Вернутся к фанфику

Пролог. Деревня Ночных Воплей

30 июня 2025, 00:42
Список всего, что я ненавижу: 57. Осы-убийцы. 58. Запах лаванды. 59. Свой 22-й день рождения. Записываю пункт про день рождения и тупо смотрю на бумагу. В голове этот список веду с детства, реально записываю — с восемнадцати. Примерно раз в пару месяцев рву его к чертям и переписываю заново: такое вот у меня переменчивое настроение. Только первая тройка стабильна: Капитолий, президент Сноу и Голодные игры. Все остальное — как получится. Жизнь в Деревне Победителей, например, долго висела в конце. Потом прыгнула на девятое место. Теперь она на пятом — самое то. А день рождения? По омерзительности где-то в десятке, не ниже. Надо понять, что он потеснит. Метод такой: сравниваю пункты попарно. Капитолий или день рождения? Капитолий. Даже не обсуждается. Что насчет Сноу? Старикашка всегда остается на втором месте. Я его даже первым нарочно не ставлю — ему бы такое польстило, а значит, не дождется. День рождения или жизнь в Деревне Победителей? День рождения. Значит, не ниже четвертого. А что у нас на четвертом? Ага, пожары. Попали туда в позапрошлом году, когда огонь унес четверых моих товарищей и на месяц превратил Седьмой дистрикт в чертов ад. Мы задыхались, кашляли, не видели солнца сквозь черный дым. Спасения не было нигде, пока Капитолий не соизволил прислать пару планолетов с огнетушащей смесью. Не ради нас — вонючих, промокших от пота и пропахших гарью жалких жителей дистрикта. Даже в разгар катастрофы (простите мне этот каламбур) люди продолжали работать. Скорее уж Капитолий забеспокоило, сколько древесины может еще сгореть, если не остановить стихию. Пожары или день рождения? День рождения. Третье место — Голодные игры. Вот тут сложнее. Игры или день рождения? Ответ вроде очевиден, но все не так просто. Я ненавижу этот день, потому что ей уже никогда не исполнится двадцать два. А мне — исполнилось, и теперь я старше Джейми. Потом стану еще старше. Каждый год в этот сраный майский день буду думать о ней — даже больше, чем обычно. Хотя я и так думаю о Джейми каждую минуту. И каждую ночь вижу ее во сне. Сон, кстати, на шестом месте в списке того, что я ненавижу. Не в пятерке только потому, что это хоть какой-то шанс ее увидеть. Лучше кошмары, бред, горячка — лишь бы еще раз встретиться. Пусть даже не по-настоящему. Продолжаю сравнивать. Решения пока нет: что ее убило? Голодные игры. Логично, что они хуже. С другой стороны, а как бы я ее вообще узнала, если не они? До них видела ее сто раз: на лесозаготовке, в магазине, на площади у Дома правосудия. Каждый год — на экране телека, в интервью Фликермана или репортажах о победителях. Сияющая, правильная, с этой своей дурацкой идеальной улыбочкой. Я ненавидела Джейми. У меня в списке она болталась где-то на семнадцатом месте. И это я еще мягко — ее все ненавидели. У кого-то, держу пари, она была в тройке ненависти, где-то между мокрой вонючей кашей из коры и миротворцами. А Игры сделали так, что я… А потом сделали так, что она умерла. Лицемерно, Джоанна. Это ведь ты убила ее. Своими руками. Да, приказ отдал президент Сноу. Да, пытали ее до смерти какие-то миротворцы, врачи и прочая шушера из Капитолия. Но для Джейми все было кончено в тот момент, когда ты поняла, что ты... Справедливо было бы переписать весь список целиком, а не просто запихать день рождения куда-то наверх. Что я ненавижу? Пункт номер один: себя. Я рву весь список, так и не решив, на каком месте должен оказаться день рождения. Сейчас мне кажется, что ненавижу я только три вещи: себя, Джейми и то, что стало с Джейми. Все остальное — тупые придирки. *** Конечно, я вижу ее во сне. Конечно, место действия сна — Капитолий. Где еще могут разворачиваться настоящие кошмары, как не на этих пирушках у психов, которые сначала набивают животы до отказа, а потом бегут блевать, чтобы пожрать по второму кругу? Она стоит у столика с коктейлями. В руках бокал с какой-то розовой дрянью. Болтает с дамочкой, раскрашенной под леопарда. Женщина едва не пищит от восторга: как же — в ее руках сейчас второй по желанности трибут после Финника Одэира. А Джейми улыбается и гладит пальцами ножку бокала. Меня пронзает ревность. Но потом она смотрит на меня, и я понимаю: это мне. С самого начала только мне. И все — будто выключили свет. Никого не осталось — и еды, ни фриков, ни звуков. Только она и эта дурацкая застенчивая улыбка. И я чувствую, как что-то ломается внутри. Будто меня сбрасывают с верхушки самой высокой сосны, и я не хватаюсь за ветки, не цепляюсь — лечу вниз. Потому что как идиотка верю, что она меня поймает. Осторожно делаю шаг, потом еще один — к ее столику. Джейми не двигается, просто смотрит на меня. В ее голубых глазах отражаются блеск бокалов, люстры, столовое серебро, огни свечей. Меня от этого слегка шатает. Четыре шага — и я смогу почувствовать ее запах: сандал, трава, лес. Три — смогу прикоснуться, если вытяну руку. Плевать, что подумает и скажет женщина-леопард или все остальные. Но я не могу сделать ни шага, просто стою и смотрю, как она улыбается. И чувствую липкую тяжесть внутри — потому что знаю, что будет дальше. Этот сон снился мне сотни раз в разных версиях. Неважно, что я выберу сейчас — я все равно не успею. Так что остаюсь на месте и просто смотрю. Пытаюсь запомнить ее лицо. Бесит, что за четыре года оно стало будто бы чужим. Даже здесь, во сне, оно не настоящее — вычищенное, как после визита к лучшим косметологам Капитолия: гладкое, чистое, кукольное. Хотя я точно знаю: у нее был тонкий шрам у верхней губы. Мне нравилось касаться его, он делал ее настоящей. Но теперь я не могу восстановить его в памяти, сколько ни стараюсь. Я выбираю остаться на месте и смотреть. Хотя в других снах я пробовала тысячи вариантов: бежать к ней, кричать, звать — и не трогаться с места тоже. Еще две-три секунды, и… Откуда-то из темноты выходят три миротворца и хватают ее под руки. Улыбка Джейми гаснет, лицо меняется — замешательство, потом паника. Она не зовет меня, не кричит — просто смотрит, как будто ждет, что я что-то сделаю. Но я не делаю ничего, как и тогда. Ноги вросли в пол, горло сжалось. Максимум, что я могу выдавить —  это какой-то хрип, жалкий и тихий. Я снова подвожу ее, даже во сне. А вот она — нет. Видит мой страх и в ту же секунду собирается. Резко бьет одного миротворца в челюсть, выворачивается из хватки второго, как кошка. Ни тени прежней вежливости, ни намека на страх — только злость, чистая, яркая, без тормозов. Джейми превращается в нечто древнее и грозное. Такую не берут в плен — от такой отступают. Она выхватывает дубинку у одного миротворца и почти успевает огреть второго — тот даже жмурится, будто знает, что сейчас получит. Но третий сукин сын оказывается быстрее. Он заходит к Джейми со спины и всаживает ей в шею укол с какой-то мутной белой дрянью. Она смазано задевает зажмурившегося миротворца, но дубина скорее царапает его по щеке, чем бьет. Джейми ещё какое-то время держится: дергается, рвется, цепляется за остатки контроля. Но тело ее предает — я вижу, как ее мышцы становятся ватными, и она валится на пол. Выглядит, как мертвая, но я знаю — она все еще в сознании. Глаза бегают, цепляются за мое лицо. Ее губы дрожат, но слова никак не выходят: укол парализовал ее. Меня он тоже парализовал. Не физически — хуже. Я стою, как вкопанная. Хочу закричать и не могу. Хочу рвануть вперед, но ноги не идут. Я снова ничего не делаю. Как и тогда. Как и всегда. Миротворец с отвращением пинает Джейми в лицо. Резко, грязно, со звуком, от которого у меня ломит зубы. Из носа у нее тут же хлещет кровь. Второй удар — по почкам, такой сильный, что ее тело отлетает в сторону, как тряпичная кукла. Она не кричит — не может, но в ее глазах агония. Укол явно не обезболил ее, просто лишил способности двигаться. Я стою и смотрю. Только это я и умею. И тут она с трудом приподнимается, смотрит на меня и снова улыбается. В этой улыбке — все лучшее, что есть в Джейми: надежда, смех, несгибаемая воля, нежность, огонь. Столько силы, что даже двойная доза миорелаксантов из Капитолия не может заставить ее склонить голову. Эта улыбка не для них — для меня. Словно говорит: держись. Словно обещает: все будет хорошо. Хотя я-то прекрасно знаю, что ничего больше не будет хорошо. Миротворец, который пинал ее по почкам, вытирает пот со лба. Ему надоело играть с беспомощной игрушкой: какое веселье избивать девчонку, которая даже не брыкается. Поэтому он последний раз бьет ее по голове, кивает товарищам, они снова подхватывают Джейми под руки и куда-то тащат. Куда-то, где она придет в сознание, будет орать и стонать — и вот тогда с ней снова будет интересно играть. Я освобождаюсь от паралича и наконец-то могу закричать страшным, звериным криком. В нем — ненависть к Капитолию, готовность уничтожить каждого, кто встанет на моем пути, но главное — знак для Джейми, что я не сдаюсь. Она, обвисшая, как тряпичная кукла, обезумевшая от боли и беспомощная, поднимает голову на этот крик. Вижу тень ее одобрительной улыбки — и просыпаюсь. От собственного крика, который разносится по моему мрачному, пустому дому в Деревне Победителей. Уверена, что в соседнем доме в это же время заорал Чума: его догнали какие-то личные монстры. Победитель пятьдесят седьмых Игр, наставник Джейми, которая победила в шестьдесят восьмых. Ему вторит старая Эро Нитья — ментор до него. Сначала выжила, потом семнадцать лет подряд наблюдала, как умирают дети, которых она привезла в Капитолий. Но дом Джейми пустой, там больше некому кричать. Капитолий сделал все, чтобы стереть ее с лица земли, и даже из памяти людей: ее имя вычеркнули из всех роликов о победителях. 68-е Голодные игры — год, который Цезарь Фликерман никогда не упоминает в своих обзорах. Имя Джейми на календариках с победителями заменили именем какого-то парня из Четвертого, который даже не участвовал в Играх. Заморочились, ублюдки: отсняли с ним пару постановочных сцен, врезали это в пропагандистские фильмы, сделали красивые плакаты с его лицом. Удивительно: это было так недавно, но все повелись. Смогли убедить себя, что был такой Рон Стаффорд, и он эффектно победил в 68-х играх, заколов последнего соперника ножом. Может, парочка женщин-леопардов из Капитолия томно вздыхает по Джейми перед сном, прежде чем улечься в постель к своим никчемным, скучным мужьям. Но и они тут же осекаются: Джейми нет и никогда не было. Она просто приснилась им однажды. Вот так мы и кричим втроем: я, Эро и Чума. Я кричу за двоих — за себя и за Джейми, потому что кроме меня больше некому ее помнить. И думаю, что Капитолий со своей любовью к эвфемизмам сочинил для нашей деревни самое дерьмовое и тупое название из всех возможных. Стоило бы назвать ее Деревней Ночных Воплей.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!