Часть 2

В комнате повисла тишина. Единственный звук — барабанящие капли по жестяному карнизу и стеклу. Оба поэта застыли в одном положении и нырнули в их общее прошлое. Воспоминания обрели вид и форму, исказив нынешнее время и место. Харьков. 1933 год. На окраине города высочило пятиэтажное здание, сделанное в форме печатной буквы «С». Дом украинской интеллигенции: поэтов, писателей, художников, драматургов, критиков, актёров. Сами жильцы называли свой дом – «Словом», а себя – «словянами». Вечер давно перетек в ночь, когда в одной из квартир во всю шло «вечернее собрание», которое, по сути, было не больше, чем попойкой большой компании друзей. Они собирались так почти каждый вечер. Иногда группы менялись от меньшего к большему. Но основной «косяк» был постоянным: сам хозяин квартиры – писатель Николай Хвылевой, поэт Михаил Яловой, актёр, кино- и театральный режиссёр Лесь Курбас, драматург Николай Кулиш, писатель Валерьян Подмогильный, поэт-футурист Михайль Семенко, писатель-сатирик Остап Вишня, поэт-лирик Владимир Сосюра и поэт Павел Тычина. В тот вечер, помимо указанных выше были ещё писатель Григорий Эпик и поэт Майк Йогансен. Все друзья заполнили собой гостиную. Хвылевой полусидел на углу невысокого комода и держал в руках гитару. Его чёрные волосы прилипли ко лбу, белая рубашка была расстёгнута до половины, оголяя смугловатую кожу, тонкие пальцы ловко перепрыгивали с аккорда на аккорд, а хрипловатый голос лился по всей комнате. В общем гуле слова песни терялись, но никому это не мешало. Яловой сидел на стуле возле самого окна и крепко сжимал в руке граненый стакан с темноватой жидкостью. Его побритая голова была прижата к дверце шкафчика, а пьяный взгляд черных глаз скакал от человека к человеку. За широким столом, прямо посередине, сидели сразу шестеро: Эпик, Йогансен, Вишня, Семенко, Кулиш и Курбас. Семенко зачесал назад свои темно-каштановые кудри и ту же руку закинул на плечи молодого шатена — Эпика. Сам же Григорий сложил руки, с закатанными рукавами, на стол и наклонился немного вперёд, внимательно слушая полноватого мужчину напротив. Вишня бурно жестикулировал руками, рассказывал очередную смешную историю. Больше и громче всех, за этим столом, смеялся широкоплечий Майк. Он успел снять свою рубашку и теперь сидел в одной майке, его тёмные волосы давно уже растрепались. Немного подальше от них, отдельной парой сидели седовласый Курбас и Кулиш. Они отодвинули ближе к середине стаканы и тарелки, и наклонились над стопкой исписанных листов сценария. Николай пытался сосредоточиться на расплывчатых буквах, но количество выпитого алкоголя не давало этого сделать. Он скрестил руки на груди, пытаясь держать себя в более или менее прямом состоянии и с мягкой доброй улыбкой размашисто кивал на любое предложение друга. Дальше от них, на коротком диванчике сидели ещё двое. Точнее один из них — Подмогильный, успел уснуть, развалившись на своей половине, склонив тяжёлую голову с гладко уложенными коротко стрижеными тёмными волосами, на спинку дивана. Он единственный, кто все ещё остался в пиджаке и с завязанным галстуком. Просто никто не захотел его будить. На другой стороне сидел Тычина. Он выпил меньше всех и оставался самым трезвым, заняв себя чтением нового рассказа Хвылевого, который отдал ему рукопись ещё в самом начале. Павел поднял очки на лоб и потёр пальцами уставшие глаза. Ему нравилось находиться в компании друзей, но, иногда, от них слишком уставал. Единственным человеком, которого накрыло больше всего — Сосюра. Володя разделся уже до трусов и носков и выплясывал на свободном клочке комнаты, сжимая в руке стакан, что не мешало ему бурно жестикулировать. От чего, после очередного взмаха, часть жидкости выплескалась прямо на голову Михайлю. Семенко никогда не славился покладистым характером. Он быстро вспыхивал как спичка. Теперь получив не запланированный «душ» из красного вина, он резко подскочил на месте, громко скрипнув ножками по полу, и кинулся прямо к Сосюре. Он хватает его за майку и дёргает на себя. — Ты что творишь, пьянь? — Семенко упирается лбом об его лоб и смотрит с вызовом. — Сосюра, давно зубы не пересчитывал? — Михась, — к ним подскакивает Курбас и мягко сжимает плечи футуриста, — он не со зла. Ты же сам знаешь, что он, когда пьян, то не контролирует себя. — Если пить не умеет, то пусть не пьет. — Отзывается Михайль, продолжая сжимать чужую майку. — Парни, парни. — К ним подходит Йогансен и спокойно убирает руки Семенка. — Нам тут драки не нужны. Все мы уже выпили. — Необычная, но такая необходимая особенность организма Майка – оставаться в состоянии правильно оценить обстановку. — Михась, — Тычина тоже поднялся и присоединился к компании, влезая между двумя поэтами, — Возьми себе рубашку Сосюры, а твою я сам постираю. — Как много у тебя защитников. — Выплевывает футурист, и толкает лирика в грудь. Все это время Сосюра стоял молча и пытался остановить плывущий мир. Ему действительно хватит. Он собирался открыть рот и извиниться именно в тот момент, когда влез Тычина. Но вместо этого он не смог произнести ни одного слова. Все его внимание сконцентрировалось на том, как приятно пахнет яблоками. Как этот малословный, тихий и замкнутый мужчина отстаивает его честь. В тот вечер в пьяном мозгу что-то перевернулось и Володя посмотрел на Павла под другим ракурсом. От чего его бросило в стыд. За все: за свое поведение, за этот конфликт, за внешний вид и за те мысли, что родились в его голове. — Пожалуй, вечер можно считать оконченным. — Подытожил хозяин квартиры и отложил в сторону гитару. — Господа, жду всех, как обычно, во вторник. — Да. — Согласился с ним Курбас и только теперь отпустил чужие плечи, чтобы развернуться к комнате лицом и широко расправил руки. — Господа, напоминаю, что жду всех вас в театре, в среду на семь. Не забудьте взять с собой семьи. Будем рады видеть всех. — Его голос звучал громко и слишком театрально. В комнате раздался гул из обещаний прийти. Все стали понемногу собираться. Семенко снял свою грязную рубашку и агрессивно кинул её в руки Тычине, затем осмотрел стулья и нашёл чистую белую рубашку. Накинул её на плечи, но застегивать не стал. Йогансен похлопал широкой ладонью по плечу Сосюры и вернулся к Вишне, надеясь услышать окончание истории по дороге к квартире. Эпик поднялся на ноги и кинув короткий взгляд на Володю, посеменил следом за Семенко. Курбас помог подняться на ноги Кулишу и, закинув его руку себе на плечо, повёл к выходу. Яловой тоже постарался подняться на ноги, но максимум на который его хватило — дойти до диванчика и плюхнуться рядом с Подмогильным. После коротко махнул рукой, плотнее закутался в свою рубашку и поудобнее умостился в другом углу. Через пару минут комнату заполнил его храп. — Про-стите за это. — Икнув, произнёс Сосюра и руками обвел пространство возле себя. — Коль, Коленька, я пра-правда не хотел. — Он пошатнулся и сделав пару шагов, полез обниматься. — Ты меня про-стишь? — Да все хорошо. — Николай похлопал его по плечам и посмотрел на Павла. — Павлуш, забери его к себе. Он явно не в состоянии дойти домой. К тому же в таком виде. — Да, конечно. — Павел коротко кивнул и оторвал Сосюру от Хвылевого. Закинув руку себе на плечо, свободной рукой обнял его за талию. — Павлуша, ты так вку-вкусно пахнешь, честное слово. — Повиснув на друге, говорит Володя и пытается отыскать взглядом свои вещи, но быстро сдаётся, махнув рукой. В конце концов, им нужно всего-то подняться на этаж выше. — Спасибо. — Павел стыдливо улыбается. Ему и самому очень нравился аромат шампуня, хоть и приходилось доставать его из-за границы с огромным трудом. Благо, что его стихи печатали и какая-никакая известность, все же, была. Они доходят до прихожей и останавливаются только для того, чтобы Тычина смог обуться и накинуть на голые плечи друга свой пиджак. Несмотря на то, что ему, как соседу, не нужно было одевать пальто, но идти по холодному подъезду в одних трусах и майке — плохая идея. Если Володя заболеет, то Павел будет винить себя в этом. Закончив с делами, Павел подхватил лирика и, закинув руку себе на плечи, потянул к своей квартире. Выйдя на лестничную площадку, мужчины ещё слышали удаляющиеся голоса и смех. Володя поежился на холоде и сильнее прижался к другу. Холодный воздух позволяет ему немного прийти в себя, и он идёт немного увереннее. За всю короткую прогулку никто из них не промолвил ни слова. Подойдя к квартире, Павел открывает дверь и впускает гостя первым. Володя здесь уже не первый раз. Все же, каждый раз, когда они собираются на гулянки или же когда он гостит у Рыльского — ему проще подняться к добродушному Павлу, чем идти домой и полночи выслушивать претензии от жены. Да только в этот раз все как-то иначе. В воздухе, словно, что-то изменилось или все дело в нем самом? Володя и сам бы не мог объяснить, почему все тело сковало каким-то странным чувством: как будто должно случится что-то, чего он давно ждал. Его накрыло волной легкого волнения, а слух стал острее. Павел не заметил никаких изменений. Поэтому он спокойно закрыл дверь квартиры, (не на ключ, нет, их тут вообще никто не использовал), развернулся лицом к другу и искренне улыбнулся. Если бы он только знал, что этот простой жест заставит сердце лирика биться чаще и поднимет новый рой мыслей, то выставил бы мужчину за дверь и больше даже не взглянул в его сторону. Но, вместо этого Павел только внимательнее всмотрелся в лицо напротив. — Володь, ты как? — Павел положил руку ему на плечо и сжал пальцы. — Нор-нормально. — Этот простой жест заставил его покрыться мурашками. — Слушай, а есть что выпить? Ты говорил, что у тебя ещё остался коньячок. — Есть. — Тычина коротко кивнул и нахмурился. — А тебе не хватит? Ты уже и так шатаешься. — Павлуш, ты меня не уважаешь? — Володя поднял руку и тоже положил её на чужое плечо. — С тобой мы так и не выпили. Давай. По одной и баиньки. — Хорошо. Только по одной. — Подумав пару минут, коротко кивает Павел. — Проходи в гостиную. — Он указывает рукой на дверь прямо и немного правее. — Я сейчас. Володя коротко кивает и отпускает мужчину. Он сдерживает стон недовольства, когда Павел убирает руку. Постояв где-то с минуту, Сосюра берет контроль над своим телом и направляется в гостиную. Темноту комнаты разбавляет лунный свет исходящий из узкого окна. Ему бы включить свет, но тогда это развеет интимную атмосферу. Все движения автоматические в знакомой обстановке, поэтому Володя успевает дойти до середины комнаты, когда до него доходит. Какая ещё «интимная атмосфера»? На что он рассчитывает? Это его давний друг и он нисколько не похож на девушку. Так почему ему хочется коснуться волос, провести пальцами по этой еле заметной щетине, наклониться к губам и почувствовать какие они на вкус, а потом…? Сосюра мотнул головой и пошатнулся. Нет-нет, никаких поцелуев, никаких «потом»! Откуда вообще взялись эти дурные мысли? Прежде, чем ответить самому себе, Володимир почувствовал на своём плече чужую кисть. — Совсем плохо? — Рядом послышался беспокойный голос и повернув голову Володя вновь встретился с внимательным взглядом. На мгновение, в лунном свете, ему показалось, что свет исходит вовсе не из улицы. — Штормит немного. — Сглотнув, говорит лирик и отводит взгляд вниз. Видно плохо, но силуэт хрустальной бутылки он видит отчётливо. — Но, от своей мысли я не отказываюсь. — Ладно. — Вздохнув, коротко кивает Павел и помогает мужчине дойти до дивана. Они оба падают на твердоватый диван и только теперь Павел понимает, что в темноте не сможет разлить коньяк, а еще, что он забыл стаканы на столе. Тычина собирается подняться, но Володя берет его за кисть и не даёт этого сделать. Павел смотрит на него с непониманием. — Я хотел включить свет, и я забыл стаканы. Ты же сам хотел выпить. — Павел вопросительно выгибает бровь. — Не надо свет. — Володя отрицательно машет головой. — Так намного лучше. Давай прямо из бутылки. — Ладно. — Павел пожимает плечами. — Тогда я буду первым. — Он вырывает руку и открывает стеклянную крышку, подносит горлышко к губам и запрокинув голову делает пару глотков, зажмурившись. Если бы Тычина посмотрел в тот момент на друга, то заметил бы, что тот смотрит на его губы. Да только смотрел он не из-за того, что ждал очереди. Володя не мог оторвать взгляда от освещённого образа. Лунные лучи путались в темных вьющихся локонах, обрамляли худощавое лицо и отбивались от линз в тонкой оправе. Остановив взгляд на губах, Сосюра сглатывает и отгоняет подальше желание поцеловать мужчину напротив. Он не имеет никакого понятия: как на это отреагирует друг и как он, в принципе, относится к таким людям? В его голове возникает идея. Есть то, что он хранил на случай словесной перепалки с Михайлем. Но, можно и поделиться информацией. Дождавшись, когда тот допьет и наклонился немного вперёд, поближе к чужому лицу. — Хочешь, я тебе кое-что интересное расскажу? — Сосюра ловит короткий кивок. — На днях я видел, как Семенко целовался с, хм, скажем так, одним из «словян». Догадываешься с кем? И, нет, это была не дама. — Володя выравнивается и с широкой улыбкой наблюдает, как меняется выражение лица напротив. — Ты хочешь сказать, что это был…? — Павел удивлён. Он не может представить, как оно целовать мужчину? Но алкоголь влияет на него быстро и притупливает все эмоции. — Угу. — Володя присматривается и все же решается спросить. — А ты когда-нибудь целовался с мужчиной? — Он пододвигается немного ближе, когда видит, что тот отрицательно машет головой. — А хотел бы попробовать? Павел задумывается над вопросом. Если такие мысли и посещали его голову, то очень давно, в юности, и носились исключительно теоретический характер. Но сейчас, когда его разум заполнил алкоголь и снёс все предохранители, любопытство взяло вверх. В конце концов, это же просто губы. Какая в этом должна быть разница? Он целовался со многими девицами и ещё ни одна не жаловалась. — Не знаю. — Павел коротко пожимает плечами и смотрит в глаза напротив. — А ты? — Я думаю над этим последние пять минут. — Володя осторожно поднимает ладонь и кладёт её на чужую щеку, проводит большим пальцем по губам и чувствует, как расслабляются напряжённые мышцы. Павел сидит неподвижно, мысленно метясь между оттолкнуть и отдаться. В конечном итоге решает оставить все как есть и посмотреть, что из этого будет. Владимир воспринимает его спокойствие, как согласие и наклоняется вперёд. Он убирает палец, чтобы заменить его своими губами. Поцелуй получается осторожным, но не противным. Тычина приоткрывает рот и немного наклоняет голову, позволяя чужому языку проникнуть внутрь. Оба прикрывают глаза и ищут грани дозволенного, пробуют на вкус и ощущения, прислушиваются к себе и друг к другу. Ничего не вызывает отвращения и кажется таким естественным, словно они делали это ни один раз. Первым, кому хочется больше — Тычина. Он закидывает руки на плечи и обхватывает ими шею мужчины. Одну кисть запускает в коротко стриженные волосы, а сам пододвигается ближе. Прижимается к чужой груди и коротко стонет, когда поцелуй прерывается. Володя проводит рукой от щеки, по шее, груди, боку и останавливается на спине, чуть выше копчика. Оторваться от чужих губ ему необходимо, чтобы просто вздохнуть. Володя прижимается лбом ко лбу и тяжело дышит. Он прислушивается к тому, как гулко выстукивает его сердце. Воздух вокруг словно наэлектризован, он давит на двоих, окутывает. Стоит только поднять взгляд и всмотреться в глаза, как их тянет друг к другу магнитом. Никто из них даже не пытается противостоять этому странному чувству. Владимир снова срывается и целует, только в этот раз жадно, влажно, горячо. Ему хочется насытиться тем, что, возможно, никогда не повториться. Где-то глубоко в своём подсознании таилось это желание и сейчас оно вырвалось наружу. Павел отвечает тем же. Ему становится жарко в одежде и он сам начинает расстёгивать пуговицы на рубашке. К его собственным пальцам присоединяются и пальцы Сосюры. Общими усилиями им удается избавиться от вещи и она летит куда-то на пол. Им приходится снова разорвать поцелуй, но только для того, чтобы быстро избавить себя от оставшейся одежды. Полумрак освещает только контуры силуэтов, но это лишь добавляет желания коснуться, попробовать, изучить каждый изгиб. Алкоголь раскатывает по телу ощущение свободы от предрассудков, оставляя только голое желание. Павел снова прижимается к Володе и позволяет чужим ладоням пройтись по телу и остановиться на ягодицах. Сам проходит ладонями по чужой груди и опускает их вниз по телу к интимной части, нащупает и обхватывает пальцами вставший член. Чувствовать в руке желание другого мужчины было не привычно, но возбуждающе. Настолько, что у него тоже встал. Владимир прикрывает глаза и издаёт короткий стон. Он кидается вперёд и снова жадно целует. Затем наклоняется, давит своим телом и опрокидывает мужчину спиной на диван. Сам убирает руки от ягодиц, и раздвинув чужие ноги усаживается между них. Лирик упирается локтями об диван, возле головы поэта и, оторвав губы от губ, покрывает поцелуями каждый сантиметр, куда может дотянуться. Опускается по лицу, шее, груди, все ниже и ниже. Тело под ним охотно отзывается и выгибается навстречу. Алкоголь в крови расслабляет, а все мысли нацелены только на то, чтобы получить больше новых ощущений. Все движения кажутся такими естественными: без сомнений, переживаний, вопросов. Все так просто. Павел даже не чувствует боли, когда в него входят. Только непривычное чувство тяжести внизу и ощущение чего-то, чего раньше не было. Об неправильности всего происходящего, он подумает потом, а пока только скрещивает длинные ноги, в лодыжках, за спиной у мужчины и заставляет его войти ещё глубже. Комнату заполняют стоны, звуки шлепков и слова признания. А все остальное проходит словно в тумане.