Часть 3

Утро заползает в комнату первыми солнечными лучами и заполняет светом сквозь единственное окно. Оно медленно доходит до дивана и накрывает теплом двух спящих людей. Первым просыпается Павел. Он тихо стонет от тупой головной боли прежде чем открыть глаза. Все же найдя в себе силы расплющить тяжёлые веки, он обнаруживает себя прижатым лицом к спинке дивана, абсолютно голого и в объятиях другого. На несколько секунд его охватывает паника, когда он не может понять: где находится и что происходит? Но, память быстро возвращает ему события ночи. Его лицо становится кроваво-красным от стыда. Как он до этого дошёл? Как теперь смотреть в глаза другу? Как себя вести? А если кто-то об этом узнает? Нет, это должно остаться в строжайшем секрете и такое больше никогда не повториться. Они просто перебрали и натворили глупостей. Ничего больше. Ничего не было. Он не хочет ничего объяснять, когда проснётся Сосюра. Просто сделает вид, что ночью они разошлись по комнатам. Если что, то это просто дурной сон, на пьяную голову. Но, для этого нужно как-то незаметно выбраться и одеться. Ну, или просто собрать вещи и перебраться в свою спальню. Павел осторожно убирает чужую руку со своей талии и замирает, когда слышит недовольный стон сзади. К его облегчению Володя просто поворачивается на месте и продолжает спать. После, схватившись рукой за спинку, Тычина приподнимается и аккуратно выползает на свободу.  Поднявшись на ноги, Павел чувствует лёгкое покалывание всей правой стороны, но, несмотря на неприятное чувство, осматривается по сторонам, в поисках одежды. Находит он её не сразу, стараясь меньше шуршать вещами. Собрав все необходимое, поэт тихо выскальзывает из комнаты. Благо, что спальня находится почти напротив и он быстро прячется за дверью. Оказавшись в тишине комнаты, Павел доходит до своей кровати и устало садиться. Он кладёт вещи рядом и запускает пальцы в волосы. Мысли хаотично носятся в его голове, прикованные к ночи. Как он смог это допустить? Специально же вчера не пил, чтобы не натворить глупости, а в итоге… Ладно, Володя. Он был так пьян, что и не вспомнит ничего. Но, сам Паша не на столько напился, чтобы забыть. Теперь нужно как-то научиться жить с этим и молчать. Тем временем в гостиной проснулся и Володя. Он кое-как открыл глаза и со стоном перекатился на спину. Без Паши под боком стало как-то по-тошному одиноко. На самом деле, спал лирик плохо и чутко. С одной стороны, потому что места на диване для двоих было мало и он боялся свалиться. С другой — несмотря на все то количество алкоголя, он помнил их ночь до самых мелочей. Как можно было спать, когда полночи Сосюра боролся с бабочками в животе. Володя и сам боялся признаться себе, что влюблён в этого гения уже несколько лет. К тому же, никто бы не дал им возможности быть вместе. Не в это время, ни в этой стране, ни при этой власти. Да и глупо было надеяться, что ему ответят взаимностью. Поэтому, он и прятал свои чувства за алкоголем и маской бабника. Он же поэт-романтик, который умеет красиво писать о любви, вынужден скрывать свои истинные чувства. Володя с тяжестью сел и посмотрел на разбросанные по полу вещи. Что ему теперь делать? Признаться или сделать вид, что ничего не помнит? А если он совершил огромную ошибку и теперь Павел будет избегать его общества? Нет, этого нельзя допустить ни в коем случае. Если во вторник, у Хвылевого не будет Тычины, то он отказывается приходить. Может, правда, соврать и постараться сохранить их дружбу? Он же хотел пригласить его, сходить вместе на спектакль Курбаса, а теперь это будет похоже на свидание. Согласится ли Павел? Если да, тогда после можно будет прогуляться где-то по близости и поговорить. Возможно, он даже наберётся смелости и скажет о… Нет-нет, об этом уж точно нельзя. Володя закрывает глаза и закусывает нижнюю губу. Лучше бы он вообще не знакомился с Тычиной, не зачитывался его ранней поэзией, не вступал в ГАРТ. Лучше было бы не становиться друзьями, а просто жить в одном доме. Но, с другой стороны… тогда бы они не разговаривали до самого утра на всевозможные темы, не помогали в сложные моменты. Да и Хвылевой всё равно бы их познакомил. Никуда от судьбы не денешься. Володимир слышит тихий скрип и открывает глаза, одновременно поворачивая голову на звук. В проходе появляется Тычина. Он уже полностью оделся в тонкие коричневые штаны и белую рубашку с короткими рукавами, которую он застегнул на пару пуговиц, через одну. Он провел рукой по волосам, зачесывая их назад и встал, заметив, что гость уже не спит. — Доброе утро, Володь, ты как? — Спрашивает Павел и отводит взгляд на стол. — Доброе, если оно доброе. — Со стоном произносит Сосюра и мысленно напоминает себе, что решил сделать вид, что ничего не помнит. — Застрелите меня, у меня так голова раскалывается. Больше никогда не буду пить. — Ты это каждый раз говоришь. — Паша не может сдержать улыбки. — И каждый раз срываешься. — Все то ты знаешь. — Володя отвечает улыбкой и решает посмотреть, как выкрутится Павел на логичный, но каверзный вопрос. — Может тогда ответишь: почему я голый? А то я ничего не помню. — Почему? — Тычина явно испугался вопроса и занервничал. Он потер ладонью сначала предплечье, а потом и шею, опустив глаза на пол. Его взгляд мечется из стороны в сторону. — Ну, ты заявил, что не будешь спать одетый и стал раздеваться. — Правда? — Сосюра постарался сдержать улыбку, потерев виски. — Странно. — Да. Бог его знает, что творилось в твоей голове. — Павел надеялся, что его ложь прозвучала правдоподобно. — Я оставил тебя одного и пошёл спать. Дальше не знаю. — Ладно. — Володя убрал руки и посмотрел на мужчину. Почему-то, ему стало обидно, что Павел решил промолчать об их ночи. Наверное, для него это ничего не значило. Он чуть не срывается, чтобы высказаться, но вовремя прикусывает внутреннюю часть щеки. Это все ни к чему не приведет. — Прости, что доставил тебе неудобства. — Поэт поднялся на ноги и стал собирать свои вещи. Володя чувствует и периодически ловит на себе внимательный взгляд. Он чуть замедляется, чтобы дать Павлу осмотреть себя как можно лучше. Пусть запомнит, что упускает. Сосюра стряхивает эту дурную мысль и быстро одевается, повернувшись к другу спиной. Тычина же не может отвести взгляда от обнажённого тела напротив. Его мысли возвращаются к ночи и он резко разворачивается спиной, чтобы скрыть свое смущение. — П-пойду, принесу тебе рассол. Станет немного лучше. — Павел спешит покинуть комнату. — Спасибо, но не надо. — Володя спешит за ним и догоняет уже на кухне, положив руку на плечо. — Я уже пойду. Мне ещё к Хвылевому зайти нужно. Я же там костюм оставил? — Да. — Тычина напрягается от касания и останавливается на месте. — Там. — Вот. Заодно и извинюсь за свое поведение. На всякий случай. — Сосюра чувствует, как воздух вокруг них сгущается. Его собственное сердце стучит так громко. Он хочет развернуть его лицом и поцеловать так, как вчера. Но, он ничего не делает, только убирает руку. — Хорошо. Как хочешь. — Павел поворачивается к нему лицом и смотрит прямо в глаза. Он борется со своими внутренними демонами, которые так и толкают его вперёд. Ему хочется протянуть руку и коснуться чужого лица, провести пальцами по коже, спуститься к шее и обнять, притянуть к себе для поцелуя. Но, вместо этого он прячет руки в карманы и сжимает ткань штанов. — Тогда я пошёл? — В голосе у лирика проскакивает плохо скрытая надежда, что его остановят и это почти действует. — Да. Я тебя не держу. — Павел насильно заставляет себя отступить на шаг назад и отводит взгляд в сторону. Ещё немного и он сорвётся. Володя принимает это за отказ и разворачивается на пятках, тяжело вздохнув. Ему нужно скорее покинуть комнату, а ещё лучше квартиру, пока он полностью не сломал их дружбу. Поэт широкими шагами пересекает расстояние до двери и выходит на площадку, закрыв её спиной. В подъезде достаточно холодно, чтобы успокоить колотящееся сердце и вырвать его из объятий ненужных желаний. Ему нужно всего-то оторваться от дерева и спуститься на этаж ниже, но он не может пошевелиться. Его разум вновь возвращается к ночи и заставляет пережить заново фантомные прикосновения. Сосюра почти срывается, чтобы вернуться в квартиру, но звук громко хлопнувшей двери отвлекает его от мыслей. Двинувшись с места, мужчина заглядывает вниз и видит, как, перешагивая через одну, куда-то спешит Подмогильный. Это напоминает ему, что он планировал зайти за вещами и тяжело вздохнув, спускается по ступеням. С каждым новым шагом ему кажется, что сейчас откроется дверь, выбежит Павел и остановит его. Либо догонит, обнимет и скажет, что это была лучшая ночь. Но никто так и не выходит, и Сосюра спускается к квартире друга в полной тишине. Подойдя к двери, он тихо стучит и ждёт ответа. Дверь открыта и он это прекрасно знает, но не врываться же. Это как-то не культурно. Постучал ещё раз, Володя слышит, как хозяин квартиры громко кричит: «открыто», и входит сам. С самого утра у Хвылевого уже шумно. Жена собиралась на базар, дочка в школу, а у самого писателя сидел гость. Точнее, он никуда не уходил. Володя бегло поздоровался с дамами и прошёл прямо в гостиную. Войдя внутрь он увидел, как сжимая в руках кружку и сгорбившись, сидел Яловой. Его бледное лицо и уставшие глаза выдавали, что чувствовал он себя паршиво. Зато сам Николай был живее всех живых. Он уселся на подоконник и курил в открытую форточку. Заметив ещё одного гостя, мужчина подскочил на ноги и, выкинув окурок на улицу, сделал пару больших шагов, широко расправив руки. ⁸— Володя! Рад тебя видеть. Ты как? — Николай хлопнул его по плечам, широко улыбнувшись. — Успел достать Пашу за ночь? — Почему достать? — Володя занервничал и отвёл взгляд на угол подоконника. — Я ничего с ним не делал. Мы… мы просто легли спать. Ничего больше. — Ладно-ладно, верю. — Николай либо и правда ничего не заметил, либо сделал вид, но расспрашивать не стал. — Будешь кофе или что покрепче? — Не надо крепче. — Взвыл Сосюра и схватился за голову, что вызвало смех у Хвылевого. — Понял, сейчас принесу крепкий кофе и таблетку. — Николай убрал руки и отошёл в сторону. — Садись к нашему страдающему, а я сейчас. — На этих словах он вышел из комнаты. Сосюра оглянулся назад и посмотрел на диван. После устало вздохнул и, сделав пару шагов, тяжело упал рядом с другом. Миша же просто молча подвинулся и сделал большой глоток из кружки. Владимир искоса глянул на измученное молодое лицо и положил ладонь на плечо. — Мужик, ты как? — Володя почувствовал, как тот встрепенулся от вопроса. — Паршиво. Крайне паршиво. — Михаил оглянулся назад и посмотрел на поэта. — А ты как? — Не лучше. — Честно признался Сосюра. — Голова просто раскалывается. Как спалось? — Я не помню, как уснул на диване и, вообще, как тут оказался. — Миша пожал плечами и пристально посмотрел на шею мужчины. — А я смотрю, что ты вообще не спал. — С чего это ты взял? — Володя заметно напрягся. Неужели так заметно? — Ну… Ты потом домой? — Яловой перепрыгнул на тему, оставив Володю в полном замешательстве. — Да. — Володя коротко кивает. — А куда это поскакал Валерьян? Я, когда спускался, видел, как он чуть не споткнулся на ступенях. — А, так ему нужно сегодня отнести перевод в издательство. — Михаил задумался, подняв глаза к потолку, а после посмотрел в глаза поэту. — Он утром подорвался на ноги, разбудил меня и спросил: где его портфель? Я помню? Я вообще с утра плохо соображаю, а после наших «собраний», так тем более. Хорошо, что он сам его нашёл. Потом проверил содержание и побежал. Мне бы его энергию. — Или, как у Хвылевого. По нему вообще не скажешь, что он пил. — Володя коротко кивает в сторону двери. — Везет же. Ты же, вроде, тоже в издательство собирался? — Да, пойду, как только смогу собраться до кучи. — Миша снова отпивает с чашки и кидает взгляд на друга. — Твой костюм лежит на стуле возле окна. Только рубашки нет. Николай говорил, что её Семенко себе забрал, ибо ты на него вино вылил. Там чуть дело до драки не дошло. — Чёрт! Мне еще нужно будет отыскать Михайля и извинится перед ним. — Сосюра откидывается на спинку и запрокидывает голову. — Угу. А ещё нужно как-то скрыть след на шее. — Как-то вскользь сообщает Яловой и прячет улыбку за чашкой, когда Володя резко поднимает голову и хватается за свое горло. — Какой след? Где? — Позабыв про головную боль, Владимир подскакивает на ноги и спешит к круглому настенному зеркалу. Осмотрев себя, он обнаруживает небольшой багряный след возле кадыка. Проведя по нему пальцами, где-то в глубине просыпается теплое чувство — это след от Паши, метка которую не хочется стирать. — Признавайся, когда Паша пошел спать, ты же улизнул на поиски девушки? — С дивана подает голос Яловой и Володя благодарен ему за то, что он подкинул ему отмазку. Никто не подумает на Павла. Никто не узнает. — Да. Я правда плохо помню. — Володя потёр рукой след. — Кажется, отыскал какие-то штаны и прогулялся по ночному Харькову. Я удивился, как меня не послали. Но, ты же и сам знаешь… — Ну, да. Ты у нас еще тот бабник. Любая поведется на романтичный стих. — Яловой коротко кивает. Про Сосюру давно ходят легенды. — Да. Ничего не могу поделать. — Володя натянуто улыбается. — Люблю я девушек. — Кто там любит девушек? — В комнату возвращается Хвылевой, держа в руке чашку с дымящимся кофе и зажав таблетку между пальцев. — Володя, кто же ещё? — Михаил кивает в сторону поэта, пока Николай передаёт тому чашку и таблетку. — Ну, это благое дело. Для того они и нужны, чтобы их любить. — Николай широко улыбается и смотрит на то, как Володя пьёт лекарство. — Правда, не тогда, когда ты женат. — Ага, ещё и на какой. Почему ты с ней ещё не развёлся? — Поддакивает Миша. — Истинный комсомольский поэт должен быть женат. — Как-то грустно говорит Володя. — Да ладно вам. Семенко со своей ругаются не меньше нашего. К нему вопросов у вас нет. — Должен быть женат. Как же. — Хвылевой коротко кивает на дверь. — Скажи это Тычине. Холост, молод и, среди нас всех, один из самых известных. — Ну, он гений. Ему можно. — Пожимает плечами Сосюра и делает пару больших глотков. — Гений. — Кивает Николай. — Тут не поспоришь. — Ладно, мужики, я бы с вами ещё посидел, но мне нужно ещё отыскать Семенко и подготовиться к «сражению». — Володя допивает кофе за пару больших глотков и подходит к своему костюму, начинает одеваться. В комнате повисла тишина на несколько долгих минут. Володя, пока одевался, снова мысленно вернулся к Павлу. А, ведь, действительно, он умудрился быть одновременно и известным, и свободным. Его стихи заучивались, пересказывались многими. Это делало его одним из самых заветных женихов. Так почему до сих пор не женился? Раньше на этот вопрос, ответ был просто — ещё не нашёл свою. Но, теперь, Володе очень хочется верить, что они, в каком-то смысле, похожи — возле Павла тоже крутилось много девушек, не без греха, но дольше чем на неделю отношения не задерживались. Может, он тоже пытался скрыть что-то от всех? Почему-то это предположение дало ему тепло надежды. Он точно пригласит его на постановку, а после позовёт пройтись парком и все ему скажет. Без отмазок, увиливаний. Вот так, на прямую. А там будь что будет. Володя попрощался с друзьями и поспешил покинуть квартиру. Возвращаться домой совершенно не хотелось и он был благодарен вчерашнему себе, что у него есть причина этого не делать. Поиск футуриста занял у него несколько часов. Дома его не оказалось и, судя по реакции его жены, они уже успели поругаться, что было привычным делом. Значит, Михайль мог быть со своими друзьями вне «Слова». Харьков — город не маленький, пришлось не слабо побегать. Он бы проехался, но после гражданской его пугал громкий стук трамваев, а на автобусы занять денег никто не хотел. Нашёлся поэт уже вдрызг пьяным, на лавочке в парке, один и без денег. Он, согнувшись, сидел и смотрел в одну точку. — Михась, — Володя добежал до поэта и тяжело вдохнул, согнувшись и оперившись руками об колени, — вот, ты где. Я тебя искал. — На его голос поэт поднял голову и попытался сконцентрировать стеклянный взгляд на лице. — Володенька, — Семенко расплылся в пьяной широкой улыбке, — я так рад, что ты пришёл. Я только о тебе подумал и ты тут. Как ты это сделал? — Я тебя искал. — Володя сел с ним рядом. — Хотел извиниться за вчерашнее. — За вчерашнее? — Михайль задумался. — Ничего. Там, кстати, Паша обещал постирать. Напомни ему, только не забудь. — Напомню. — Сосюра коротко кивает и улыбается. — А ты чего это здесь сидишь? Когда уже успел наклюкаться? — Я? — Михайль осмотрелся вокруг. — Я старых друзей встретил. Мы с моей поругались, а тут они. Ну, мы пошли, посидеть. Пили, болтали и, вот, я тут. — Он размашисто обводит рукой пространство. — Они меня бросили одного. А ещё у меня кончились деньги и я тут сидел, думал: «вот бы сейчас кто-нибудь меня нашёл. Хотя бы Сосюра», и ты тут. — Михайль полез к нему обниматься. — Володька, я так тебя люблю. Ты это знаешь? — Догадывался. — Володя похлопал его по спине. — Ты такой хороший друг. — Семенко немного отодвигается и смотрит ему в глаза. — Прости меня за все-все. Я бываю таким козлом. Но я так тебя люблю. Мне так стыдно. — Мне не за что тебя прощать. — Сосюра мягко улыбается. — Правда? Честно? — С надеждой спрашивает футурист. — Честно. — Коротко кивает Сосюра. — Спасибо. — Михайль замолкает и продолжает внимательно всматриваться в его лицо. — Ты такой красивый. — Он наклоняется вперёд, но Володя успевает отвернуться и Семенко проходит губами по лёгкой щетине. — Эй, вот это уже лишнее. — Без злобы говорит Володя и гладит его по спине. — Давай я тебя домой отведу? — Не хочу к этой суке. — Говорит куда-то в изгиб шеи футурист. — Вот, почему нам так «повезло»? Красивые, но такие стервы. — Не знаю. Я и сам, иногда, задаюсь этим вопросом. Но, уж каких выбрали. — Задумчиво отвечает лирик и смотрит куда-то вдаль. — Ладно, а куда ты хочешь, чтобы я тебя отвел? — Не знаю. У меня нет такого Паши, как у тебя. — Михайль выравнивается и оглядывается по сторонам. — Он же не стоит у меня за спиной? — Нет. — Володя улыбается и катает в голове мысль: «мой Паша». — Ты его боишься? — Нет. Ну, просто он же Павел Григорьевич, а я его Пашей назвал. — Поэт вновь оглядывается по сторонам. — Я думаю, что он не обидится. Серьёзно, вы столько лет дружите. Какой, к черту, «Григорьевич»? — Володя закидывает одну руку друга себе на плечи и обнимает за талию, начинает его поднимать. — Привычка. — Пожимает плечами Семенко и виснет на плече друга, еле перебирая ногами. Они идут до дома несколько кварталов. Медленно, спотыкаясь и шатаясь. Несколько раз их останавливают прохожие девушки, узнав в них известных поэтов. Если раньше Володя непременно бы познакомился с барышнями и уже пригласил на свидание, то сейчас у него не было никакого интереса и желания. Дело было совсем не в пьяном Семенко, тот и в таком состоянии был не прочь познакомиться. Просто, каждый раз перед его глазами вставал образ Павла и все желание улетучивалось. Ах, если бы можно было открыто пригласить его прогуляться, то Владимир уже б это сделал. Если бы Павел ответил ему взаимностью, то он уже б развёлся. Но, все это только фантазии и мечты. Павел целый день не выходил из дома. Он убрался в квартире и теперь сидел с тазиком, хозяйственным мылом и усердно тёр мокрую рубашку, пытаясь отстирать пятно от вина. После, уже пятого прополаскивания, поднял ткань на просвет и всмотрелся в возможные следы. Ему показалось, что ничего больше не видно. На этом решено было закончить. Поднявшись на ноги, Павел почувствовал, как затекли и забеременела все мышцы после долгого сидения на одном месте в одной позе. Пройдясь по комнате, по кругу, он снова почувствовал себя целым. Поиск подходящего места для сушки, закончился на открытом окне. На улице был май и уже знатно потеплело. Порыскав по ящикам, Тычина выудил пару прищепок и повесил на резинку за воротник. Внизу был слышен привычный гул детворы, смех, кричалки. Дети писателей играли в догонялки, гоняя по всему двору. Павел присел возле подоконника и уперся локтями об дерево. Его взгляд зацепился за двух «плывущих» поэтов, появившихся в поле зрения. Только если Сосюра держался более-менее, то Семенко практично тащили. Картина была не нова, но обычно, в качестве «доставщика» футуриста был Эпик и тащил он его к себе, просто, чтобы поберечь уши от очередного скандала. Мужчины почти дошли до нужного подъезда, когда им на встречу выбежал Вишня. Писатель был одет в камуфляж и тёмные штаны, поверх тонкой куртки висело ружьё, на ремне, в ряд, вставлены несколько патронов. На голове красовалась болотная кепка. Писатель встретил друзей с широкой улыбкой и распростертыми объятиями. — О, я смотрю, что уже кто-то дошёл до кондиции. Михась, какая причина в этот раз? — Он по-дружески, слегка хлопнул его по плечу. — Я просто друзей встретил. — Это единственное, что он смог выговорить. — Ясно-понятно. — Остап перевёл взгляд на Володю. — Ну, а я на охоту поехал, на все выходные. Звал с собой Хвылевого, а он отказался. Сказал, что хочет побыть дома с женой и дочкой. Так что настреляю дичи, а потом, всех прошу в гости на ужин. — Если будет на что. Не думаю, что дичь ещё осталась. — Скептично ответил Володя. — Не спугни мне удачу. — Вишня шутя ударил поэта в плечо и посмотрел куда-то вверх, махнув рукой. — Павел, поговори со своим другом! Пусть думает, прежде, чем «каркать»! Володя оглянулся назад и посмотрел на окна пятого этажа. Действительно, из окна выглядывала знакомая фигура. Стоило только увидеть Павла, как сердце забилось быстрее. Сосюра улыбнулся и подняв руку, махнул. Тычина ответил тем же. Если бы не висящая туша на его плече, то Владимир бы уже побежал к нему. Как бы странно не выглядело. С каждым новым часом, когда его мысли заполнял образ поэта, Володя чувствовал, что всё больше теряет голову. Лирик разрывается между чувствами и общественным мнением. В конечном итоге, все же ведётся на последнее и отворачивается. Он все ещё чувствует на себе пристальный взгляд, но заставляет себя не обращать внимание. Вместо этого он прощается с сатириком и тащит тело в подъезд, поднимается на этаж к Эпику и стучит в двери. Писатель открывает не сразу и заметив гостей, удивляется. Гриша только хочет возразить, когда прямо в его объятия передают футуриста. Володя же откланивается и, ничего не объяснив, просто уходит. За спиной слышно недовольное бурчание и звук закрывающейся двери. Выйдя на улицу, Володя первым делом поднимает взгляд и смотрит на окна пятого этажа, но Павла там больше не видно. Возвращаться домой все ещё не хочется и он садится на скамейку возле подъезда. На улице достаточно тепло. Общий шум уносит его мысли далеко от сюда. Слова складываются в стихотворения, которые он никогда не решится написать. Да даже вслух их не скажет. Все они крутятся вокруг нового чувства, слишком запретного, от чего такого «сладкого». Владимир и сам не замечает, как наступает вечер. Понимает он это только тогда, когда видит вошедших во двор Кулиша и Курбаса. Этот неразрывный дуэт что-то бурно обсуждал. Точнее, Николай размахивал руками и показывал пальцем в исписанные листы. Рядом вечно сдержанный Лесь, только коротко кивал словам друга. Театр полностью захватил их умы, настолько, что они не замечали никого вокруг. Поэтому прошли мимо, даже не поздоровавшись. Из окон пятого этажа донеслась мелодия. Павел засел за фортепиано. Музыка всегда помогала в написании очередного стиха, придавало ему звучания, складывало в формы и переплетения. Не зря, все же, их называли «сонетами». Порой Паша импровизировал, полностью погружаясь в собственный мир. Иногда это были известные произведения. Главное, чтобы что-то звучало. Володя редко мог услышать, как тот играет. По одной простой причине: обычно, в это время он либо находился с очередной девицей, либо из-за крика и звука битой посуды ничего не было слышно. Сейчас, в относительной тишине, он наслаждался «К Элизе» Бетховена, закрыв глаза. Нежная мелодия окутывала его сознание и наполняла невысказанной любовью. Тяжело вздохнув и открыв веки, поэт оглянулся на свои окна. За ними его ждало очередное сражение, к которому он не готов ни физически, ни морально. Но, не сидеть же здесь ещё и всю ночь? Поднявшись на ноги и опустив голову, поэт пошёл к себе. Павел закончил играть и потушил бычок об небольшое блюдце в тот момент, когда на весь двор донесся очередной скандал у Сосюр. В такую жару мало кто закрывал окна, поэтому их крики были слышны всем. К этим разборкам все настолько привыкли, что не обращали внимания. Все, как обычно, поругаются-помирятся и это за один вечер. Единственное, что это означало — Володя сегодня дома. Где-то через полчаса двор нырнул в тишину. Павел встал из-за фортепиано и подошёл к окну. Нужно было снять рубашку и как-то отвлечься. Он поснимал прищепки и опустил взгляд вниз. В свой подъезд вбежал занятой Подмогильный, сжимая под подмышкой свой чемоданчик. Последним пришёл Яловой. Михаил выглядел уставшим и подавленным. Павел мысленно решил, что зайдёт к другу утром и узнает, что ему такого сказали в издательстве? Подняв голову вверх, он недолго посмотрел на вышедшую полную луну. Ночь подкралась так неожиданно, что ему пришлось моргнуть несколько раз и задуматься: куда он успел потратить целый день? Павел собирался уже возвращаться в комнату, когда его привлёк неожиданный звук. Во двор въехала полностью тонированная чёрная машина. Из неё выбрались четверо чекистов и направились прямо в подъезд. Такое случилось впервые, что заставило поэта внутренне скукожиться. Зачем они здесь? Что происходит? Почему так поздно? Вопросы крутились в его голове, не давая даже малейшей возможности пошевелиться. Через несколько минут, ответ на один из них он получил, но лучше не стало. Из подъезда вывели Ялового. Миша брыкался, пытался вырваться, кричал, за что получил дубинками по животу и спине. После чего обмяк и повис на руках у двоих мужчин в форме. Павел застыл, не в силах даже открыть рот. Слова застряли в горле, оставив место какому-то дикому страху и непониманию. — Эй! Куда вы его тащите?! — Послышалось с окон этажом ниже. Павел опустил взгляд и заметил, как Хвылевой высунулся наполовину и смотрел на незваных гостей. — Товарищ Хвылевой, вернитесь к жене и не обращайте внимания! — Крикнул в ответ один из чекистов. — Нам приказано забрать опасного преступника! — Преступника?! — Ответ вовсе не удовлетворил писателя и он остался на месте. — Вы сошли с ума! Вы не знаете: кто это?! — Все мы знаем! Он, — чекист указал рукой на обмякшее тело, — враг народа! Если будете мешать, то мы и вас заберём! — Отдав честь и махнув рукой своим коллегам, мужчина сел в авто, закончив этим диалог. Чекисты затолкали писателя в автомобиль, а сами заняли места по обе стороны от него. Как только двери захлопнулись, авто сорвалось с места и поспешило покинуть двор. Всё снова погрузилось в ночную тишину. Всё стало так, словно ничего не произошло. Никто больше не проснулся или просто побоялся показываться наружу. — Черт бы побрал этих уродов. — Послышался тихий голос писателя, когда он возвращался назад. — Коль! — Подал голос Павел, чем сдал свое присутствие. Хвылевой остановился и поднял взгляд наверх. — Мы что-нибудь придумаем. Мы не оставим их в покое. Надо будет собрать всех и придумать план. Это не дело. Вот, так, посреди ночи. — Придумаем. — Как-то горько улыбнулся писатель. — Обязательно. — Он скрылся в комнате на мгновение, а потом снова выглянул наружу. — Паш, приходи ко мне завтра. Я новый роман написал. — Коль, если надо, то побудь один. — Что-то в голосе друга вызывало беспокойство. — Ты приходи-приходи. — На этих словах Николай скрылся в квартире, оставив поэта наедине с мыслями. Что-то было не так. То, как говорил Николай, как, казалось бы, спокойно он смотрел. В груди у Павла зародилось тревожное чувство. Завтра он обязательно придёт и поговорит с писателем, добьётся от него объяснений и поддержит его всем, чем сможет. Все из «словян» прекрасно знали, что Яловой был лучшим другом Хвылевого и то, как обречённо и быстро сдался Коля — странно. Надо что-то делать с его хандрой и, может быть, праздник действительно поможет ему выпростать духом? А после все сядут и подумают над сложившейся ситуацией. В конце концов, они любимцы народа, их голос. Самого Николая большевики любят. Ну, не откажут же в партии такому человеку? Правда? Павел продолжал мысленно убеждать себя, что все можно исправить, пока умывался и чистил зубы. Пытался смотреть на вещи более позитивно, пока снимал вещи и забирался под тонкое одеяло. Ему почти получилось себя убедить, но какое-то ноющее предчувствие поселилось в груди и съедало изнутри. Отмахнувшись от него и насильно зажмурившись Павел пытался уснуть и на сто двадцать пятой овце, у него это вышло. Утро в «Слове» началось шумнее, чем обычно. Пропажу Ялового половина слышала, а вторая узнала с самого раня. Эта новость пугала и тревожила. Но, никто так и не мог определить причину. Михаил был одним из самых приличных жильцов и вызывал у окружающих только позитивные мысли и воспоминания. Добрый, готовый помочь то словом, то делом, то финансово. Не было никаких причин, чтобы его вот так забрали. Единственный, кто был спокоен и не подался общей паники — Эпик. Он все ещё был уверен, что если Миша ни в чем не виноват, то там быстро разберутся и вернут его обратно. А если нет, то… кто его знает, чем он занимался вне дома? Как говорится — в тихом болоте черти водятся. Володя вышел на улицу, услышав гул. Он проспал все случившееся и понятия не имел: что смогло поднять всех в такую рань? Утро все ещё хранило свою прохладу и лирик поежился от пронизывающегося ветра. Найдя взглядом Курбаса и Кулиша, он уверенной походкой подошёл к ним. Оба неразлучных друга стояли отдельно от толпы и выглядели озадаченными. — Утро доброе. — Зевнув, поздоровался Володя. — А что тут за собрание? Случилось что? — Не доброе, Володь, совсем не доброе. — Мотнув головой и нахмурившись, ответил Николай. — Мишку Ялового ночью забрали. — Как забрали? Кто? Куда? — Новость разбудила его сознание по лучше крепкого чая. — Мы не знаем. — Пожал плечами Лесь. — Ночью приехала машина, его скрутили и забрали. — Но, почему? Вчера он же в издательство собирался. — Сосюра пытался вспомнить хоть что-то, за что можно было зацепиться, но так ничего и не нашёл. — Что за шум? Где драка? — К ним подошёл Михайль. Вид у него, после вчерашнего, был не очень. Он потёр виски и широко зевнул. — Ялового ночью забрали. — Быстро ответил Кулиш. — Схватили, заломали руки и увезли. — Дополнил Лесь и поправил свою спадающую чёлку. — Так чего мы тогда стоим? — Семенко и вовсе забыл про головную боль. — Нужно собрать наших и что-то придумать. Мы не можем стоять осторонь. — О! А я вас искал. — К ним подошёл, на удивление, весёлый Хвылевой. — Значит так, сегодня собираемся у меня. Я дописал новый роман. — Какой роман?! — Спросил Володя и все разом уставились на Николая. — Ялового забрали, а ты про роман думаешь? Коль, нужно что-то делать, что-то решать. — Знаю. — Коля коротко кивнул. — Соберемся у меня и там все решим. — Он коротко кивнул своим словам. — Значит сегодня в двенадцать жду всех. Паша уже знает. Мы с ним вчера договорились. — После развернулся и растворился в толпе. Друзья переглянулись между собой. С Хвылевым явно было что-то не так, но никто не решился сказать это вслух. Переговорив между собой, все решили всё же прийти. Михайль наивно предположил, что хорошее настроение писателя связано с тем, что он уже придумал план и расскажет о нем при своих. Павел спал очень плохо, постоянно ворочался. Но, когда он открыл глаза, то циферблат небольших часов показывал одиннадцать часов. Поэт резко сел и сам удивился, что встал так поздно. Стоило ему только проснуться, как дурное предчувствие вернулось с усиленной силой. Его сердце гулко билось об грудную клетку, словно подгоняло к чему-то. Тычина поднимается на ноги и начинает собираться. Они не обсуждали с Николаем время встречи, но разве это нужно для друзей? Павел носится по квартире, нервно перебирает скудный гардероб. После умывается холодной водой, чистит зубы, душиться одеколоном. Время летит незаметно и выйдя из ванной, Тычина смотрит на часы и удивляется, что прошёл целый час. Наконец обувшись, поэт выходит из квартиры и спускается на этаж ниже. С каждым шагом паника внутри поднимается и обхватывает его стальными тисками. Подойдя к квартире он нерешительно поднимает руку и тихо стучит. Дверь распахивается почти сразу и на пороге его встречает хозяин квартиры. Через плечо у писателя на ремне висит гитара, а на его лице застыла широкая улыбка. Николай широко разводит руки в стороны и кидается на гостя с объятиями. Павел же застывает на месте и заметно напрягается. Не таким он ожидал увидеть друга. В голову возвращается ночной образ и это только больше сбивает с толку. «Хорохорится» — проносится в голове у поэта. — Ну, наконец-то, мы тебя все заждались. — Громко говорит Николай и его голос эхом отбивается от стен лестничной клетки. — Заходи давай. — Он настойчиво давит ладонью на спину друга и заставляет того войти. — Коль, я пришёл поговорить по поводу вчерашнего. — Павел механично перебирает ногами, пока они проходят коридор и доходят до двери кабинета. — Потом поговорим. — Николай подбадривающее сжимает его плечи и улыбается. После толкает дверь и вводит гостя в комнату. — Посмотрите, кто пришёл?! В гостиной уже стоял полностью накрытый стол тем немногим, что можно было раздобыть. Прямо по центру, небольшой кучкой стояли бутылки с алкоголем: белое и красное вино, водка и коньяк. По обе стороны малосольные огурцы и помидоры, тертая капуста, тарелка с чёрным хлебом и нарезанное сало. За ним сидели самые близкие друзья: Семенко спиной к дверям, слева от него, через стул, Сосюра, напротив Кулиш и Курбас. Никто не проронил ни слова и Павел почувствовал себя некомфортно, словно он был тем, кого не звали и не ждали. Обойдя стол по кругу, Павел занял место напротив Володи и только теперь поймал на себе его взгляд. Коротко кивнув в знак приветствия, он посмотрел на Хвылевого. Николай сел на свободный стул и с улыбкой обратился к окружающим, потянувшись рукой к коньяку: — Вы чего это сидите, как на похоронах? — Открутив крышку, спросил хозяин квартиры. — Берите все, что видите. Всё это у нас есть благодаря щедрости партии. — Последнее слово он выделил специально. — Коль, да ты толком объяснишь, что случилось? — Подал обеспокоенный голос Кулиш и наклонился немного вперед. — А что случилось? — Хвылевой без спроса налил соседям в стаканы коньяк. — Все же хорошо. С Мишей вышло недоразумение. Его выпустят. — Николай хочет казаться более спокойным, чем есть на самом деле. — Коль, мы хотим помочь. Ты только скажи чем? — Спрашивает Курбас, отмахнувшись от коньяка. — Да все нормально. Честно. Ну какой из Миши враг народа? — Коля продолжает натянуто улыбаться. — Точно не нужна помощь? — Интересуется Семенко. — Точно. — Коля кивает. — Разве что, вы поможете мне опустошить все эти бутылки. Мои женщины уехали на целый день к тёще с тестем. Так что мы сегодня можем отметить мой новый роман. Писатель звучал очень правдоподобно и все ему поверили. Переглянувшись и тяжело выдохнув, друзья расслабились и стали более активно разливать алкоголь, накладывали закуску. Общение переходило от темы к теме. Павел пытался не смотреть на мужчину напротив. Ему казалось, что один взгляд сдаст его с потрохами. Он не знал какой реакции ждать, если Володя догадается, что сердце поэта бьётся быстрее каждый раз, когда он смотрит на него? Возможно поднимет его на смех, может отвернется от него или с презрением оттолкнет. Проверять свою теорию ему совсем не хотелось. Сосюра же не сводил с него пристального взгляда. Он ловил каждую улыбку, взмах руки. Вслушивался в каждое слово, в изменение интонации. Его нещадно вело и тянуло к этому гению слова. Лирик пил механично и мысленно набрался смелости. План был прост: напиться, как в прошлый раз, напросится в гости к Павлу и там, в тишине и полумраке комнаты, тихо признаться. В случае отказа всегда можно скинуть все на алкоголь. Фоном для галдежа была игра Николая. Он пел, пил, много шутил так, будто в его жизни не было проблем. Словно не произошло ничего такого. Атмосфера в комнате была расслабленной и, на время, все позабывали истинную причину собрания. — Слушай, Коль, так что там с твоим романом? — Спокойно поинтересовался Семенко, разливая себе, ему и Кулишу, по рюмкам, водку. — А, да, совсем забыл. — Хвылевой отложил в сторону гитару и подошёл к столу. — Сейчас я вам покажу, какие в наше время нужно писать романы. — Ну, так показывай. — Михайль передал ему рюмку. — Секундочку. — Николай выпил залпом содержимое, улыбнулся друзьям и сжал плечи футуриста. — Я быстро. Подождите тут. — На этих словах он скрылся за боковыми дверями, в своём кабинете. Гости вернулись к своим напиткам и разговорам, дожидаясь его возвращения. За дверями был слышен привычный шум шелеста бумаг, скрипа от отодвигания стула, а потом… Звук. Громкий, холодный, знакомый каждому ещё с гражданской, от чего особо пугающий — ВЫСТРЕЛ. Все подорвались с места и ринулись в комнату. Павел не заметил: кто вбежал первым и как он сам оказался в кабинете? Всё происходило словно в тумане, в самом ужасном и дурном сне. Его мозг просто отказывался верить в происходящее. Единственное, что он видел — Хвылевой сидел за своим столом. Вид у него был такой, словно он просто устало уснул, сидя на стуле, а с его виска, стекая по лицу и капая на белую рубашку, тонкой струёй шла кровь. Рука расслаблено свисала, а на полу валялся пистолет. Тычина встал, как вкопанный. Комната тряслась и плыла. Он почувствовал, как кто-то подошёл сзади и подхватил его за талию и только теперь поэт понял, что не может стоять на ногах. Оглянувшись, он увидел белое лицо Сосюры. На нем отпечатались шок и ужас, но, при этом он крепко стоял на ногах. Володя уверенно потащил Павла за собой, вытаскивая его обратно в гостиную и насильно усаживая на стоящие стулья. Он тоже садится рядом и обнимает чужую голову, прижимает к себе. Тишина, тяжёлая, словно одеяло, накрыло все вокруг, а потом… раздался крик. Резкий, громкий, протяжный, полный ощутимого горя и боли. Павел не был уверен, что мог разобрать: кому он принадлежал? Ему все ещё хотелось верить, что он спит. Этого не произошло. Потому что это просто не могло случиться. Володя сидел неподвижно, словно скала. Все эмоции просто улетучились, оставив место пустоте. Он водил ладонью по тёмным волосам, механично, на самом деле, пытаясь убедить себя в реальности. Нет, это дурная шутка, бутафорская кровь, игрушечный пистолет и хлопушка. Вот сейчас Коля откроет глаза, улыбнётся и скажет, что просто их разыграл. Вот, сейчас-сейчас. Давайте подождём. Кулиша пришлось оттаскивать от тела, буквально насильно. Курбас то же сел на стул и подпер рукой седую голову. Его пустой взгляд был направлен в никуда. Семенко упёрся спиной и сполз по стене, запустив пальцы в волосы. Футуриста била мелкая дрожь, а из глаз текли горькие слёзы. — Нет! Пустите меня! Он ещё живой! Он не мог умереть! Не мог! — Голос драматурга дрожал и срывался. Его самого трясло и, наконец, ноги совсем перестали держать тело. Он упал на колени и спрятал лицо в ладонях. В квартиру, неожиданно для всех, вбежали врачи. Никто не помнил, чтобы кто-то вызывал скорую, но, возможно, это сделали соседи. В любом случае, парочка мужчин в халатах проскочили мимо и первым делом вбежали в кабинет. Проведя проверку на пульс и дыхание, они только сухо констатировали смерть писателя, записал время по остановившимся наручным часам — час тринадцать минут. Только после этого стали осматривать остальных. Кому-то хватило валерьянки, кого-то пришлось забрать с собой. Новость о кончине писателя разнеслась по всему «Слову», со скоростью звука. Поэтому, как только врачи уехали, так в квартиру ломанулся народ: писатели, поэты, художники, критики, редактора и актёры. Каждый старался пробиться поглубже в комнату и убедиться своими глазами, что это не дурной слух. Из-за чего стало очень тесно. — Пошли к тебе. — Володя говорит тихо, низко наклонившись. После, не дождавшись ответа, поднимает поэта и встаёт сам, одновременно. Протолкавшись между людьми, они молча выходят из квартиры и поднимаются на этаж выше.