Между волнами и тишиной.

«A veces el mar sabe guardar secretos que ni el corazón se atreve a contar.»

Юнги уже не падает с доски каждую минуту — теперь он уверенно ловит баланс, выпрямляется, слегка сгибает колени, смотрит вперёд. Чонгук стоит по колено в воде, наблюдает за ним с лёгкой улыбкой, прикрывая глаза от солнца. Волны небольшие, тёплый ветер гоняет брызги, в воде лениво плещется ещё пара туристов, но взгляд Чонгука не отрывается от Юнги. — Да ты уже почти профи, — усмехается он, когда Юнги, чуть шатаясь, встаёт на доске. — Только не зазнавайся, хмурый иностранец. Юнги фыркает и соскальзывает обратно в воду. — Я не зазнаюсь, я горжусь. Это же разные вещи. Они смеются. Лёгко. Как будто между ними всегда было это странное, тёплое понимание. Чонгук подходит ближе, помогает Юнги вернуться на доску, его ладонь ложится на талию, и в этот момент что-то внутри него чуть дёргается. Ничего особенного. Просто тело. Просто кожа. Просто солнце и вода. Но ладонь остаётся дольше, чем нужно. Чонгук отдёргивает руку. Протирает лицо ладонью. Делает вид, что просто устал. Но внутри что-то странное. Юнги не похож ни на одну девушку, которых он знал. Ни в голосе, ни в движениях, ни в теле — а ему всё равно хочется дотронуться снова. Как бы невзначай. Просто чтобы почувствовать это… что? Он не даёт себе ответа. — Ты иногда такой серьёзный, будто в голове у тебя не серф, а ядерная физика, — шутит Юнги, стряхивая с лица солёную воду, — честно, я тебя порой не понимаю. — Да я сам себя не понимаю, — бурчит Чонгук, — особенно с тобой. Они оба смеются. Вроде бы искренне. А потом снова ныряют в воду, и Чонгук старается не касаться больше. Но это трудно, ведь Юнги близко, слишком близко, и каждый раз, когда он поправляет ему руку или указывает, как держать равновесие, его тянет сделать это не учительски, а иначе. — ¿Eres tú… mi triste extranjero? — вдруг бросает он весело, будто в шутку, и улыбается краем губ. — Что это ещё за поэзия? — спрашивает Юнги, расплываясь в улыбке. — Мой грустный иностранец. Ты постоянно ходишь с таким лицом, будто у тебя депрессия на обе ноги. Юнги смеётся, откидывает мокрые волосы назад. И в этот момент он такой — тёплый, живой, немного растерянный, — что Чонгуку хочется снова прикоснуться. Не из вежливости. Не ради баланса. Просто — дотронуться. В этот момент он слышит знакомый голос на берегу. Камила. Она машет рукой, кричит что-то весёлое. Юнги, чуть отпрянув, тоже поднимает руку в приветствии. Они знакомы — с пляжа, с той встречи. Он кивком ей улыбается. Чонгук оборачивается, поднимает руку в ответ, и что-то в лице у него меняется. Он идёт к берегу, бросив короткое: — Перерыв. Юнги вылезает чуть позже, выжимает волосы. Он чувствует странное тепло в груди, как будто сейчас отняли что-то, что едва начало рождаться. Камила подходит к Чонгуку, они обнимаются. Он улыбается, но как-то рассеянно. Перекидываются парой фраз. Юнги наблюдает со стороны, пытается не думать, не сравнивать, не чувствовать. Он подходит ближе, слегка машет рукой: — Я, наверное, пойду. Есть дела. — Ты уверен? — спрашивает Чонгук, чуть прищурившись, будто бы в голосе мелькает сожаление. — Уверен. До встречи. Юнги уходит в сторону города, не оборачиваясь. А Чонгук долго смотрит ему вслед, прикусив губу. Но в голове всё ещё звучит фраза: mi triste extranjero, и почему-то от этого становится то ли жарко, то ли холодно.

***

Город начинает сиять огнями — неяркими, почти размытыми от влажного воздуха, с примесью запаха соли и тёплого асфальта. Юнги стоит у перекрёстка и смотрит, как машины неспешно поворачивают, оставляя за собой красные хвосты фар. Он слегка нервничает. Не от того, что встречается с Матиасом — он хороший парень, вежливый, весёлый, внимательный. Просто всё внутри как будто не на месте. Матиас подходит почти неслышно, как обычно — лёгкий в движениях, в серой футболке и с букетом полевых цветов, который он сам, скорее всего, нарвал. — Привет, — улыбается он и сразу обнимает Юнги, — ты сегодня особенно красив. — Ты так говоришь каждый раз. — Потому что каждый раз ты всё красивее. Юнги улыбается. Вежливо. Тепло. Но не глубоко. Он не уверен, чувствует ли вообще что-то. Или просто играет в игру, в которую сам себя загнал. Они идут по набережной, Матиас рассказывает истории — какие-то весёлые, немного сумасшедшие. Он смеётся над собой, делает акценты, машет руками. Юнги смеётся тоже, временами даже искренне, но в голове всё равно кто-то другой. Вода. Доска. Ладонь на талии. Фраза на испанском, которая теперь застряла, как заноза в сердце. Mi triste extranjero. Почему он так это сказал? Почему смотрел именно так? Почему ему вообще не всё равно? — Ты где-то в облаках, — говорит Матиас, мягко коснувшись руки, — Я теряю тебя. — Нет, всё в порядке. Просто думаю что устал. — Мы можем просто посидеть. Я не хочу, чтобы ты чувствовал себя некомфортно. Они садятся у старого пирса, где редко кто бывает вечером. Тихо. Вдалеке слышно, как дети играют в мяч, чьи-то шаги, плеск воды. Матиас разворачивается к Юнги, внимательно смотрит. — Мне правда нравится быть с тобой. Я не тороплю тебя. Просто хочу, чтобы ты знал: если ты захочешь — я рядом. Юнги кивает. Он и правда хотел бы, чтобы это работало. С ним спокойно. Не страшно. Но сердце будто молчит или спит. Скорее всё ещё смотрит на море, где стоит мальчишка с длинными татуированными руками и дерзкой улыбкой. — Спасибо, — тихо говорит Юнги. Матиас наклоняется ближе. Поцелуй — мягкий, аккуратный, как прикосновение лепестка. Не страсть. Не буря. Просто добрый жест. Юнги отвечает. Коротко. Без огня. Без отвращения — но и без желания. Он открывает глаза первым. Матиас прикасается к его плечу. — Всё в порядке? — Да, — отвечает Юнги, — просто устал. Он не знает, что сказать. Не знает, куда себя деть. Вроде всё правильно, всё по плану. Но внутри опять что-то срывается с волны. Матиас не замечает, как Юнги перестаёт его слушать — он продолжает рассказывать про преподавание в университете, про нового соседа, про киношку, которую вчера посмотрел. А Юнги просто кивает, поддакивает, не вникая в слова. — Тебе нормально? — спрашивает Матиас, заметив его отрешённость. — А? Да, да, прости, — Юнги натягивает улыбку, — просто немного устал. День такой насыщенный. — Мы можем пойти домой, — предлагает Матиас мягко, и Юнги видит, что он старается, искренне хочет быть рядом, быть для него безопасным, понятным. — Или я тебя провожу, хочешь? Юнги кивает, и они идут молча. Рядом, но каждый в своей голове. Матиас думает, наверное, как бы аккуратно продолжить, может быть, пригласить Юнги на ужин к себе, посмотреть новый фильм. А Юнги думает только об одном. О том, как Чонгук смотрел на него. У двери Матиас обнимает его, осторожно, чутко. Юнги в ответ кладёт руку ему на плечо, мягко. Потом всё же решается — тянется к губам и целует. Коротко. Нежно. Без искры. Без жара. Просто потому что нужно. Потому что так надо. Потому что так — правильно. Но когда они отстраняются, он видит в глазах Матиаса вопрос. Негромкий. Бесшумный. Но понятный. — Ты о нём думаешь? — говорит он почти шёпотом. Юнги не врёт. — Да. Матиас вздыхает. Потом чуть улыбается, даже не обиженно, а с каким-то странным пониманием, как будто уже всё знал. — Я бы удивился, если бы — нет, — отвечает он просто, — но я всё равно рад, что мы погуляли. Мне с тобой хорошо, Юнги. Даже если ты сейчас не мой. — Как ты понял? — Ты себя видел? Ты смотришь на него так, будто он твой парень. — Прости, я сам не ожидал. Только ему не говори. — Я не буду никому говорить. Юнги, он не будет с тобой, он натурал, а ещё он любит Камилу. А я могу быть рядом, могу стать хорошим для тебя, потому что ты мне нравишься. Мы можем попробовать? Обещаю не давить. Юнги просто смотрит на него и вздыхает. Может это его шанс. Он постарается наладить жизнь, не думать о Чонгуке, ведь у них ничего не может быть. — Хорошо, давай попробуем. Юнги сжимает плечо Матиаса, а потом осторожно целует сам. Поцелуй недолгий, но мягкий и тёплый. Для одного он как надежда на их будущее, для второго как желание забыться.

***

Чонгук возвращается домой поздно. Ужин уже на столе, и родители его ждут. Отец — серьёзный, как всегда, молчит и смотрит новости вполголоса. Мать улыбается, хоть и замечает, что сын заходит в дом как будто с грузом на плечах. — Ты где пропадал, hijo? — спрашивает она, ставя перед ним тарелку с жареным картофелем и фасолью. — Уроки, пляж, потом задержался, — отвечает он, не глядя ей в глаза. — Всё в порядке? — голос мягкий, но цепкий. Чонгук кивает. Взял вилку. Начал есть. Молча. Они едят под звуки телевизора, в котором ведущая рассказывает о рыбацком фестивале в соседнем городке. Мать смеётся, говорит, что надо бы съездить, посмотреть, но Чонгук слышит её как сквозь вату. Он кивает, улыбается — на автомате. Всё, что он делает, — на автомате. Всё, кроме одного: в голове у него снова и снова прокручивается взгляд. Взгляд Юнги. Что-то, что не должно быть. — Ты опять в своих мыслях, hijo. — Мать кладёт руку ему на запястье, — тебя что-то тревожит? Он смотрит на неё. И впервые за день говорит правду, хотя и не в полный голос: — Не знаю, что со мной. Она улыбается. Легко, как умеют только матери. — Это называется: ты растёшь. Он смеётся. Мелко, хрипло. Горько. После ужина он выходит на балкон. Садится в старое кресло отца. Слышит, как где-то внизу лают собаки. Вдыхает воздух ночной Арики — солёный, как у моря, и тяжёлый, как у того взгляда. Чон закрывает глаза. Юнги. Этот хмурый иностранец. Такой тихий. Такой чужой. Слишком белый для здешнего солнца. Слишком печальный, чтобы быть просто туристом. И слишком странно, как приятно было к нему прикасаться. Даже мимолётно. Как будто его кожа — это то, к чему он бессознательно тянется всё лето. Это неправильно, у него ведь есть Камила. Но почему, чёрт возьми, Юнги поселился в голове? Он опускает голову на спинку кресла. Смотрит в небо. — Muy triste extranjero… — шепчет он в тишину, — и что ты со мной делаешь?

***

Солнце в Арике просыпается быстро и без предупреждения — небо из стального вдруг становится ослепительно голубым, и по лицу Чонгука уже ползут тёплые, почти липкие лучи. Он сидит у порога, на бетонной ступеньке, склонившись над своей доской. Трёт её сухой тканью, снова и снова проходясь по линиям, хотя уже давно всё чисто. Просто руки заняты — и это спасает от мыслей. Он снова думает о прикосновении к Юнги. Как его кожа была тёплая под солнцем, как плечо — неожиданно крепкое. Как он сжал его пальцами, чтобы показать правильную стойку на доске. И как внутри что-то неприятно дрогнуло, будто тревожная нота в любимой мелодии. Нота, которую раньше он не слышал. — Hola, mi amor. Голос Камилы возвращает его в реальность. Она стоит рядом, подперев бедром бок доски, и смотрит на него. Её волосы убраны в свободный пучок, лицо слегка припухло от сна, на губах розовая помада — совсем чуть, но он замечает. Она красивая. И она — его девушка. Камила наклоняется и целует его в губы. Быстро, как будто по привычке, и уже отходит, прежде чем он успевает что-то ответить. — Ты с самого утра уже тут? — Ага, — кивает он, — не спал почти. Вышел пораньше, привести доску в порядок. — Ты вчера поздно вернулся? — Она садится рядом, вытягивает ноги, — я звонила, но ты не брал. — Телефон в машине забыл. Пауза. Камила поджимает губы, будто хочет что-то сказать, но сдерживается. — Пойдём позавтракаем? — произносит она, — я хочу в «Соль и Кофе». У них сегодня сырники с маракуйей — твои любимые. — Не хочу туда. Слишком много народу. — Ладно… — голос мягкий, но в нём что-то щёлкает, — а куда хочешь? Он пожимает плечами. Не знает. Никуда. — Может, домой, — предлагает он, — я могу приготовить что-то, если ты захочешь. — Только если без твоих острых специй, — смеётся она, и он тоже усмехается. Идут домой молча. Она держит его за руку, но её пальцы ощущаются будто чужими — как будто он впервые чувствует, как это на самом деле. Не то чтобы неприятно, просто… пусто. На кухне он готовит завтрак, пока она листает что-то в телефоне. Включает воду, разбивает яйца, режет хлеб — всё автоматически, как будто повторяет движения, выученные сто лет назад. Его мысли снова возвращаются к Юнги. К тому, как он засмеялся, когда упал с доски и случайно брызнул водой прямо в лицо Чонгука. К тому, как он поправил волосы, промокшие от океана, стряхивая капли с шеи. К тому, как сказал «Lo siento», и в его голосе было что-то… искреннее, по-настоящему живое. А потом Камила оборачивается к нему и говорит: — Ты учил вчера того иностранца? — Ага. Помнишь? Хмурый такой. Он улыбается, не глядя на неё. — Помню, он милый. Молчание. — Он гей, да? — добавляет она. — Не знаю. Ответ резкий, даже для самого Чонгука. Он сразу жалеет о тоне, но не извиняется. — Я просто спросила, не злись, — тихо говорит она. — Я не злюсь. Он подаёт ей тарелку, садится напротив и делает вид, что ест, хотя во рту пересохло. Она рассказывает о работе — что шеф в агентстве снова задерживает оплату, что одна модель сломала ноготь и закатила истерику. Он кивает, улыбается, поддакивает, но почти не слушает. Его глаза смотрят сквозь неё. Почему я думаю о нём? Почему, когда ты сидишь передо мной, я вспоминаю, как он смеётся, как морщит нос? Почему мне хочется услышать, как он снова говорит «gracias», будто это слово для него что-то значит? После завтрака Камила моет посуду. Он стоит в дверном проёме, наблюдая за ней. Она чувствует его взгляд, оборачивается и улыбается. — Всё в порядке? — Да, — врёт он снова, — просто думаю. — О чём? — О волнах, — отвечает он, — завтра будет хороший прибой. Камила подходит и обнимает его. Кладёт голову ему на грудь. Он обнимает в ответ, но где-то внутри всё ещё тянет — будто он снова держит Юнги за плечи, поправляя стойку на доске, и это ощущение не уходит. Ночью он выходит из дома. Берет только ключи и направляется к пляжу. А внутри у Чонгука всё наоборот — словно кто-то выкрутил органы, выжал всё мягкое, оставив одни острые углы. Он не может смотреть на улыбку Камилы, не может прикасаться к ней, вообще больше ничего не получается. Океан встречает его шумом. Широкий, тяжёлый, он в это время суток напоминает зверя — сонного, но всё ещё опасного. Волны медленно накатывают на песок, раскатываются пеной и отступают назад, как будто зовут его за собой. Чонгук садится прямо на песок. Сначала на корточки, потом — на задницу. Упирая руки в землю, сжимает пригоршню холодного песка. Что с тобой, Чонгук? Ты теряешь голову? Из-за парня, которого знаешь месяц? Он моргает. На губах солёный привкус, хотя он не плакал. — Он просто… — произносит он вслух, тихо, будто проверяя, как звучит. Это неправильно. Юнги, который смотрит так, будто видит тебя насквозь. Юнги, который ни разу не попросил о помощи, но всё в нём зовёт спасти. Юнги, у которого, кажется, под кожей спрятана целая страна, и Чонгуку хочется её исследовать. Он обхватывает голову руками. Смеётся — нервно, почти с надрывом. — Might rise a stranger… — повторяет он вслух, вспоминая ту строчку из английской песни, которую услышал когда-то: «He might rise a stranger, but he’ll leave a storm behind.» Он не знает, откуда в нём эта фраза, но она идеально описывает Юнги. Пришёл как никто. Оставил в нём ураган. Чонгук смотрит на воду. Он чувствует, как всё внутри него расплавляется. Не от страха. От того, что хочет. И это пугает ещё сильнее. Ночь окутывает берег тёмным покрывалом, но у воды ещё прохладно и свежо. Волны спокойно накатываются на песок, ритмично шепчут, будто знают какие-то тайны, что ещё не готовы раскрыть. Чонгук сидит на берегу, скрестив ноги, устремляя взгляд в море. Его мысли — словно эта вода: беспокойные и глубокие. Появляются тихие шаги. Он едва поворачивается и видит Юнги. Немного усталый, но в глазах есть что-то иное — тревога, смешанная с попыткой собраться. Юнги опускается рядом, на холодный песок. Его дыхание заметно, смешанное с шумом волн. Он смотрит на горизонт, словно пытается найти там ответы. — Прости, что помешал, — говорит Юнги тихо, — просто хотел уйти от мыслей. Побыть одному. Чонгук молча кивает, внимательно смотрит на него. Ему интересно, почему Юнги так сдержан, почему в его глазах такой груз. — Ты всегда казался таким сильным, — начинает Чонгук, — а теперь вижу, что у тебя внутри буря. Что случилось? Юнги тяжело вздыхает, сжимая ладони в кулаки. — Я уехал из дома, из своей жизни. Всё, что знал, осталось там, — голос срывается, но он не отводит взгляд, — родители умерли, я остался один, и кажется, что меня никто не ждёт. А я даже не знаю, кто я без них. Я пытался найти себя в этом городе, но всё ещё блуждаю в темноте. Чонгук слушает внимательно, в его глазах проблескивает сочувствие, и, возможно, что-то большее — желание помочь. — Я был потерян, — продолжает Юнги, — и приехал сюда, в Чили, потому что думал, что смогу начать всё сначала. Но оказалось, что прошлое всегда рядом, оно преследует и не отпускает. — Это больно, — говорит Чонгук, — я знаю. У меня тоже свои демоны. Но ты не один. Даже если кажется, что весь мир против тебя, я здесь. Юнги поворачивается к нему, впервые за этот вечер взгляд становится чуть мягче. — Спасибо, — шепчет он. Между ними устанавливается тёплая тишина — без слов, но с глубоким пониманием. Волны словно подпевают их молчанию. Юнги задерживает взгляд на Чонгуке, чувствуя, как что-то внутри поднимается — желание довериться, найти опору. Он не понимает, почему именно этот хмурый иностранец так прочно занял его мысли. — Ты называешь меня «Might Rise Stranger», — тихо произносит Юнги, словно проверяя, как эти слова ложатся на язык, — «Очень грустный иностранец». Почему именно так? Чонгук усмехается, едва заметно, и глаза его искрятся весельем, которое контрастирует с серьёзностью момента. — Потому что ты другой, — отвечает он, — и грустный. Но именно этот странник переворачивает мой мир, даже не осознавая этого. Юнги улыбается, но это улыбка с оттенком грусти. Он прячет лицо в ладони и чувствует, как напряжение внутри постепенно тает. — Может быть, я просто боюсь, — говорит Юнги, — боюсь, что если я откроюсь, меня отвергнут. Чонгук смотрит на него долго, без слов. Его глаза блестят от невыраженных чувств, желания и боли. Вдруг Чонгук осторожно тянется рукой к Юнги и мягко касается его лица — пальцы скользят по щеке, вызывая дрожь. — Ты не боишься меня, — шепчет Чонгук, — боюсь я. Юнги замирает, дыхание сбивается. Время будто остановилось, и всё, что существует — это прикосновение, эта близость. Не выдержав, Чонгук наклоняется и нежно целует Юнги. Поцелуй лёгкий, но в нём — целый мир эмоций: страх, желание, сомнение и надежда. Юнги отстраняется первым, глаза широко раскрыты. В голосе слышна неуверенность. — Чонгук… я с Матиасом, — произносит он, — ты с Камилой. Ты не гей, и я не хочу, чтобы ты давал мне ложную надежду. Чонгук молчит, его лицо — маска непроницаемости, но в душе буря. — Я знаю, — наконец говорит он тихо, — но ты для меня важен. Они сидят молча, каждый погружён в свои мысли. Юнги встаёт, собирается уйти. — Спокойной ночи, — говорит он, и его голос звучит устало, но честно. Чонгук смотрит вслед, не произнося ни слова. Ночь вокруг, волны всё так же шепчут свои тайны, оставляя двоих с их незакрытыми дверями. Чонгук остаётся сидеть на холодном песке, ветер нежно колышет волосы, и холодные волны омывают берег. Его глаза — усталые, задумчивые — не отрываются от фигуры Юнги, который медленно удаляется. Тёмная ночь кажется бесконечной, будто запечатлевая этот момент в памяти навсегда. В голове Чонгука бушует буря. Всё, что он пытался подавить — чувства, сомнения, страхи — сейчас рвутся наружу с невыносимой силой. Юнги — это не просто человек, который появился в его жизни, это загадка, вызывающая в нём неожиданные эмоции. Ему больно признавать, что между ними больше, чем просто знакомство. Но как быть, если реальность кричит — Камила думает что у них все хорошо, а Юнги не может позволить себе привязанность? Он снова закрывает глаза, вспоминая прикосновение Юнги, его запах, тепло кожи. Всё это сжигает изнутри, оставляя шрамы, которые не видны снаружи. — Мой грустный иностранец, — думает Чонгук про себя. Он никогда не мог представить, что будет так обращаться к кому-то. В комнате родители Чонгука разговаривают тихо, и он слышит их голоса, но они словно из другого измерения. Его мысли заняты только одним — как быть с Юнги. Как уместить этот странный и сильный груз в свою жизнь. — Всё, что я хочу — это понять себя, — шепчет он в пустоту, — понять, как дальше жить. За окном шумит море, напоминает о том, что всё меняется, что никто не может оставаться прежним навсегда. Чонгук знает, что завтра будет новый день, новые вопросы и, возможно, новые ответы. Неделю спустя. Юнги не выходит на берег. Он не приходит больше по вечерам, не появляется в кафе, не заходит в зону отдыха, где раньше всегда можно было заметить его тонкую фигуру с чашкой кофе. Он будто растворился в городе — в пыли стройки, в звуках молотков и голосах рабочих. Каждое утро он просыпается рано. Надевает белую рубашку, которую всё реже гладит, и едет на стройплощадку своего отеля. Арка из белого камня уже почти готова, палисандровые балки лежат в аккуратных штабелях. Юнги следит за сметой, спорит с архитектором, изучает чертежи. Он не даёт себе права остановиться даже на минуту. Чем плотнее расписание — тем меньше шансов подумать. А думать есть о чём. Он снова перечитывает сообщения от Матиаса — короткие, доброжелательные, но совершенно пустые. Они не виделись с того самого вечера, когда Юнги вернулся от моря в разорванном состоянии, будто сердце его оставили там — под ногами того чёртова Чонгука. Он избегает пляжа. Избегает серф-школы. Он просто не хочет его видеть. Не потому, что злится. А потому что боится — боится снова расплавиться под этим взглядом. Боится поверить в то, что могло бы быть. Боится снова захотеть. А Чонгук — он тоже будто исчез, но по-своему. Он встаёт на рассвете, как всегда. Сначала пробежка по берегу, потом доска, потом первые ученики. День расписывается поминутно — тренировки, бумаги, заявки, видео для соцсетей. И ещё — он поступает. Он наконец подал документы в университет на спортивное образование. Но с каждым вечером в его голове всплывает одно и то же лицо. Эти глаза, в которых он видел небо. Эти руки, что были в его руках. Этот поцелуй, который он чувствует до сих пор, будто губы Юнги оставили на его сердце ожог. Он не писал ему. Ни разу. Он не знал, что сказать. Слов не хватало, а тишина казалась безопаснее. Камила спрашивала, где он был — он говорил «устал». Она приглашала на ужин — он отвечал «в другой раз». Он продолжал быть рядом, но будто вне себя. Они оба отдалились. Город кипит, живёт, дышит — а Юнги и Чонгук всё дальше друг от друга, каждый в своей спешке, в своём страхе, в своём «не надо надеяться». И всё же вечерняя волна всё ещё зовёт. И каждого — по-своему. Поздно вечером, когда жара немного спадает, Чонгук, устав от суеты, уходит к берегу океана. Он сидит на песке, обняв колени, смотрит, как волны поглощают берег. Молчит. Скучает. Неосознанно сопротивляясь этому. Юнги замечает его издалека. Он вышел прогуляться — выдохнуть после тяжёлого дня. Просто проветрить голову. Не ожидал никого встретить. Особенно его. Он подходит медленно. Песок скрипит под ногами. Чонгук поворачивается и молчит. — Привет, — мягко говорит Юнги. — Привет, — отзывается Чонгук, — присаживайся. Юнги опускается рядом, чуть поодаль. Между ними — пауза. Волны шепчут, ветер проносится мимо лица. — Ты как? — первым нарушает тишину Чонгук. — Работа. Только и делаю, что работаю, а ты? — Поступил в Университет. Буду инструктором по серфингу с образованием, через три года. — Поздравляю. Он кивает. — Почему Чили? Юнги задерживает дыхание. Смотрит в воду. — Это долгая история. Я жил в Сеуле. Был композитором. Жил с человеком, которого любил. Мы были год вместе. Он стал бить меня через месяц, унижал, говорил что я страшный и что никто со мной не будет. После смерти родителей я психанул, собрался, сел на самолёт. Чили не выбирал. Просто ткнул в карту и вот. Чонгук молчит. Потом тихо произносит: — Прости. — Не надо. Ты же не виноват, — Юнги улыбается, будто устало. — Ты сильный. — Я просто не знаю, что делать, вот и делаю хоть что-то. Это не сила, серфер. Это инерция. Они снова молчат. Волны глушат всё лишнее. Ветер треплет волосы. Юнги чуть поворачивает голову — Чонгук смотрит на него, прямо, без преград. И вдруг шепчет: — Mi triste extranjero. Юнги вздрагивает. Какое-то странное тепло проходит по груди. Он хочет ответить — но не успевает. Чонгук склоняется к нему, медленно, будто проверяя, можно ли. Юнги не отстраняется. Их губы касаются. Это не спешка, не страсть — это растерянность и тишина, в которой оба потерялись. А потом Юнги отстраняется. Смотрит в глаза Чонгука и тихо говорит: — Чонгук. Ты сам не знаешь что хочешь, но целуешь меня уже второй раз. Перестань, ты делаешь мне больно этим. — Что если я знаю чего хочу? Тебя. — Не говори того о чем пожалеешь, да у нас даже разница в одиннадцать лет, понимаешь? Тебе нужен ровесник, а скорее ровесница. — Не решай за меня. Я достаточно взрослый чтобы знать что хочу. Не игнорируй меня, я хочу быть с тобой, ты везде, мои мысли всегда о тебе и я не могу думать больше не о чем. — Мне пора, пока, серфер. Он уходит — быстрым шагом, почти не прощаясь, даже не глядя назад. Внутри всё горит. Сердце бьётся громко, будто в груди пустота и там эхом отдаются слова Чонгука. Он не должен был это слышать. Он не должен был надеяться. Чонгук — не его. Никогда не был. Юнги открывает дверь своего съёмного дома, бросает ключи на тумбочку и устало садится на край кровати. Всё внутри опустело, руки дрожат. Он включает чайник, чтобы выпить чая и успокоиться, но стук в дверь прерывает его. Неуверенный, но настойчивый. Юнги замирает. Затем идёт к двери и открывает. На пороге — Чонгук. В шортах, в лёгкой худи, босиком. В глазах — что-то такое, от чего внутри всё съёживается. — Мы поговорим, хватит бегать, — тихо говорит Чонгук, глядя прямо в глаза. Юнги молча отходит в сторону, пропуская его внутрь. Он не хочет видеть его. Но хочет. Противоречие душит. Чонгук проходит вглубь, оглядываясь. Тут всё как всегда: скромно, немного хаоса на столе, кружка с чаем и раскрытая тетрадь с набросками. Юнги всё ещё пишет музыку. Иногда, для себя. Чтобы не сойти с ума. — Прости, — Чонгук сжимает пальцы в кулаки. — Я должен был сказать иначе. — Что именно? — Юнги садится, не глядя на него. — Про свои чувства. Я неделю не мог думать ни о чём другом, — Чонгук подходит ближе, осторожно, будто боится спугнуть, — я пытался отвлечься. Работа, учёба. Даже Камила, но я понял, что всё это — не то. Юнги вздрагивает от её имени. Чонгук видит это. Делает шаг назад. — Не понимаю, зачем ты пришёл, — шепчет Юнги, — чтобы что? Сказать, что ты всё понял? Что теперь ты хочешь сломать меня? Я только начал дышать. — Я не хочу ломать тебя. Я хочу быть рядом с тобой, просыпаться с тобой, готовить с тобой, гулять с тобой. Юнги вскидывает взгляд. Медленно встаёт. Подходит. Его дыхание сбивается. — Ты не гей, Чонгук. — Был, — Чонгук делает шаг вперёд. Его ладони осторожно касаются щёк Юнги, — я понял что не важно какой я ориентации, если без тебя мне уже плохо. Юнги замирает. Ему кажется, что сейчас он или упадёт, или закричит. — Если ты меня сейчас поцелуешь, — шепчет он, — ты должен знать, что назад пути не будет. — Я не хочу назад. Их губы встречаются. Осторожно, потом — голодно. Поцелуй не про страсть, а про отчаяние. Про упрямую любовь, которую никто не просил, но она случилась. И всё рушится. Стены, запреты, страхи. Только они — здесь, сейчас. Они стоят так долго, прижавшись лбами, обняв друг друга. Сердца бьются в унисон. Юнги дрожит, но впервые — от тепла. Он не верит, что это происходит. Чонгук рядом. — Я с тобой, — говорит Чонгук, — если ты позволишь. Юнги молчит. А потом шепчет: — Останься. Комната залита мягким светом ночника. Окно распахнуто, и ветер несёт запах соли и песка с побережья. Юнги стоит у кровати, а Чонгук закрывает за собой дверь. Он взволнован, потому что понимает что не совсем опытный в сексе с парнем. — Ты точно этого хочешь? — шепчет Юнги, не поворачиваясь. Ответ — тишина, потом шаг, ещё шаг и руки Чонгука ложатся ему на талию. — Хватит спрашивать. Да я уверен. Юнги оборачивается. Лицо Чонгука близко, губы дрожат. Он будто подросток, впервые прикасающийся к кому-то по-настоящему. Юнги касается его лица, нежно. — Сними худи, хочу видеть тебя. Чонгук молча тянет ткань через голову. Мгновение — и худи валяется на полу. Под ним — гладкая грудь, татуировка от плеча до кисти, мышцы, плотно обтянутые кожей. Юнги смотрит на него, как на что-то запретное и желанное. Он тянет Чонгука за руку. — Иди ко мне. Тот подчиняется. Медленно, почти не дыша, он приближается. Их губы соприкасаются, сначала осторожно. Поцелуй мягкий, затяжной. Юнги ведёт рукой по спине Чонгука, вторая опускается ниже — на пояс шорт. Он чувствует, как напряжено тело под пальцами. — Расслабься, — шепчет он ему в губы. Шорты медленно скользят вниз. Чонгук стоит в боксёрах, и Юнги чувствует, как тот возбуждён. Он касается его бедра, чуть ниже и Чонгук выдыхает сдавленно, уткнувшись в его шею. — Господи… Юнги… Юнги раздевается сам — легко, плавно. Его движения — как танец. Чонгук смотрит, не отводя глаз. Он трясёт головой, будто в шоке от того, насколько его тянет к мужчине. — Ты очень красивый. — Не думай, — перебивает Юнги, — просто чувствуй. Они ложатся на кровать. Кожа к коже. Юнги под ним, глаза полуприкрыты. Чонгук ведёт рукой по его животу, потом ниже. Он изучает его, будто никогда не прикасался к другому человеку. Юнги подсказывает, как правильно. Его голос ровный, но дыхание сбивается. Он чувствует, как Чонгук осторожен, как боится причинить боль. — Не бойся — говорит он, — ты всё делаешь правильно. Прелюдия затягиваются. В комнате жарко и пахнет смазкой и немного потом. Юнги тяжело дышит, понимает что безумно хочет его внутри. Когда Чонгук медленно входит в него, Юнги замирает. Чонгук держит его за руку, крепко, пальцы переплетены. Он двигается медленно, будто боится, что Юнги исчезнет. — Всё хорошо? — хрипло спрашивает он. — Да… — Стонет, сжимая простынь, — глубже. Темп ускоряется. Дыхание становится тяжёлым, движения — увереннее. Юнги выгибается под ним, ногти впиваются в плечи Чонгука. Тот целует его в губы, в шею, в висок. Он не может насытиться. — Я не думал, что это настолько хорошо. — Мне тоже хорошо, — шепчет Юнги, — смотри на меня, не закрывай глаза. И он смотрит. На глаза, полные желания и принятия. На губы, распухшие от поцелуев. На тело, которое открылось ему. Финальный толчок — и всё будто растворяется. Взрыв, жара, дрожь по телу. Юнги стонет, сжимая его бедра. Чонгук утыкается лбом в его грудь, дрожит, задыхаясь, не в силах отпустить. Они лежат, сбитые дыханием, потные, уставшие. Чонгук гладит волосы Юнги, целует в висок. — Не сделай мне больно, серфер, иначе я окончательно сломаюсь. — Обещаю что не оставлю тебя.

***

Свет пробивается сквозь жалюзи, ложится на постель мягкими полосами. В комнате пахнет морем и кожей. Всё тихо, только за окном где-то вдалеке перекликаются чайки. Юнги первым открывает глаза. Несколько секунд он просто лежит, не двигаясь. Тело приятно ноет, кожа всё ещё хранит тепло прикосновений. Он поворачивает голову — рядом спит Чонгук. Лицо расслаблено, ресницы дрожат. Юнги едва заметно улыбается. Он касается пальцами его щеки, скользит по скулам, по ключице — почти не прикасаясь. Чонгук шевелится, морщит нос и лениво открывает глаза. — Доброе утро, — хрипло говорит он, и голос у него совсем сонный. — Доброе, — Юнги отвечает так тихо, будто боится спугнуть этот момент. Чонгук улыбается. Протягивает руку, притягивает Юнги ближе и утыкается носом в его шею. — Чёрт… — бормочет Он, — это самое лучшее утро в моей жизни. Юнги смеётся тихо, пряча лицо в подушке. — Не перехвали. — Не перехваливаю. Просто говорю как есть. Они лежат в тишине ещё немного. Нет нужды спешить. Нет слов, которые надо говорить — всё уже сказано телом. И всё же, через несколько минут Чонгук тянется к его лицу, смотрит прямо в глаза. Глубоко, честно. — Я люблю тебя, Юнги. Тот замирает на миг. Его глаза становятся влажными, но он не отворачивается. — Я тоже люблю тебя, серфер, — шепчет он, — даже если это кажется безумием. — Пусть. Главное, что это наше безумие. Они целуются. Спокойно. Уверенно. Без спешки. За окном по-прежнему поёт море, а в комнате больше нет страха — только они двое.