Часть 4

Полдня прошло в безумной какофонии и тумане. Крики боли, и громкие рыдания заполнили подъезд гулким эхом. К вечеру, из своей поездки, вернулся Остап. Володя заметил его силуэт, стоя возле открытого окна. Павел спал прямо в одежде, скрючившись в подобие клубка, обхватив и прижав колени к груди. Даже во сне, из его глаз стекали слезы. Сосюра нервно курил и пытался успокоить бушующие ураганы внутри, когда во двор бодрой походкой вошел сатирик. Он гордо нес в высоко поднятой руке трупик фазана. — Остап! — Громко позвал лирик, совсем не беспокоясь, что разбудит друга. — О, Володенька! — Писатель сначала покрутился вокруг своей оси, а после поднял взгляд на окна. — Смотри, что я подстрелил! — На его лице «светилась» гордая счастливая улыбка. — Приходите завтра ко мне на обед! Кстати, а где все?! Обычно тут жизнь кипит! — Остапчику, не думаю, что мы придём! — Поэт глубоко вдохнул. — Хвылевой… он… — Володя вцепился в подоконник, чтобы найти силы закончить, — он застрелился. Завтра будут похороны! — Он что?! — Ещё несколько минут на лице Вишни держалась улыбка. Но она быстро спала, как только он понял, что это не шутка. — Это очень плохая шутка, Володенька, это я тебе как профессионал говорю! — Я не шучу. — Мотнув головой отвечает поэт, и его голос дрожит. Писатель стоит молча. Его поза меняется. Плечи опускаются так, словно на них повесели все тяготы мира, голова наклоняется вниз. Весь он, кажется, становится меньше. Он стоит так, пытаясь переварить и поверить, но эта новость отказывалась укладываться в голове. Еще вчера Остап видел его, звал с собой на охоту. Ещё вчера Николай с улыбкой отмахивался и говорил, что хотел провести время с семьёй. « В следующий раз, Остапчик, обязательно поедим. Давай на следующих выходных, а то моя и так обижается, что мы мало времени вместе проводим. Поезжай и разведай — есть ли там вообще живность?» — последнее, что сказал ему Хвылевой. — Слушай, Паша спит, но ты поднимайся к нам! Это еще не все новости! — Володя заглядывает в комнату и машет рукой. Вишня стоит неподвижно пару минут, после все же, как-то обречённо, идёт к подъезду. Его тяжёлые шаги отбиваются эхом от стен. Поднявшись на четвёртый этаж, сатирик встаёт, как вкопанный и не может заставить себя пройти дальше. Его взгляд останавливается на знакомых дверях и сердце гулко падает вниз. Они приоткрыты в прихожей сидит, согнувшись и уперевшись локтями об колени, Кулиш. Он смотрит в одну точку отсутствующим взглядом и сжимает в одной руке исписанный лист. Николая так и не смогли вытащить из квартиры. Он на отрез отказался переступить через порог, как бы не пытались друзья. Даже уговоры Олеся не дали никакого результата. Драматург почувствовал на себе чужой взгляд и медленно повернул голову на лестничную площадку. На мгновение в его глазах проскочила искра жизни и тут же погасла. Он поднял руки к писателю. — Остапе! — Его голос звучал пусто и еле слышно, словно тихий шёпот ветра. Вишня сделал пару шагов в его сторону и подошёл достаточно близко, чтобы Николай смог обнять его чуть ниже талии и спрятать свое лицо в чужой живот. Остап уронил свою добычу и молча обнял его голову, успокаивающе. В комнате повисла давящая тишина, а в воздухе пахло смертью и кровью. Этот запах знаком писателю ещё с тех пор, когда он работал фельдшером, во времена гражданской войны. Только тогда это были молодые солдаты УНР, а сейчас… он никогда бы не подумал, что снова почувствует этот аромат в квартире лучшего друга. — Он… он… — Голос драматурга звучал приглушенно, а сам он только сильнее сжал в своих объятиях, словно хватался за спасательный круг. — Мы все были здесь. Мы… ничего не выдавало, понимаешь? Если бы я был внимательным, если бы я смог…. Он ничего мне не говорил. — Николай оторвал лицо и поднял взгляд на писателя. — Почему он ничего мне не сказал? Ты знал, что… что он собирался сделать? — Нет. — Остап мотнул головой и тяжело сглотнул вставший ком. — Я должен был его уговорить поехать со мной или самому остаться тут. А где сейчас Яловой? — Он осмотрелся по сторонам, но никого больше не нашёл. — Где…? — Они у её родителей. Лесь и Михась пошли отправлять телеграмму. Майк и Валерьян занимаются поиском гроба. Гришу я с самого утра не видел. А Миша… Его ночью забрали чекисты, мы не знаем надолго или нет? Вот. — Кулиш поднимает лист и передаёт его в руки писателя. — Почитай. Вишня забирает лист и всматривается в красивый ровный почерк. Предсмертное письмо: « Арест ЯЛОВОГО — расстрел целой Генерации…. За что? За то, что мы были самыми искренними коммунистами? Ничего не понимаю. За генерацию ЯЛОВОГО, в первую очередь, отвечаю я, Николай Хвылевой. «Итак», как говорит Семенко, … ясно.  Сегодня прекрасный солнечный день. Как же я люблю жизнь — Вы не представляете. Сегодня 13-е. Помните, как я был влюблён в это число. Ужасно больно. Пусть живёт коммунизм. Пусть живёт социалистическая стройка. Пусть живёт коммунистическая партия.» Остап дочитывает лист до конца и снова возвращается к началу. Его не было всего сутки, а уже столько всего произошло и отнюдь не весёлое. Он все ещё не может понять — почему Хвылевой так поступил? Он уверен, что можно что-то придумать. Ну, не убьют их просто так? А ничего плохого никто из них не делал. Если бы он только его дождался, то они бы собрались и вместе нашли бы выход. Он опускает взгляд на разбитого драматурга и снова гладит того по голове. — Володя сейчас у Тычины. Давай, поднимемся к ним и помянем. Тебя одного я оставить никак не могу. — Он мягко тянет Колю на себя и заставляет подняться. — Мы дождемся там Курбаса и Семенко. Кулиш ничего не говорит. Он обнимает сатирика и прижимается к нему. Его ноги отказываются держать тело, но уйти отсюда нужно. Иначе просто сойдёт с ума. Поднявшись на этаж выше, оба мужчины, без стука, входят в одну из квартир. На звук открывшейся двери и шагов, в прихожую вышел Володя. Он, на мгновение, удивляется появлению драматурга, но быстро берет себя в руки и грустно улыбается гостям. Павел все еще спал и поэтому поэт, по-хозяйски, жестом предлагает пройти на кухоньку. — У тебя получилось вытащить Колю из квартиры. — Мягко констатирует Сосюра, пока писатели занимают места за маленьким столом. Кухни в квартирах были очень маленькие, поскольку ели они, в основном, в столовой, что занимала часть первых этажей, прямо по центру «С». — Ага. Я решил, что будет лучше, чтобы он был под присмотром. — Грустно отозвался Вишня, опустив взгляд на свои сложенные руки. — Понимаю. — Сосюра понышпорил по чужим ящикам, вытащил бутылку водки и рюмки. — Я и сам больше за Пашу переживаю. Он такой чувствительный. Хоть бы не сделал с собой чего. — В его голосе проскальзывает нежность, но ее, к счастью, не замечают. — Я не собираюсь ничего с собой делать. — Как-то обречённо говорит Коля и открывает бутылку, как только ее ставят на стол. После разливает по рюмкам. — Смелости не хватит. — Мне тоже налейте. — Со входа звучит сонный и разбитый голос хозяина квартиры. Все трое оглядываются на Павла. Он стоит в дверном проёме, облокотившись на косяк и смотрит на гостей. Приходить, вот так, в гости — привычное дело. Поэт и сам делал так же, но что-то грызло его изнутри. Если, пока он спит, может прийти любой желающий, то не повторит ли он судьбу Ялового? Он обкатывал вопрос:« за что?», уже не первый раз. Ответ, к которому он пришёл, его вовсе не радовал. Миша выступал против большевиков в гражданскую. Могут ли они теперь мстить за это? Тычина осмотрел своих друзей, и сердце заныло. Все, кто находился на кухне — в большой опасности, если его предположение верно. Их не отпустят так просто. Но, должен быть выход, чтобы спастись. Должен и он его найдет. — Прости, мы тебя разбудили? — Извиняюще говорит Володя. — Нет. Я сам встал. — Зевнув и потерев глаза, ответил Тычина. — Садись возле меня. — Николай, скрепя ножками по полу, отодвинул свой стул в сторону. — Давайте… давайте выпьем за… — Кулиш сглотнул вставший ком, но так и не смог закончить фразу. — Да, давайте. — Остап положил широкую ладонь на его кисть и сжал её, показывая поддержку. Он дождался, когда Павел займёт место за столом и поднял рюмку. — За Хвылевого. Пусть земля ему будет пухом. Друзья молча повторили за сатириком и залпом выпили содержимое. Каждый, в этот момент думали о своём. У каждого свои воспоминания о рано ушедшем друге. Володя вспоминал последний раз, когда он видел обоих и на душе скребли кошки. Если бы он тогда знал. Мог бы он что-то изменить? Предупредить, позабирать все оружие? Но, хорошо подумав, он понял, что всё бесполезно. От судьбы не уйдёшь. Павел вновь вернулся к их ночному разговору. Он ужасно картал себя за то, что не послушался своего предчувствия. — Эх, Григорьевич, что они с тобой сделали? — Остап начинал тихо. Он поставил рюмку с глухим стуком и низко опустил голову. Писатель держался до последнего. Но эта новость разрывала его изнутри. — Они тебя убили! — Его голос сорвался на крик. Его плечи крупно трясло, а сам сатирик, сложил руки и опустил голову на них. — Они тебя убили! — Остапчику. — Теперь настала очередь Николая успокаивать друга. Он протянул руку и коснулся его плеча. Драматург провел рукой по его спине, медленно, успокаивающе, несмотря на то, что с его глаз стекали слезы. Володя молча поднял голову и посмотрел на Павла. Он планировал сегодня позвать его пройтись, но это откладывается на неопределённый срок. Сейчас не до его чувств. Паша выглядел таким же опустошенным. Он молча протянул руку, взял бутылку и налил только себе, а после залпом выпил, прежде, чем заговорить. — Я видел, как забрали Мишу. — Его голос был тихим, таким, что не выходил дальше стола. — Мне не спалось, как обычно, и… Они приехали неожиданно. Он брыкался, кусался, пытался вырваться, а они его просто побили. Коля тоже это видел. Он… хотя бы попытался, а я… я простоял молча. — Павел сглотнул ком и опустил взгляд на рюмку. — После того, как Ялового забрали, Коля… он выглядел таким… — Поэт задумался, ища правильные слова. — У меня было предчувствие. Я должен был что-то сделать. Я так виноват перед вами. Если бы я… — Слезы все же вырвались наружу, не давая ему закончить. — Мы все были там. — Володя протянул руку и положил ладонь на чужое плечо. — Ты ни в чем не виноват. Ты ничего не мог сделать, как и каждый из нас. Мне кажется, что Коля давно сам для себя так решил. Это был прощальный обед. — Лирик осмотрел их маленькую компанию. — Он хотел, чтобы мы запомнили его таким. Тогда, давайте выполним его последнюю просьбу. — Он протянул свободную руку к открытой бутылке и разлил жидкость по рюмкам. За своими посиделками, мужчины не услышали, как тихо скрипнула дверь и в квартире появились ещё двое. Они уверенно прошли к кухне и встали в дверном проёме. — Ну, тогда и мне налейте. — Подал голос Семенко, чем привлёк к себе взгляды. — Михась, ну нельзя так. — Его легонько хлопает по плечу Курбас и коротко кивает сатирику. — Привет, Остапе, ты уже вернулся? Ты же говорил, что на все выходные уехал. — И вам не хворать. — Вишня снимает невидимую шляпу. — Да оставишь вас тут на сутки и уже столько случилось. — Он разводит руками. — Да, тебе уже сказали. — Грустно кивает Лесь, обходит Семенка и кладет ладони на плечи Кулиша и Вишни. — Мы передали телеграмму. — «Сарафанное радио» работает лучше и быстрее. Весь Харьков уже знает, что случилось с Хвылевым. — Михайль отрывается от косяка и забирает чью-то полную рюмку, залпом выпивает и кладёт на стол тушку птицы. — Нашли в квартире Коли. — Завтра будет очень много народу. — Коротко кивает режиссёр. — Оно и понятно. Люди его любили. — Тихо сказал Павел и покрутил в руке рюмку. — Ну, здесь мы все не поместимся. — Он поднялся на ноги. — Давайте перейдем в зал. Там места побольше будет. — Да, вы пока накройте на стол, а я сейчас нам приготовлю какой-нибудь суп, не зря подстрелил. Павел Гри… — Вишня поднялся на ноги, вытер слезы и слабо улыбнулся. — Паша, можно? — Конечно, кухня в твоём распоряжении. Я тебе потом кастрюлю отдам, отнесешь домой. — Тычина коротко кивает и ждёт, пока гости выйдут из кухни. — Тебе помочь? — Нет-нет, я сам. — Остап мотнул головой. Павел кинул последний взгляд на растерянного писателя, который склонился над тушкой и о чем-то задумался. На всякий случай оставил дверь открытой и вышел из кухни. Оказавшись в коридоре, поэт оглянулся назад и посмотрел на друга, искренне надеясь, что тот ничего с собой не сделает. Хватит одной смерти. После развернулся и вошёл в свою гостиную. Гости уже, по-хозяйски, поставили стол перед диваном и расставили стулья по полу кругу. Володя пошарился по полкам и выудил несколько рюмок, тарелки и стаканы. Тычина коротко кивнул в знак согласия и направился к небольшой кладовой. Открыв дверцу, он наклонился и вытащил трехлитровую банку компота и ещё одну бутылку с белым вином. Все действия мужчины делали молча, настороженно прислушиваясь к тому, что происходит на кухне. Кто-то один, периодически, выходил в коридор и подсматривал за действиями сатирика. Володя закончил расставлять тарелки и кинул взгляд на хозяина квартиры. Он планировал быстро и незаметно глянуть, но не смог отвести глаз от мужчины. В его памяти, непрошено, вылез ночной образ обнаженного Павла, освещенного только лунным светом и его щеки вспыхнули еле заметным румянцем. — Володь, давай принесем ложки. — Сосюра вздрогнул и перевёл взгляд на голос Кулиша. Драматург пристально смотрел на него и коротко кивнул в сторону дверей. — Они в верхнем ящике, сразу возле стены. — Объяснил Павел, осматривая стол. — Хорошо. — Володя вышел следом за драматургом и чуть не врезался в него, когда тот резко остановился. Кулиш осмотрелся по сторонам, словно боялся, что их могут подслушать. После взял лирика за руку и повёл за собой в ближащую комнату, закрыв спиной дверь. Оказавшись в спальне, Коля приблизил лицо к удивленному поэту и пристально посмотрел в глаза. — Коль, ты меня пугаешь. — Честно признался Сосюра и сделал шаг назад. — Не делай этого. — Тихо, с грустным вздохом, сказал Кулиш. — Что именно? — Володя хмурится, но больше не двигается. — Не влюбляйся в друга. — Коля отводит взгляд. — Это ни к чему хорошему не приведёт. Только мучиться будешь. Лучше подумай о семье. — Я не влюблён. — Володя пытается казаться собранным, но его руки сдают его нервозность. — Я видел, как ты на него смотрел. Я понимаю. — Коля коротко улыбается уголками губ и выходит из комнаты, оставив поэта одного. Володя молча смотрит на закрытую дверь и нервно проводит по волосам. Если уже начали замечать окружающие, то это очень плохо. Нельзя выпускать свои чувства наружу. Засунуть свою ненужную любовь далеко в глубины сердца, повернуть её в другое русло. Может, он сможет посмотреть на свою жену так же, как на Тычину? Должен. Все же, они одна семья. Лирик тяжело вздыхает и выходит из комнаты именно в тот момент, когда Кулиш возвращается с ложками и вилками. Они вошли в комнату так, словно ничего не произошло. Разложив приборы, все сели за стол. Все, кроме Семенка. Он стоял в проходе и вслушивался в происходящее на кухне. Беспокойство захватило его полностью, когда звук резко прекратился. Футурист выбежал из комнаты и ворвался на кухню, боясь увидеть еще один труп. Но увидел только то, что сатирик сидел за столом, оперевшись локтями об стол и спрятав лицо в ладонях. Суп уже был готов, но писатель не мог заставить себя подняться на ноги. Все время готовки он старался отвлечься, вернуть себе силы двигаться дальше. Но мысленно Остап возвращался к Хвылевому, к их общим моментам, поездкам на охоту. — Остап, мать твою, не пугай так. — Михайль облегчённо выдохнул. — Что ты тут? — Все хорошо, Михась, все хорошо. — Отречено говорит Вишня, стараясь заставить себя улыбнуться. — Я уже закончил. Немного остынет и я принесу в зал. — Хорошо, ага. — Футурист перетаскивает стул и ставит рядом с писателем, сам садится и кладёт ладонь на плечи. — Я вижу, как хорошо. Давай. Моё плечо, вот. Поплачь. Вишня борется сам с собой, но все же сдаётся и прячет лицо в тонкую ткань на чужом плече. Плачет он горько, громко, содрогаясь всем телом, не в силах остановиться и успокоиться. Футурист сидит молча, только успокоительно гладит его по волосам, давая чужим эмоциям выйти наружу. Только один Курбас знает, что он сам вот так же громко ревел, сидя на лавочке в парке, недалеко от дома. Поэтому Семенко прекрасно понимает писателя. — Спасибо, Михась, — наконец успокоившись, сказал писатель и отстранился, растирая слезы по щекам, — мне это действительно было нужно. — Ничего страшного. — Михайль улыбается уголками губ и поднимается на ноги. — Пошли, отнесем этим голодающим. Использовав найденное полотенце, как прихватку, мужчины ухватились за ручки и перенесли в соседнюю комнату тяжёлую кастрюлю. Донести её получилось только до ближайшего стула. Благо, что мест больше, чем людей, а Майк и Валерьян еще не вернулись или, по крайней мере, не догадались подняться к Тычине. Оба пытаются делать вид, что ничего не произошло на кухне, но все понимают и так. Чтобы случайно не обжечься об горячую кастрюлю, Сосюре приходится пересесть на диван, прямо рядом с Тычиной. Места стало меньше и им пришлось прижаться друг к другу. Володя пытался сосредоточиться на столе и не косится на поэта рядом. Но его сердце предательски забилось быстрее, а жар от тела рядом, вновь напомнил о ночи. Павел и сам пытается отвлечься. Он становится более активным хозяином. Тычина сам разливает алкоголь, интересуется, что и кому наложить? Делает все, только бы скрыть свое ненужное волнение, связанное с тем, что лирик сидит слишком близко. Такой заботливый поэт делает только хуже. Володя пытается сдержать мечтательный вздох, когда Павел случайно задевает его. Ему чертовски хочется, чтобы эта широкая ладонь, что сейчас крепко сжимала бутылку, лежала на его ноге, чтобы Паша смотрел на него и только на него, чтобы эти мягкие губы целовали и… Сосюра машет головой, отгоняя мысли и проводит рукой по волосам и только теперь замечает на себе пристальный взгляд наискосок. Подняв глаза, он видит, что Николай не сводит с него внимательных глаз. Лирик извиняюще улыбнулся и переключился на суп. Пока драматург следил за тем, чтобы лирик не натворил дел, он не заметил, что на него самого кидают короткие взгляды. Режиссёр хорошо умел прятать свои чувства, но любопытство все же брало вверх. Что-то произошло между этими двумя, но что? Непрошеная ревность проскакивает, пронизывает насквозь, но он сдерживается. Все узнает потом. Обязательно. Друзья едят, вкидывая редкие фразы. Семенко решает закурить и подходит к подоконнику, смотрит во двор и машет кому-то рукой. После кладёт папиросу за ухо и наклоняется вперёд. — Эй, там внизу! — Громко кричит футурист и машет рукой. — Поднимайтесь к нам! — После отворачивается на стол. — Майк и Валерьян вернулись. Через несколько минут в квартиру входят ещё двое. Оба «чернее тучи», они коротко здороваются со всеми и садятся на предложенные места. Майк, первым делом, выпивает рюмку водки и только теперь может говорить. — Гроб заказали. Сказали, что привезут завтра прямо в морг. Мы встретили его… вдову и дочь. Бедные-бедные. — Он машет головой и поднимает взгляд на сатирика напротив. — Привет, Остап, я думал, что ты завтра приедешь. — Да. Я решил раньше вернуться. — Вишня коротко кивает. Валерьян сложил руки на столе и положил голову на них. Он практически не шевелится. Когда он начинает говорить, голос звучит приглушенно: — Мы договорились, что прощание проведем в доме Блакытного. Пока шли, столько людей подходило и спрашивало о времени. — Он глубоко вдыхает, пытаясь успокоиться, но голос предательски дрожит. — Я не понимаю. Просто отказываюсь понимать. Неужели не было никакого другого выхода? Он же… ещё вчера он говорил мне, не волноваться, если за перевод не заплатят достаточно. Он был уверен, что за его новый роман ему достаточно заплатят и даже собирался отдать мне часть от дохода. Я отказался, но Коля… Коля улыбнулся и сказал, что сделает так, что я не смогу отказаться. А теперь… мы заказываем ему гроб. Не понимаю. — Он так любил жизнь. — Майк закрывает лицо рукой. — Он признавался мне, что дважды пытался застрелиться, но не хватало смелости нажать на курок. — Тихо сказал Курбас и все перевели взгляды на режиссёра. — Спрашивал, как у меня это получилось? — Ты дал ему инструкцию? — Николай удивленно глянул на друга. — Нет. — Лесь активно замотал головой. — Я сказал, что сделал глупость и больше бы такое не повторил. — Почему ты про это промолчал? Когда он у тебя спрашивал? — Не унимался драматург. — Я не помню. Может несколько месяцев назад. — Курбас уже пожалел, что начал говорить. Он скукожился, будто пытался спрятаться. — Месяцев?! — Кулиш подскочил на ноги и громко хлопнул ладонями по столу. — Коля, успокойся. — Майк схватил его за руку и усадил на место. — Какая разница? Мы уже ничего не изменим. — Я не знал, что он это сделает. — Тихо сказал Курбас. В комнате повисла неловкая тишина. Николай все ещё дулся и мысленно продолжал возмущаться, взмахивая руками в немом недовольстве. После, все же поднялся на ноги и поспешил покинуть комнату, даже не взглянув на режиссёра. Лесь подскочил следом и побежал за драматургом. Семенко, все же закурил и откинулся на спинку стула, подняв голову и выпуская дым. Его пустой взгляд искал что-то на белом потолке. Валерьян поднял голову и потянулся к рюмке. Не проронив ни слова, он выпил водки, после поднялся на ноги, поклонился и тоже ушёл. Майк сказал, что будет завтра и, пожав каждому руку, отправился домой. В комнате осталось четверо. Каждый думал о своём. Вишня, что ему тоже пора бы вернуться к семье, они же так и не знают, что он приехал. Семенко витал далеко от сюда, проходя по последнему их обеду и ища там подсказки. Павел прокручивал их ночной диалог и вновь винил себя, что не убедил писателя подняться к нему и не попытался отговорить его от глупости. Володя разрывается между мыслями о сказанных словах и тем, как же близко от него находится Тычина. Ему приходится насильно держать свои руки на коленях. — Паш, я пойду, пожалуй. — Тихо говорит сатирик. — Ты прости, но там семья… — Да-да, конечно. — Павел активно кивает и поднимается на ноги. — Забирай кастрюлю с собой. Я же тебе обещал. Правда она большая. — Я помогу. — В диалог включается футурист. Он поднимается на ноги и коротко кивает поэтам. — Завтра увидимся. — Они подхватывают с Вишней кастрюлю за ручки и выходят из комнаты, а потом и из квартиры. Оставшись наедине, Павел механично падает назад. В комнате воздух кажется напряжённым и наэлектризованным. Володя все же дает волю своим рукам и осторожно обнимает Тычину за плечи. Он внимательно смотрит на лицо поэта и пытается отогнать назойливое желание поцеловать его. Паша делает только хуже — поворачивается к нему и сам пристально смотрит прямо в глаза. Воздух в комнате словно заменили на что-то осязаемое. Оба боятся пошевелиться, но Володя ломается первым. Лирик слишком долго держался, поэтому сам кидается вперёд и жадно целует такие желанные губы. Павел даже не пытается его оттолкнуть. Наоборот, он обнял его за шею и прижал к себе. Поцелуй длиться недолго. Первым приходит в себя Тычина. Он упирается ладонями об грудь мужчины и давит на неё. — Володь, нет. — Павел отводит голову в сторону, когда лирик тянется к его губам вновь. — Нам нельзя. — Почему? — Володя не может отвести взгляд от чужих губ. — Ты и сам знаешь ответ. — Павел разворачивается и садится боком к нему. — Единственное, что я знаю, — Володя тянется к его уху и обжигает кожу горячим дыханием, — что я тебя хочу и ты тоже не против. Павлуша, никто не узнает. Здесь никого нет. — Вот, как раз, я против. — Павел закрывает глаза и сглатывает вставший ком. — Володь, иди к жене. Пожалуйста. — Ты уверен? — Володя влажно целует ниже уха. Он чувствует, как мужчина напрягся и коротко улыбается уголками губ. — Уверен. — Павел собирает все свои силы и коротко кивает. Сосюра нехотя отодвигается и внимательно всматривается в собранного поэта, сложив руки на груди. Он отчётливо видит, что если настоять, то Павел сдастся, но тогда это будет насилием, а этого не хотелось вовсе. Лирик тяжело вздыхает и поднимается на ноги. Не сказав больше ничего, выходит сначала из комнаты, а потом и из квартиры. Оказавшись на лестничной клетке, Сосюра упирается спиной об дверь, с внешней стороны, и поднимает взгляд к посеревшему потолку. Он пытается успокоить колотящееся сердце и только сейчас осознает, что собирался сделать и в чем признался минуту назад. Нет, он же сам хотел спрятать все свои чувства. Спрятать, а не накинуться на поэта, как только выдастся возможность. Понятно, что он его спугнул. Молодец. Лирик поднял руку к губам и касается их пальцами. Он все ещё чувствует фантомные ладони у себя на шее, от чего становится только тяжелее. Его влюблённость выходит из-под контроля и, было бы лучше, им видеться как можно реже. А ещё лучше и вовсе свести общение на нет. По крайней мере, пока Володя не разберётся в себе и не избавится от этой ненужной любви. Это решение больно режет по сердцу. Но оно необходимо. Владимир отрывается от двери и на негнущихся ногах, тяжело спускается. Выйдя во двор, он глубоко вдыхает свежий воздух, вслушивается в детские голоса, где-то играет концерт и струнные задевают что-то глубоко в душе, выбивают дух. Вбивают последний гвоздь в крышку, закрывая и пряча неправильную любовь. Павел остался один в квартире. Он подошёл к открытому окну и посмотрел во двор. Где-то далеко играли дети, кто-то из «словян» вышел на улицу и позанимал лавочки. Тем для обсуждения, за последние сутки хватало с головой. Но, для поэта, это все превратилось в общий фон и шум. Тычина провел взглядом Сосюру до выхода со двора и тяжело вздохнул. Он сам его оттолкнул, сам теперь и жалеет. Но, у этих отношений нет будущего и если подастся сейчас и пустить все на самотёк, то рано или поздно правда выберется наружу. Что тогда? Никто не посмотрит на их заслуги, на известность. Если им ничего не стоило забрать Ялового не пойми за что, то и их подавно. Им нельзя быть вместе. Ему нельзя его любить и он сделает все возможное, чтобы скрыть это чувство. Павел поднимает голову вверх и пытается дышать ровно. Все внутренности словно связало узлом. Его губы все ещё помнят горьковатый привкус поцелуя. Он все еще слышит горячее дыхание и тихо воет. Было бы намного легче, если бы эти чувства были безответны. Тогда страдать пришлось только ему, а это хорошая почва для поэта. « Поэт, Павлуша, должен быть в постоянном ощущении влюблённости и тогда, только тогда, он сможет творить.» — в его голове всплывает, кинутая когда-то, фраза Сосюры. Может, если представить, то и эта влюблённость — очередная прихоть лирика? В этом нет ничего, кроме почвы для романтичных стихов? Павел принимает эту версию за истину и отходит от окна. Володя не может оставаться в Слове ни минуты больше. Он решает прогуляться по Харькову и проветрить голову. Да только все его мысли прочно и упрямо застряли на одном человеке. Павел был во всём: в разговорах прохожих, шелесте листьев, солнечном свете и трактарящем звуке троллейбусов. Сосюра тряхнул головой, пытаясь вытрясти навязчивый образ. Если с очередной девицей было все просто: он получал желаемое и его интерес угасал, тогда лирик переключался на новую. Без жалости, печали. Особо приставучим напоминал, что он женат. Но сейчас… Паша был особенным. Талантливый, умный, тихий и гениальный. Его «Солнечные сонеты» цепляли за живое. Они были переполнены музыкальности, неуловимой красоты в каждой строке. Тычина, по праву, считался поэтом номер один. Володя, по началу, смотрел на него, как на недосягаемую вершину, до которой так далеко идти. В те редкие моменты, когда ему удавалось встретить его на писательских собраниях, он казался ему холодным, высокомерным, с завышенным чувством собственности. Ведь, тогда его появление вызывало у окружающих тихий трепет и восторг. Сам поэт ни с кем не общался и держался особняком. Только с переездом в Слово, Володя узнал истинное обличие гения: неуверенного, замкнутого, скромного. Тычина быстро занял почетное место сначала в ГАРТе, (став его неофициальным лидером), легко и просто подружился с Хвылевым и Кулишом, а после, вместе с ними перешел в известное ВАПЛИТЕ. Общаясь более тесно, Володя понял, как сильно ошибался. Их сдружил между собой Хвылевой, решивший, что двум поэтам будет о чем поговорить. Так и вышло. С Тычиной было так легко и просто. Порой Володе казалось, что они знали друг друга ещё в прошлых жизнях. Поэтому, глупо вот так терять дружбу. Но, для того, чтобы её сохранить, от него придётся отказаться. Завтра будет последний раз, который они проведут вместе. Последний — плохое слово, лучше крайний. Только от этого ни стало не легче, не проще. Сосюра дошёл до той самой скамьи, где ранее нашёл Семенко и тяжело плюхнулся на неё. Он упёрся локтями об колени и запустил пальцы в волосы. Наверное, карма все же существует. Теперь сам лирик оказался на месте всех тех влюблённых в него девушек. Тех, кого он так безжалостно бросал, говоря: «мы не можем быть вместе. Я женат». Голос Павла звучит в голове: «Иди к жене». О, Володя мог бы написать целый сборник стихов, чтобы описать все те запретные чувства, что он испытывал. Но такое никто не выдаст. Остаток дня тянулся медленно, словно расплавленная резина. Павел убирает со стола, перемывает посуду, вернув её на место. Наготавливает на завтра костюм и садиться за любимое фортепиано. Музыка помогает забыться, отпускает все непрошенные мысли, освобождает душу. Он играет импровизированную мелодию, когда его голову посещает мысль. Она приходит ясно и неожиданно. « Они же не тронут меня, если я пойду на поводу? Если я напишу стих, прославляющий партию. Что-нибудь незамысловатое и простое». Нужные строки сами встают в правильном порядке. Их остаётся только записать на лист. Вдохновение само ведёт его рукой, но, когда последняя точка была поставлена, поэт проходит глазами по стишку и вздрагивает. Нет, если бы Николай узнал, что он так просто опустил руки, то ни за что не стал бы с ним даже здороваться. А как же так? Если они с Хвылевым встретятся по ту сторону, то как ему в глаза смотреть? Павел комкает бумажку и отталкивает её подальше. Заберут, значит заберут. Он не станет перед ними кланяться. Не будет. Я – есть народ. А народ никогда не опуститься на колени. Сосюра возвращается домой под красивую мелодию фортепиано, насильно заставляет себя не смотреть на окна пятого этажа. Он возвращается домой уставшим и впервые не слышит в свою сторону упрёков. Даже его стерва поняла, что сегодня и завтра — тяжёлые дни. Поэтому эту ночь дом встретил в давящей тишине. С самого утра все Слово стояло на ушах. Гроб с писателем должен был прибыть ближе к двенадцати, но уже к восьми казалось, что во дворе собралась половина Харькова. Там даже яблоку негде было упасть. Каждый хотел попрощаться с любимцем народа. Среди простого люда попадались и люди в форме ЧК, но на них никто не обращал внимания. «Словянам» приходилось пробивать себе путь, толкаясь и извиняюсь перед людьми. Пару раз и на их ноги приходило ответное действие. Таким образом, до нужного им подъезда «пробились» Семенко, Курбас и Кулиш. Последний вовсе не обращал внимания на людей, низко опустив голову. Он не проронил ни одного слова с тех пор, как вышел от Тычины. Сколько бы Курбас не пытался извиниться, объясниться, ничего не вышло. Видеть таким драматурга — больно. Режиссёр решил попробовать ещё раз, уже после похорон и надеялся, что ему удастся добиться прощения. Футурист шёл первым, одетый в строгий чёрный костюм, угрюмый и молчаливый. Проходя мимо горожан он то и дело слышал, как их встречали тихим шёпотом. Парочка девушек, казалось, пришли больше посмотреть на известных людей, чем на сами похороны и встречали каждого тихим, но сдержанным восторгом. В глубине души, Михайлю было приятно слышать в свою сторону комплименты, пока во двор не спустился Сосюра. Тогда они быстро переключился на лирика, позабыв о всех вокруг. Сам Володя вовсе не был рад их вниманию. Ему хотелось трех вещей: первое — слиться с народом и остаться незамеченным, второе — чтобы собрались они тут по другому поводу, более веселому и третье — выкинуть из головы образ Павла. Но, как на зло, последнему сбыться было не суждено. Объект его воздыханий сам спустился вниз и встретил друзей возле дверей. Появление гения привлекло к себе ещё больше внимания. Лирик замедлил шаг и остался в толпе, стараясь не смотреть на то, как легкий ветерок колышет мягкие волосы, как грустный взгляд тёмных глаз, обходит каждого. Как эти длинные пальцы нервно теребят пуговицы на лацкане. — Поднимайтесь ко мне. Там уже Вишня и Йогансен. Они вас встретят. — Как бы Володя не старался, но до него все же долетает голос поэта и это заставляет что-то внутри замереть. — Володька, догоняй. — Михайль оборачивается на него и машет рукой лирику, тогда он ощущает на себе внимательный взгляд. Сосюра вздрагивает, но делает пару шагов, пока не доходит до дверей. Ему приходится пройти как можно ближе к поэту, задев того рукой. Одно простое касание, заставляет сердце стучать быстрее. Он старается держаться и не выдавать своего волнения при всех. Ускоряет шаг и пропуская ступеньку, поднимается на пятый этаж. Только подойдя к нужной квартире, лирик останавливается и оборачивается. Павел не спешил подняться домой. Он дал возможность гостям побыть в тишине и покое. К тому же, ему не нравилось находиться в толпе. В подъезде относительно было спокойно и тихо. Мысль, что сейчас в его квартире находился Володя — не придавала желания. Он же сам решил, что им нужно меньше видеться. Сегодня последняя возможность и, пожалуй, стоит поговорить и объясниться. Возможно, надо будет соврать. Да, так и сделает. Поднявшись на этаж, Павел останавливается на последней ступени. На лестничной площадке оказываются только он и Володя. Их взгляды встречаются и ни один не может отвести глаз. Что ж, разговор должен состоятся сейчас или никогда. Ему бы открыть рот, но губы не шевелятся. Поэт цепляется пальцами за деревянную периллу и он насильно заставляет себя подойти ближе. Кажется, лирик задерживает дыхание, стоит ему только оказаться рядом и напрягается. — Володь, нам нужно поговорить. — Павел прочищает горло и сжимает руки в кулаки, прячет их за спиной. — Я бы… Я бы хотел… по поводу вчерашнего. — А, да. Вчерашнее. — Сосюра не может смотреть на него, иначе опять сорвётся. Он опускает низко голову и смотрит на свои туфли. — Я перепил и прости. — Я не хочу давать тебе лишних надежд. — Голос Тычины пронизывает его насквозь, отдаваясь болью в сердце. — Я… ты мне не нравишься. Точнее, не так, как тебе этого хотелось. — Да, я понимаю. — Володя поднимает взгляд и смотрит на чужое лицо, пытаясь отыскать хотя бы намек на ложь. Но, теперь уже Павел отводит взгляд и отворачивается. — Я думаю, будет лучше нам вовсе не видеться. — Его голос дрожит, но, кажется лирик этого не замечает. — Сегодня мы ещё вынуждены побыть рядом. — Это конец? — Володя пытается говорить ровно и холодно, но внутри его мелко трясет. Ему так хочется сбежать и спрятаться. Только бы не слышать ответ. — Не знаю. — Павел пожимает плечами. — Просто, давай не будем видеться хотя бы неделю. — Ладно. — Володя коротко кивает и отходит к дверям. Ему бы сбежать, но внизу слишком много людей и единственное безопасное место — квартира поэта. Даже смешно подумать: прятаться от любимого человека в его же квартире. Лирик врывается в квартиру и в прихожей сталкивается с Кулишом. Драматург кидает на него один короткий взгляд и грустно понимающе кивает. После переводит такой же взгляд на стоящего в гостиной режиссёра. Сосюра только молча кладёт руку ему на плечо и жестом предлагает выпить. Павел остался один. Он упирается ладонями об перила и тяжело дышит. Его сердце, кажется, выстукивает где-то в ушах. Ноги совершенно не держат тела и он садится на корточки, касается лбом железных прутьев. Тычина пытается успокоиться, повторяя себе одно и тоже: «это было необходимо сделать». Да, только это не помогает ничуть. Перед глазами все ещё стоит образ лирика, то с какой надеждой тот смотрел ему в глаза.  — Павел Григорьевич, — мягкий женский голос привлёк его внимание, — Вам плохо? Павел поднял голову и посмотрел на неё. Не высокого роста, стройная, круглолицая девушка с каштанового цвета волосами, стоит на последней ступени. На ней короткое черное платье и такие же туфли. Он знает ее уже очень давно. Лида, дочка хозяйки квартиры, которую он когда-то снимал. Тычина прекрасно знает, что она в него влюблена уже несколько лет, но эта любовь безответна. — Здравствуй, Лидочка. — Павел коротко и мягко улыбается. — Я не могу поверить, что его нет. — Он отворачивается и улыбка сползает так же быстро, как и появилась. — Я слышала. — Она подходит к нему и осторожно касается плеча. — Это так ужасно. В городе говорят, что его большое сердце не пережило того кошмара, что твориться вокруг. — Мы все были там. — Павел прикрывает глаза и проглатывает вставший ком. — Я разговаривал с ним, он пел, шутил. — Он понижает голос до шепота. — Эта чёртова власть довела его. — Его слова остаются не услышанными. — Мне очень жаль. — Лида гладит поэта по голове. — Ты не обидишься, если я хочу остаться один. — Он даже не смотрит на неё. — Да, конечно. — Девушка убирает руку, отходит от него, а после и вовсе уходит. Павел снова остаётся один. Тишина давит на уши, но у него нет сил подняться и войти в квартиру, в которой его ждут друзья. Ему нужно постараться игнорировать лирика, держать маску безразличия, несмотря на то, что в его душе бушуют ураганы. Собравшись с силами, поэт поднимается, делает глубокий вдох и открывает дверь.