить не стал, смотрел на пламя, и где-то там, в отражении, ему чудились не языки огня, а глаза Юнги. Серьёзные, внимательные. Такие, в которые влюбляешься только один раз, но навсегда. — Он стоит того? — спросил Киан почти шёпотом. — Если и есть что-то, ради чего стоит стать легендой… то это точно не твоя лосиная мазь, — усмехнулся Сокджин,— а он. — Хорошо. — Киан удовлетворённо кивнул. — Тогда я научусь готовить суп из легенд. На случай, если тебя всё-таки сожрут чувства.