Часть 1

Небо над Киевом затянуло серыми тучами, не давая солнечным лучам ни малейшей возможности пробиться. Дул холодный осенний ветер, разгонявший по вымощенным дорогам сухие жёлтые листья каштанов. В воздухе пахло дождём и это прогоняло с улиц прохожих. Все спешили поскорее попасть домой, в уют квартир. Все, кроме одного мужчины. Он стоял у входа в подъезд, высоко подняв голову и смотрел на плывущие тучи. Между зубов он зажал папиросу, выпуская серый дым тонкой струйкой. Холодный ветер заставляет его по плотнее закутаться в чёрное пальто. Натягивает на уши тёмно-синюю шляпу с короткими полями. Этим незнакомцем был украинский советский поэт, писатель и переводчик — Владимир Сосюра.  Сосюра глубоко вдохнул и уже собирался откинуть окурок, вернуться внутрь дома, когда к подъезду подъехала черная «Чайка» и остановилась прямо напротив входа. Из авто, с задних сидений, выбрался ещё один мужчина. На его плечи было накинуто темно-синее плотное пальто. Некогда тёмные кудри окрасили пряди седины, а в карих глазах застыло удивление, стоило ему только встретиться взглядом с мужчиной напротив. Новоприбывшим оказался ещё один украинский советский поэт, переводчик, а сейчас ещё и партийный деятель — Павел Тычина. Оба поэта встали, как вкопанные, и молча смотрели в глаза друг другу. Они не виделись ещё со времен дома «Слово», а теперь, как оказалось, вновь жили в одном доме, ещё и в одном подъезде. Кто бы мог подумать, что у судьбы есть чувство иронии? Молчание прервал громкий раскат грома, заставивший обоих встрепенуться. Тычина первым отвел взгляд и шагнул на встречу, прижимая к груди ладонь, стараясь спрятать партийный значок. Почему-то ему было стыдно показывать его своему бывшему другу. Поравнявшись с первым мужчиной он почувствовал, как тяжёлая ладонь легла ему на плечо. Подняв взгляд, Павел встретился с внимательными карими глазами. — Что ж ты, Павлуша, даже не здороваешься? — Владимир проходит взглядом по постаревшему некогда знакомому лицу и опускается прямо на чужую ладонь, заметив между пальцами металлическое украшение, немного морщиться. — Здравствуй, Володя. — Тихо говорит Павел и поправляет съехавшие очки в чёрной оправе. Их он носил крайне редко, но сегодня решил не снимать, выходя из кабинета. Надеялся, что сможет стать менее похож на себя и менее заметным. — Не ожидал тебя снова встретить. — А ты думал, что меня запытали и заставили подписаться под, так любимой ими статьёй, — терроризмом? Как Курбаса, Семенко, остальных, и отправили в концлагеря или в тюрьму, а после расстреляли, «как бешеных собак» - как писал Эпик? Или же вновь запрятали в дурдом и я там скончался? — Сосюра бурно жестикулирует руками. — Я не виноват! — Тычина сорвался на крик. Знакомые фамилии слишком ярко стояли перед глазами. — Я не подписывал им приговор. — Добавил уже тише. — Нет. Это сделали твои хозяева. — Язвительно выплюнул Сосюра. — Кто бы говорил, Володя. — Тычина стрельнул взглядом на него. — Ты ничем не лучше меня. Я видел то письмо, в котором ты настоятельно просил, чтобы тебе вернули членство. Что-то ты про них не подумал. — Я… — Сосюра хотел было возразить, но только опустил голову и плечи. — Я никогда о них не забывал. Ни во сне, ни на яву. Я очень перед ними виноват. Я знаю это. Между ними вновь повисла тяжёлая тишина. Оба вновь вспомнили расстрелянных друзей и весь тот кошмар, что творился в доме «Слово». Первые большие капли дождя стали падать им на головы, пальто, землю. Тычина поднял голову на тучи, стараясь справиться с тяжестью в груди и перевёл взгляд на поэта напротив. — Слушай, думаю не стоит разыгрывать тут сцену перед соседями. — Его тон смягчился. — Давай поднимемся ко мне и посидим, как в старые-добрые. Выпьем за встречу. Что мы как не родные? — Давай. — Владимир поднимает на него взгляд, задумывается на пару секунд и машет рукой. — Есть повод. — А тебя жена отпустит? — Павел мягко улыбается. — Отпустит. — Володя тоже улыбается, а затем подмигивает. — Мы ей не скажем. А твоя? — Уехала к родителям на неделю. — Павел хлопает по карманам и нащупывает небольшие ключи. После разворачивается и ступает внутрь подъезда. Тишину между ними разбавляют гулкий звук шагов. Он отбивается от покрашенных наполовину в зелёный стен. «Слово» научило не обсуждать темы там, где тебя могут услышать. На самом деле, в первое время приходилось постоянно оглядываться по сторонам, а встреча со случайным жителем вызывала панику. Война сменила многое. Поэты поднялись на нужный этаж. Тычина подошёл к коричневой двери и вставил ключ в скважину. Повернув пару раз, дёрнул за ручку и отошёл в сторону, жестом предлагая первым зайти гостю. Сосюра снимает шляпу прямо на лестничной клетке, коротко кивает и заходит в квартиру. Остановившись в широкой прихожей, Володя расстегивает большие пуговицы и осматривается по сторонам. Большая трёхкомнатная квартира. Прямо, широко раскрыв двустворные двери, располагалась гостиная. Прямо напротив входа стоял широкий длинный деревянный стол, накрытый тканевой скатертью. По обе стороны от него деревянные стулья со спинками и, рассчитанные на восьмерых человек. Вдоль дальней стены стояли шифоньер и сервант. На стеклянных полках разместился хрустальный сервиз и парочка фоторамок с фотографиями хозяев жилища. В глубине находился большой коричневый диван, а напротив тумбочка с патефоном. Сероватый свет попадал в комнату через единственное окно. На его деревянном подоконнике стояло маленькое чёрное радио. По правую сторону находилась закрытая дверь с мутным стеклом. За ней находилась небольшая кухонька. Она была рассчитана, максимум, на четверых. Маленький стол с табуретками, пузатый холодильник, по углам стояли плита и умывальник. На стенах висели деревянные ящики, набитые посудой, банками с крупами. Возле холодильника стояло два мешка: с сахаром и картошкой. В левую сторону ввёл небольшой коридор, из которого выходили двери в спальню и в отдельный кабинет. Между этими комнатами располагались еще две в ванную и в туалет. Тычина, (пока его старый друг стоял, как вкопанный), успел и сам зайти в квартиру и закрыть её на замок и щеколду. «Слово» научило не оставлять двери открытыми. Затем сам снял пальто и повесил его на вешалку. Подождал, пока Володя осмотрится и коротко кашлянул в кулак, привлекая внимание. — Давай сюда. — Он протянул руку и подождал пока Сосюра отдаст ему свое пальто. — Ну и хоромы тебе партия выдала. — С легким восторгом в голосе, проговорил Володя и присвистнул. — Скажешь такое. — Тычина опустил голову и скромно улыбнулся. — Разве у тебя не так же? — Ну, у нас и семья побольше будет. К тому же по статусу положено. — Сосюра широко улыбнулся и снова положил тяжёлую ладонь на чужое плечо. — Где там твой коньячок? — Да, конечно. Проходи в кабинет. — Тычина кивает и первым ступает в коридор. Он идёт впереди и вслушивается в звук тяжёлых шагов. Они доходят до белых дверей и Паша открыв их, отходит в сторону, пропускает гостя внутрь. Комната была не большой. Прямо напротив входа стоял стол заваленный стопками книг и исписанных листов. Настольная лампа стояла почти у самого края и норовила упасть от любого неудачного взмаха руки. Два деревянных стула находились по обе стороны от стола. Вдоль стен стояли книжные шкафы, забитые книгами. Сосюра неосознанно сделал большой шаг, подошёл поближе к левому шкафу и замер на месте. На полках он увидел знакомые фамилии, вдавленные в корку. Семенко, Кулиш, Подмогильный, Вишня, Хвылевой, Йогансен, Эпик и его собственный. Сборники стихов, рассказов, усмешек. Его рука сама потянулась к ним на встречу, но коснулась только холодного стекла и тогда его взгляд зацепился на ряд ниже. Две пожелтевшие фотографии: ВАПЛИТЕ и ГАРТ. С них на него смотрели знакомые лица друзей, молодых, живых. За самим стеклом, (а точнее зажатым между двумя тонкими стеклами), стояло, заляпанное каплями засохшей крови, предсмертное письмо. Оно написано острым, но уверенным почерком. Ещё ниже лежали сшитые между собой листы сценария пьесы. На полях виднелись пометки, написанные едва разборчивым почерком, с широкими размашистыми буквами. За шкафом, прямо напротив стола, на стене висела связка чеснока, перевязанная желто-синей лентой. Над ней — охотничье ружье, на рукояти виднелось выгравированная фамилия — Хвылевой. Сосюра закрыл глаза и глубоко вдохнул. Как только он это сделал, как комната стала меняться. Она расширилась и вытянулась. В воздухе запахло смесью из дешёвого табака, вина и сладковатых парфюмов. В его голове зазвучали голоса: громкий смех, споры и критика, дружеские подбадривания, стихи. Все смешалось в давящую какофонию. Она болью отдавалась где-то в глубине сердца, застревала в животе тяжестью. — Они моя совесть. — Голос Тычины вырвал его из наваждения и заставил открыть глаза. — От куда…? — Володя указал пальцем на ружье. — Они хотели все уничтожить. — Павел пожимает плечами и ставит на стол хрустальный графин с коричневой жидкостью. — Я сказал, что сделаю это сам. Это то немногое, что мне удалось сохранить. — А я смог вывезти только пару книг. Я возьму? — Володя спрашивает задумчиво и мечется взглядом по книгам. — Да, конечно. — Тычина отодвигает стеклянную дверцу. — Потом занесешь. — Спасибо. — Сосюра проходит пальцами по книгам и вытаскивает сборник Семенка. На стол ставятся два граненых стакана и мужчины перебираются к нему, сев по разные стороны. Несмотря на то, что на улице лил дождь и было пасмурно, света с единственного окна хватало с головой. Друзья делились последними новостями из жизни. Они касались семьи, Второй Отечественной войны, творчества. Каждую новую тему закрепляли очередной порцией крепкого алкоголя. Как бы они не старались, но мысленно все же возвращались к прошлому и с каждым новым выпитым стаканом игнорировать становилось все тяжелее. — Павлуша, — Сосюра уже успел охмелеть и положил свою ладонь поверх чужой кисти, наклонился ближе. Его пьяный взгляд был направлен прямо на чужие глаза, а губы расплылись в глупой улыбке, — Скажи, а ты помнишь о том, что было тогда? — Его голос понизился до интимного полушепота. Большой палец вырисовывал причудливые узоры. — Я много чего помню. — Так же ответил Павел, застыв на месте. — Даже слишком много.