Мокрый, голый и неотразимый

День был вымотавший. Несколько часов под палящим солнцем, два вызова, ворох бумаг, и Джу Вон, упрямо жующий шариковую ручку и комментирующий каждый отчёт, будто ему платят за язвительность. Дон Сик добрался до кровати как труп, развалился на спине, и постепенно начал проваливаться в небытие — тело ломило, веки наливались тяжестью. Он едва различал мир вокруг — приглушённый свет, тишину, редкие звуки воды в ванной. Всё казалось отдалённым, туманным. — Если ты опять с полотенцем и хочешь устроить пару минут пати, — пробормотал он, не открывая глаз, — знай, что сил почти нет. И всё же дверь ванной приоткрылась, и в проёме показался Джу Вон. Голый. Кожа влажная, волосы растрёпаны, а капли стекали по ключицам и животу, перескакивая с мышц на кости, блестя в тёплом свете лампы. Он двигался лениво, почти хищно. Уверенно. В его взгляде горел вызов, и ещё — что-то из другого слоя: нетерпение, страсть, любовь, неприкрытая жажда. — Ты уже вырос из полотенец? Или решил, что мне проще будет, если ты голый и мокрый? — Дон Сик прищурился, не двигаясь, но взгляд зацепился за него жёстко. Джу Вон не ответил. Он подошёл ближе и, склонившись над ним, провёл ладонью по обнажённому плечу, задержался на щеке, погладил грубую щетину. Кожа под его пальцами вспыхнула — от жары, от напряжения между ними. Он наклонился, медленно, будто растягивая момент, и провёл влажными губами по линии челюсти Дон Сика. Тот дёрнулся, но не отстранился — только выдохнул. — Ты же понимаешь, насколько ты сейчас навязчивый? — выдохнул он, прищурив глаз, хотя дыхание уже сорвалось с ровного ритма. — Хочешь — уйду, — губы Джу Вона при этом искривились, как будто он сам знал, что это ложь. — С голой задницей из моей постели? Попробуй, — буркнул Дон Сик и сжал его бёдра, потянув на себя. Контакт был плотным, тяжёлым. Их животы коснулись друг друга, кожа скользнула по коже. Дон Сик чувствовал каждую мышцу, каждую точку жара. Джу Вон был тёплый, влажный, его вес приятно давил, его дыхание щекотало висок. — Ты знаешь, как сводишь меня с ума? — прошептал он, скользнув губами к уху. — Я ждал весь день, чтобы вот так. Вот сейчас. Поцелуй сорвал с них остатки притворства. Он был голодный, тягучий, с шумом дыхания, с лёгкой щетиной, царапающей губы. Дон Сик стиснул его талию, резко притянул ближе, впуская в усталую плоть чужую жажду. Они двигались чуть, едва — скольжения, сжатия, бёдра напряглись, грудь сжималась от жажды. Джу Вон приподнялся, усаживаясь, бедра медленно раздвинулись, колени упираясь по обе стороны от талии Дон Сика. Он насаживался на него медленно — дразняще, зная, что каждый сантиметр промедления жжёт кожу старшего. Тепло их тел слилось воедино, как будто жар от душа только нарастал, растекался по животу, по груди, по коже, уже вспотевшей от предвкушения. Дон Сик чувствовал, как тугие мышцы внутри Джу Вона принимают его медленно, с мягким трением, которое выводило из себя больше, чем резкость. Он был уже готов, хорошо смазан, но всё равно сжимался так, что Дон Сику приходилось удерживаться, чтобы не вцепиться в его талию и не войти одним резким толчком. И всё же, вместо движения, Джу Вон ещё мгновение сидел неподвижно, сжимающий его внутри туго, плотно, будто намеренно сводя с ума. Только потом начал медленно, почти лениво двигаться вверх и снова вниз — будто проверяя терпение. И Дон Сик ощущал всё до последней черты: как мышцы внутри цепляли его, как влажные, тёплые стенки обтекали его размер, как скользкий жар распространялся от паха до кончиков пальцев. — Чувствуешь? — Джу Вон опустился до конца, шепча в его ухо, бедра слегка дрожали, а пальцы цеплялись за грудь, ища опору. — Я здесь. И мне мало. Он начал двигаться быстрее, тяжело дыша, с каждым толчком чужое обнажённое тело соприкасалось с его. Шлепки кожи о кожу стали громче, дыхание — резче, Дон Сик застонал, запрокинул голову, выругался сквозь зубы, вцепившись в его задницу. — Ты бесстыж, — выдохнул он, — но чёрт возьми… я этого ждал. — Тогда не сопротивляйся. Дальше Джу Вон начал двигаться всерьёз. Быстро, слаженно, глубоко. Всё тело Дон Сика под ним напряглось — мышцы живота ходили ходуном, лицо побелело от сдерживаемого крика. И Джу Вон не отпускал — не только телом, но и взглядом: янтарные глаза цеплялись за него, не давали закрыться, скрыться, притвориться. — Посмотрим, кто из нас устоит дольше, — прохрипел Дон Сик. И тут Джу Вон неожиданно замедлился. Его движения стали вязкими, медленными, тяжело-сладкими. Он будто катался на нём, а не трахал — насаживаясь с силой и растягивая движение так, что каждый толчок казался вечностью. Бёдра подрагивали от напряжения, пот стекал по спине, а мышцы внутри двигались, сжимаясь и разжимаясь, будто не хотели отпускать. — Медленнее, да? — прошептал он, губы тёплые, голос с хрипотцой. Дон Сик сжал челюсть. Глаза у него были прищурены, но в них уже не было ни силы, ни злости — только голое, бешеное желание. — Если будешь продолжать это дольше минуты, я кончу прямо сейчас, — прорычал он. Джу Вон только усмехнулся — и снова ускорился. Дон Сик чувствовал, как сердце стучит где-то в шее, в висках, внизу живота. Всё тело было горячее, будто его изнутри распирало. Он лежал на спине, голова в подушке, пальцы с силой вцепились в талию Джу Вона — твёрдую, напряжённую, покрытую потом. Бёдра старшего дёргались в такт движениям, будто он боролся с желанием вдавиться глубже, удержаться. Джу Вон сверху двигался жадно. Не просил, не спрашивал, просто трахал его — с бешеным желанием, будто гнался за последней каплей. Сверху он выглядел так, будто тело само собой рвалось к финалу: грудь подрагивала, дыхание сбивалось, припухлые губы приоткрыты. Он сжимался на нём изнутри — крепко, горячо, слишком плотно, заставляя Дон Сика выдыхать сквозь зубы и царапать кожу на бёдрах. Внутри всё пульсировало. Глубоко. Он чувствовал, как каждое движение вытягивает из него последние силы. Влажная кожа сливалась в одно липкое пятно между ними — локти соскальзывают с простыни, бёдра хлопают с глухим звуком, будто всё пространство замкнулось на этих телах. Пальцы Джу Вона вцепились в плечи Дон Сика — резко, до боли. Тот выдохнул, как от удара. Ему больше не хотелось шутить. Только держать, втягивать воздух, чувствовать жар. Толчки становились грубее, быстрее. Всё двигалось в едином ритме — мокро, тяжело. От стены до стены — только их голоса, всхлипы, удары кожи о кожу, стоны. — Д-До...н Сик… я… — голос Джу Вона хрипел, прерывался на вдохах. Он весь дрожал, сжатый, лицо напряжено, лоб в поту. Он несколько раз с усилием опустился до конца — резко, глубоко — и вдруг, как будто выдохнулся. Он дернулся вверх, выгнулся, резко — и застыл на секунду, пока тело сотрясали встречные, судорожные толчки Дон Сика. Горячо между ними — сперма ударила по коже, расплескалась по животам. Он почти вскрикнул, когда волна оргазма ударила изнутри, и сразу обмяк. Лоб уткнулся в грудь Дон Сика, всё тело ещё подрагивало, дыхание сорвалось в частый рваный ритм. Дон Сик держал его, ещё внутри, пальцы сжались на бёдрах, будто не давал сойти. Лицо перекосилось — он был на краю. Жёсткий, натянутый, будто его корёжило изнутри. — Держись, — прохрипел он, и снова двинулся снизу. Сил хватило ровно на два мощных, глубоких толчка. Джу Вон, всё ещё седлающий его, издал ахнувший, зажатый звук, стиснув его изнутри. И тогда Дон Сик сорвался. Сквозь зубы, с рычанием, сдавленно, будто выжигало — он кончил с такой силой, что всё тело выгнулось, дёрнулось, и обмякло. Он остался внутри, не двигаясь, только тяжело дыша, вцепившись в талию, будто боялся отпустить. Кровь стучала в ушах. Сердце било где-то в горле. Жар внизу живота медленно стихал. Мир исчез. Они лежали, оба мокрые, в поту, в сперме, дыхание сливалось в гулкое послесловие. Грудь к груди. Животы скользкие. Джу Вон медленно слез с него, укладываясь рядом на простынях и прижался щекой к его ключице, устало проводя пальцами по мокрой груди. — Дьявол ты, — прохрипел Дон Сик. — Чёртов мальчишка. Мне теперь искусственное дыхание делать? — Не говори, что не понравилось, — Джу Вон выдохнул, тихо усмехаясь в кожу на плече. — Мне понравилось. Моему телу — нет. Оно, кажется, больше не подаёт признаков жизни. — А я, кажется... хочу ещё, — Джу Вон скользнул рукой по его животу, медленно ведя её ниже. Дон Сик рванул одеяло, как будто это было спасение, и зарылся в него с головой: — Если ты хоть немного пошевельнёшься, я тебе выбью колени. А потом свяжу, как подарок, и усну. — Угрожаешь, лёжа в позе тюленя, — хмыкнул Джу Вон, обняв его поверх одеяла. — Очень грозно, детка. Одеяло содрогнулось от сдержанного фырка. Дон Сик, не показывая лица: — Назовёшь так ещё раз — я тебя завтра с лестницы сброшу. — Значит, завтра? — Джу Вон хихикнул, прижался сквозь одеяло, всё ещё липкий, довольный, горячий и любимый. Дон Сик, не выдержав, обнял его — вяло, но крепко. Его пальцы нашли мокрую шею, скользнули по плечам, и всё затихло. В эту ночь больше никто не говорил. Их тела отдыхали, всё ещё трепеща внутри от памяти ритма, всё ещё соединённые остаточным жаром. А за окном шумел июльский ветер, но до спальни долетало только дыхание — ровное, тёплое, общее.