Вернутся к фанфику
Сказка на ночь
30 июня 2025, 00:42Просыпаюсь, умываюсь и тащусь в вагон-ресторан.
Злорадно думаю: Джейми, наверное, валяется в постели и блюет в тазик. А если и выползет к завтраку, будет выглядеть как побитая собака.
Ага, щас.
Она уже за столом, свежая, как утренняя роса. Никаких синяков под глазами, ни следа похмелья. Любезничает с Лаверной и буквально светится здоровьем.
Я выгляжу в сто раз хуже, хоть и не бухала. Всего лишь таскала ее пьяное тело и слушала бредовые откровения, от которых до сих пор подташнивает.
Джейми краем глаза замечает меня и тут же отворачивается. Делает вид, что вчера ничего такого не было. А может, правда ничего не помнит, не удивлюсь: она на ногах не стояла.
Сажусь на самый дальний стул, не глядя в их сторону. На автомате хватаю тост и так яростно впиваюсь в него, будто он что-то мне сделал.
Хочется что-нибудь разбить или на кого-нибудь наорать. Потому что вот уже сколько часов прошло, а в голове все крутится этот отрывок:
«Он делал это не раз».
«Всем было плевать».
«Что мне надо было сделать? Лечь?»
Что это вообще значит? Пьяные фразы без контекста. Но она-то думала, что этим все объясняется. Значит, за этими словами что-то есть, а у меня вообще ничего не сходится.
Не мое дело. Я вообще-то на арене выживать собираюсь, а не чужие загадки разгадывать. Но не думать об этом я не могу. Потому что вчера и сегодня передо мной было два разных человека. А я не умею просто так бросать головоломки нерешенными.
Я нарочно громко, со звоном, ставлю кружку на стол. Лаверна вздрагивает. Джейми поднимает на меня глаза. Взгляд далекий, как будто она удивлена, что я все еще здесь.
— Доброе утро, Джоанна, — тихо произносит она. — Как спалось?
— Прекрасно, — в моем голосе звучит неприкрытая издевка. — Правда, кто-то всю ночь шатался по коридору и бубнил. Признавайтесь: у нас тут лунатики?
Джейми вдруг делает вид, что узор на чашке — это самая важная вещь в мире. Лаверна, как и ожидалось, даже не врубается, о чем речь:
— Наверное, тебе показалось. Может, со стуком колес перепутала? Я ничего не слышала.
И слава богу, что не слышала. Пожимаю плечами и лениво тянусь за графином с соком.
— Может быть. А может, у меня голоса в голове. Шепчут что-то про костры, топоры.
Джейми на секунду замирает, и я понимаю: она все помнит. Но так быстро берет себя в руки, что зацепиться не за что.
Лаверна кивает с видом знатока:
— Конечно! Такой волнительный момент впереди. Сотни камер, все глаза Панема — на тебе, девочка из Седьмого. Платья, вечеринки, внимание. А потом — арена, где ты станешь звездой, и, может быть, завоюешь корону и вечную славу! Джейми, разве это не чудесно?
Если она сейчас скажет «чудесно», я брошу в нее тарелку.
Но Джейми просто молча отпивает чай. Губы поджаты. Взгляд все такой же — пустой.
— Айзек еще не проснулся? — наконец говорит она, ловко переводя тему. — У нас где-то два-три часа дороги. Успеем обсудить, что делать, когда приедем.
О да, сейчас это точно самая важная тема для обсуждения.
— Разбужу, — буркаю я и резко встаю.
Отодвигаю стул с таким скрипом, что Лаверна морщится.
Я не могу смотреть на Джейми. Потому что да, меня должно беспокоить только одно: как вести себя на выходе из поезда. Но ее демонстративное спокойствие, отстраненность — как камешек в ботинке. Не так уж больно, но бесит до скрипа зубов.
А еще в груди ворочается какое-то странное ощущение. То ли обида, то ли что-то вроде жалости. Хотя я вообще не понимаю, как она примешалась в этот коктейль. И кого я жалею — тоже.
Значит, надо срочно заняться чем-то практичным. Например — спустить пар на какой-нибудь легкой добыче.
Без стука захожу в купе Айзека. Он сидит на кровати, глаза красные, смотрит в никуда. Рыдал, значит. Становится неловко, будто застукала его за чем-то неприличным. Я всегда одинаково реагирую на неловкость — огрызаюсь:
— Ну и чего ты тут развалился? Там на завтраке советы века раздают, а ты тут ноешь.
Айзек всхлипывает.
— Мне всю ночь снилось, что меня убивают. Я не мог... я не…
А храпел так блаженно, будто видел во сне бабочек и цветочки.
Ненавижу, когда при мне плачут. Я не умею жалеть, да и не нужно это уметь: человек, который ревет, уже считай что сдался. Спасать проигравшего — гиблое дело. Таков уж этот мир: выживают либо сильные, либо хитрые. Не хочет становиться ни тем, ни другим — его выбор.
— Ну и убьют, — отрезаю, — если будешь сидеть и жевать сопли. Хочешь еще немного себя пожалеть? Или хотя бы попробуешь научиться чему-то полезному?
Он морщится, отводит глаза. Выглядит так, будто сейчас заревет в полный голос.
Прекрасно. В вагоне-ресторане — парочка, с которой я не хочу иметь ничего общего. Тут — нытик, беспомощный детеныш, который даже не пытается отрастить яйца. А мне, значит, надо их собрать в одной комнате, наладить контакт, выработать стратегию. Провести с ними еще несколько часов, потом — дней.
Пока, наконец, я не окажусь на арене наедине с единственным нормальным человеком, которого знаю — с самой собой.
Айзек, надо отдать ему должное, все-таки сдерживает водопад соплей и как-то собирается. Встает и шаркает в сторону вагона-ресторана. Я плетусь следом, надеясь на лучшее: что Джейми с Лаверной тут же переключатся на него, а я смогу спокойно позавтракать.
На входе Лаверна, конечно же, встречает нас улыбочкой, как будто мы и правда пришли к ней на чаепитие, а не едем под ее конвоем на забой.
— Доброе утро, Айзек! — сюсюкает она. — Садись, у нас тут свежие пирожные. Смотри какие воздушные!
Айзек кивает и что-то бормочет в ответ. Выглядит он ужасно: мятая рубашка, покрасневшие глаза, походка осужденного на казнь.
Я не сажусь. Просто встаю рядом, скрестив руки на груди, смотрю на Джейми. Она откидывается в кресле и жестом указывает на свободное место напротив.
— Садитесь оба. Нам надо поговорить. Времени мало.
Ага, теперь она готова говорить. А что это такое было пятнадцать минут назад, когда я пришла сюда без Айзека? Что-то она не рвалась общаться.
Ладно. Поиграем в деловое совещание.
Сажусь, но с таким лицом, будто делаю ей одолжение. Бросаю на стол салфетку и нагло вытягиваю ноги. Айзек съеживается — то ли боится моего напора, то ли снова готов расплакаться.
— Итак, — говорит Джейми. — Для вас тактика одинаковая: не отсвечивать. Значит, как только на станции вам начнут махать и улюлюкать зрители, стараетесь даже не высовываться из окна. Когда приедем — никаких разговоров с репортерами, камер избегаете, смотрите в землю. Помните: вам тут страшно, но не так, чтобы до слез. Айзек, ты ведешь себя как обычно. Джоанна, ты смотришь на Айзека и все за ним повторяешь.
Ну, страх изобразить — это несложно. Внутри меня его хоть завались, хоть я и скрываю это получше, чем Айзек.
Все равно опускаю колкость:
— А если случайно гляну не в землю, а в объектив? Минус баллы, штрафной круг, отрубишь голову?
Джейми закатывает глаза.
— Если случайно — переживу. Главное — не улыбаться, не заигрывать с публикой, не изображать из себя героиню.
Я скрещиваю руки на груди еще крепче.
— А что если я героиня? Глубоко в душе.
— Тогда свернись в это «глубоко» и сиди там, — парирует она. — Тихо и незаметно.
Айзек переминается на стуле, как будто сейчас обмочится. Вид у него такой, словно он вообще не понимает, зачем его сюда притащили.
— Хорошо, — бормочет он, почти не открывая рта. — Я… я попробую.
Джейми кивает, будто он подписал мирный договор за нас обоих.
— Умница. Второй момент — Центр преображения. Как сойдем с поезда, вас сразу отправят туда. Там с вами будут работать стилисты и парикмахеры. Предупреждаю: не самое приятное местечко. Особенно вам не понравится эпиляция. Тут никаких указаний не даю, сами разберетесь. Скажу только, что с персоналом лучше быть вежливыми. Это ваши главные союзники до начала Игр. Не злите их.
Почти уверена, что в Капитолии нет ни одного приятного местечка. А что такое эпиляция — без понятия, но звучит как что-то между пыткой и унижением.
Не сдержавшись, бросаю ехидную улыбочку.
— Отлично. Будем лизать жопы капитолийским парикмахерам.
Джейми не улыбается, не спорит. Просто кивает.
— Именно так. Чем ты меньше людей бесишь — тем больше шансов остаться в живых. Стилист — твой выход в эфир. От него зависит, получишь ли ты спонсорский подарок или останешься где-то посреди леса наедине с отравлением и обезвоживанием.
— Так и скажи: надо быть лицемеркой.
— Надо быть умной, — поправляет Джейми. — А еще — помнить, что шоу уже началось. Прямо сейчас. С того момента, как ты ступила в поезд.
Мне бы бросить еще какую-нибудь колкость, но внутри как-то холодно и пусто. Она права.
— Дальше все будет быстро. Сначала Церемония открытия, где вас впервые покажут зрителям. Там куча камер, правила такие же: смотрим в пол, сутулимся, но не ревем. Айзек, понял насчет слез? Не надо. Вы не хуже и не лучше остальных трибутов. Страшно всем, вам тоже, но сдаваться вы пока не собираетесь.
Перед глазами встает церемония Джейми — несколько лет назад я смотрела ее по телеку.
Стоит на колеснице, как будто Панем у нее в кармане. Не пафосно — просто уверенно. Не «посмотрите, какая я крутая», а «да, я такая, и мне даже не надо об этом говорить». Одна ее улыбка — и весь Капитолий у ног.
Всегда улыбчивая. Спокойная. Идеальная.
Если не считать того момента, где она набросилась на Рэнса.
— А если все-таки заплачет? — не удержавшись, спрашиваю, кивая в сторону Айзека. — Ты его на месте пристрелишь?
— Не потребуется. За меня это сделают профи, которые сразу почувствуют запах крови.
Айзек снова начинает хлюпать носом. Я отвожу взгляд. Все, что она говорит — чистая правда, и это ужасно. Могла бы хоть ради приличия притвориться, что ей его немного жаль. Он же совсем сжался, как побитый щенок.
Поспешно отгоняю мысль о том, что еще недавно я сама пришла к выводу, что жалеть пораженцев не стоит. Да, вот такие у меня двойные стандарты: что позволено Джоанне, не позволено Джейми.
— На этом пока что все, — подытоживает Джейми. — В Тренировочном центре у нас будет время, чтобы…
Неожиданно раздается такой оглушающий скрип, как будто поезд сейчас развалится. Слышу отчаянный гудок, похожий на долгий крик: ууууааааааааааааааа! Причем он как будто бы исходит даже не от нашего поезда, а откуда-то спереди. Еще один такой же — сзади, но словно за несколько километров, издалека. Нас резко дергает вперед. Чайник со стола улетает на пол и разбивается. Лаверна вместе со стулом летит назад, вопя:
— Ой, мамочки! Помогите!
Никто не рвется помогать: Айзек от резкого удара двинулся челюстью о стол. Я кое-как, вцепившись в стул и уперевшись ногами в пол, ухитрилась избежать падения.
Джейми уже на ногах — напряженная, но хладнокровная. В глазах — чистый расчет, будто за две секунды она успела охватить взглядом все вокруг и сделать какие-то выводы. Она — единственная, кто даже не пискнул.
В вагон тут же забегают миротворцы. Их четверо, все в белоснежной форме, с оружием наперевес.
— Всем оставаться на местах, — командует самый высокий и здоровый из них. — Никакой паники. Просто незапланированная остановка.
Никакой паники не было, пока в нас не начали тыкать дулами автоматов. Теперь же Айзек начинает трястись, как лист на ветру. Лаверна от такого обращения едва не падает в обморок:
— Что произошло? Почему вы нам угрожаете?
Миротворец только сейчас понимает, что наставил оружие прямо на нее. Он виновато опускает автомат и вытирает пот со лба.
— Это стандартный обход территории, вас ни в чем не обвиняют. Наш поезд остановился, чтобы не столкнуться с тем, что шел перед нами — из Шестого дистрикта. Выходить из поезда запрещено, в остальном — никаких ограничений до особого распоряжения.
Гудок продолжает визжать: ааааауууууууууу. Тот, что доносился сзади, становится ближе. Наш поезд тоже отчаянно орет — аж уши закладывает.
— Сзади еще один поезд? — спрашивает Джейми, даже не дрогнув перед кучей вооруженных мужиков. Миротворец кивает.
— Верно. Впереди какая-то авария. Угроз нет, машинисты уже общались по системе радиосвязи. Скоро поедем дальше.
Лаверна, совершенно ошарашенная, еще раз обращается к миротворцу:
— Скажите, нельзя ли выйти и проветриться? Почему-то отключили кондиционер, скоро станет душно.
— Я же сказал: нельзя, — голос миротворца становится грубым и резким. — Долго стоять не будем, не успеете вспотеть. Если нужно — откройте окна.
Больше не тратя время на наши глупые вопросы, компания выходит из вагона-ресторана и продолжает свой обход. Как только они скрываются, Джейми резко подбегает к окну и высовывает голову в форточку.
— Что там? — нетерпеливо кричит Лаверна. Джейми, не оборачиваясь, пожимает плечами.
— Впереди — поезд. Сзади пока никого не видно, но, наверное, еще один, из Восьмого.
Еще никогда я не была так близко к людям из других дистриктов: никакой связи между нами нет. Единственная возможность с кем-то познакомиться — арена. А ведь здорово было бы выйти сейчас на перрон и с кем-нибудь поболтать. Узнать, чем живут соседи. Что они думают про Капитолий.
Тоже подхожу к фоточке и пытаюсь заглянуть Джейми через плечо.
Вижу, что наш поезд оцепила толпа миротворцев, стоящий спереди — так же. Даже не знала, что с нами их так много: должно быть, они ехали в каком-то отдельном вагоне, и до этого не попадались на глаза. Больше никого на улице нет. Наверное, все получили такой же приказ: оставаться на местах.
Лаверна в шоке качает головой.
— Впервые такое вижу.
— Я тоже, — задумчиво отзывается Джейми. — Попробую узнать что-нибудь у проводников.
Неосознанно хватаю ее за локоть, не давая уйти. Она изумленно поднимает бровь, и я тут же отпускаю ее рукав.
— Сказали же — никуда не ходить до особого распоряжения, — бурчу.
— Нет, сказали не выходить из поезда. По вагонам пройтись можно.
— Лучше не надо, — поддерживает меня Лаверна. — Кто знает, вдруг это… диверсия.
Диверсия, мятеж, бунт? Заглушаю закипевшую в груди тупую надежду. Вдруг кто-то решил сорвать Игры? Вдруг будет шанс сбежать из поезда, скрыться где-то в ближайшем лесу?
Я смогла бы там выжить. Охотиться без оружия — вряд ли, но парочку кроликов можно и палкой забить. Пока есть грибы, ягоды, кора — не помру от голода. Пить можно из ручьев, собирать дождевую воду. Холодные зимы, дикие звери, змеи — это все страшно, но не страшнее трибутов на арене. Может, со временем получится…
Тут же одергиваю себя: бежать некуда. Там такая толпа миротворцев на улице — пристрелят, стоит мне высунуть нос из дверей.
Джейми, не поддавшись уговорам, все-таки собирается пойти искать проводника. Но тут невысокий седой мужчина в форме работника поезда сам заходит к нам, оборачивается по сторонам и быстро говорит:
— Привет, Джейми. Вы тут как, не ушиблись?
Видимо, старый знакомый: не раз сопровождал ее в поездках в Капитолий. Джейми качает головой.
— Немного испугались, но в порядке. Есть новости?
— Пока сами мало что знаем. Какая-то авария, поезда дистриктов с Первого по Пятый проехали нормально.
— Жертв нет?
— Нет, все целы. Связались с проводниками Шестого. У них там говорят, что небольшой кусок рельсов кто-то разобрал.
Разобрали рельсы. Мысль застревает, как заноза под ногтем. Это и впрямь диверсия, только вот чья? И зачем? Пять поездов уже проехали, Капитолий пригонит рабочих и легко устранит поломку. Если разобран и впрямь не очень большой кусок.
— Что за варвар мог такое сделать?! — возмущается Лаверна. — Кто-то мог разбиться! Хуже того: мы же опоздаем на Церемонию открытия!
Ну и приоритеты у этой дамочки.
Оказывается, я говорю это вслух. Проводник недоуменно оборачивается в мою сторону, Айзек забито таращится из-за стола.
Джейми… Пытается сдержать смешок, что ли? Я уже видела такое выражение. Когда она собирается улыбнуться, около глаз появляются легкие морщинки.
Но до смеха дело не доходит. Она тут же собирается и деловито спрашивает проводника:
— Сможешь предупредить, если узнаешь что-нибудь еще?
Тот кивает.
— Без проблем. Пока мне надо обойти остальные вагоны, проверить, не пострадал ли кто-то из персонала.
— Конечно. Спасибо, Джим.
Джим удаляется, оставляя нас одних. Айзек робко спрашивает:
— И что, теперь Игры отменят?
— Нет, конечно, — ощетинивается Лаверна. — Задержат Церемонию на час-два, ни на что это не повлияет.
Она ошибается. Рельсы собирают заново добрых шесть часов. На улице уже темнеет к тому времени, как Джим сообщает, что скоро мы снова тронемся.
Джейми задумчиво потирает виски.
— Что-то говорили про Церемонию?
— Просят Лаверну связаться с Капитолием по выделенной линии. Должны объяснить.
Лаверна спешно удаляется куда-то в сторону кабины машиниста. Через двадцать минут возвращается, вся взвинченная.
— Церемонию отложили на два дня. Мы прибудем в Капитолий только завтра к вечеру, скорость движения снижена. Нужно набрать дистанцию с поездом Шестого. Через час отправляемся.
От волнений ее парик сбился в сторону. Она так трясет головой, будто задержка графика — худшее, что может с нами случиться.
А я только радуюсь. Два дня. Я проживу дольше на целых два дня. Это немного, но уже кое-что.
Причем у меня будет неограниченное количество прекрасной еды, горячий душ, мягкая постель. Хотела бы сказать «приятная компания», но чего нет, того нет. Остается надеяться, что Джейми больше не напьется, Айзек не разноется, а Лаверна поскорее свалит в свое купе — отходить от стресса и писать о событиях дня в свой дневничок (почему-то уверена, что он у нее есть).
Теперь, когда у нас неожиданно появилась фора и время, никто не обсуждает стратегию. Айзек робко спрашивает о том о сем, Джейми рассеянно ему отвечает, но глаза бегают, на уме явно что-то другое. У меня тоже — все думаю, кто разобрал рельсы.
Если этого человека или нескольких людей нашли, их ждет страшная смерть. Хуже, чем Игры: публичные пытки, потом жестокая казнь. Президент Сноу, наверное, сейчас в ярости: его любимый спектакль выбивается из графика. Придется как-то объяснить жителям Панема, почему трибуты не прибыли вовремя.
Кстати, об этом. Спрашиваю Джейми, есть ли тут телевизор. Она вскидывает голову и, на удивление, смотрит на меня с уважением. Как будто наконец я задала нормальный вопрос.
— Есть, в вагоне-салоне. Пойдемте-ка туда.
Вагон-салон — в хвосте поезда, еще одно шикарное местечко, где трибутам полагается отдыхать и созерцать красоты Панема из огромных окон. Красот там, где мы сейчас проезжаем, не наблюдается — просто лес, насыпь вдоль железнодорожных путей да какие-то заросшие кустарником горы вдалеке. Темно, толком ничего и не видно.
Телевизор небольшой, зато ловит сотню каналов. У нас в дистрикте такого многообразия нет — одни новости Панема.
Но сейчас по всем каналам крутят одно и то же: официальное заявление распорядителей Игр. На экране — не главный, тот, видимо, занят чем-то поважнее. Вместо него — невысокий, пузатый тип с жабьим ртом и ядовито-оранжевыми волосами. Интервью берет Клавдий Темплсмит, звездочка капитолийского телевидения. Как всегда, без его голоса не обходится ни один этап шоу.
— Скажите, Публий, с чем связана задержка в открытии Игр? Нас ждет нечто грандиозное?
Публий — как и положено мерзавцу с таким именем — улыбается тонкими губами, разваливается в кресле, закидывает ногу на ногу.
— Безусловно, Клавдий. Знаем, зрители не ожидали такого сюрприза. Но ведь именно в этом и суть Игр — удивлять.
— О-о, мы более чем удивлены! — театрально восклицает Темплсмит. — Хотя, признаться, в столице ходят слухи... Кто-то говорит, что это происки мятежников. Что скажете?
— Исключено, — не моргнув, отрезает Публий с таким видом, будто сам лично разбирал рельсы и в курсе всего. — Все под контролем. Все согласовано. Вы ведь и сами знаете: Игры не обязательно начинаются в один и тот же день.
Отчасти это правда. Жатва — всегда 4 июля, а вот дата самих Игр варьируется. Но если ее сдвигают, то сообщают об этом заранее. Трибутов не тащат в столицу раньше времени: трясемся от ужаса у себя дома, пока не настанет время.
Темплсмит сияет, как будто Публий сказал ему комплимент.
— Спасибо! Успокоили нас всех. Я всегда говорил: Игры в надежных руках, диверсий бояться не стоит. Но все-таки... ждем какую-то изюминку? Хоть намекните, что вы для нас готовите.
— У-у-у, Клавдий, не могу, — Публий даже подмигивает, будто все происходящее — не техническая заминка, а спецэффект. — Скажу только: нечто особенное. Ждите, не пропускайте эфиры. Вас ждет много интересного.
Так заливает, что Лаверна — та еще трусиха — уже начинает глупо улыбаться. Поверила и успокоилась, хотя сама слышала, что случилось на самом деле, видела, как трясло весь поезд. Но раз жирный мужик с оранжевыми волосами сказал, что все нормально — значит, можно выдохнуть и репетировать пафосные речи для вечеринок.
Как же они тут слепо верят телевизору. Идиоты.
Выпуск новостей заканчивается, на экране появляется прогноз погоды. Дожди в Пятом, в Десятом — ясно и ни одного облачка.
У нас прогноз другой. Айзек ничего не понимает и просто глупо моргает — у него переменная облачность. Лаверна щебечет что-то о безупречной работе распорядителей — жара, но грибной дождик в районе обеда. А вот мы с Джейми — мрачнее тучи.
Жутко хочется поговорить с ней наедине. Да, я знаю: еще вчера я бы скорее запихала в рот тухлую селедку, чем сама подошла. Но сейчас... она единственная, кто не повелся на этот бред. И, судя по всему, знает в поезде всех, кто в курсе настоящей картины на дороге. Проводники, охрана, кто угодно.
Может, вдвоем сможем разнюхать что-то ценное. Но для начала надо избавиться от свидетелей.
Ловлю взгляд Джейми, чуть прищуриваюсь, слегка киваю в сторону выхода. Она точно все понимает. Бросает на меня ответный взгляд, задумчиво потирает переносицу. Через пару минут встает, натянуто улыбается:
— Ну, раз все хорошо, можно заняться полезными делами. Джоанна, пойдешь со мной? Видела, как ты стукнулась во время резкой остановки. Надо проверить, все ли в порядке, а то мало ли. Лаверна, поглядишь, нет ли сотрясения у Айзека?
Лаверна с энтузиазмом кивает.
— Конечно-конечно! И сама загляну в медпункт, попрошу что-нибудь успокоительное. А то ведь и не уснешь от всех этих приключений!
Мы выходим. В коридоре Джейми не говорит ни слова, ведет меня через вагон, потом — в свое купе. Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но она жестом останавливает меня и кивает на ванную комнату.
Закрывает за нами дверь. Открывает кран — вода шумит так, что заглушает все звуки. Я едва слышу ее голос.
— Тут жучки слабые. Во всех остальных местах лучше держать рот на замке. Думаю, у нас есть минут пять, пока Лаверна не спохватится, что мы куда-то пропали.
— Отлично, — хмуро бросаю. — Что думаешь про рельсы?
— Завтра же Джим скажет, что информация была ложной, и никто ничего не разбирал. Все спишут на какую-то драматичную паузу от распорядителей. Настоящую версию зароют под горой официальных. Единственный шанс что-то узнать — поспрашивать сейчас, но не могу придумать, как это провернуть. Не тащить же всех по очереди в душевые.
— Может, знаешь кого-то на кухне? Там же рефрижераторы гудят, можно пошептаться.
Джейми качает головой:
— На кухне только безгласые.
Точно. Почти весь персонал поезда — жертвы Капитолия, которым выжгли связки и отрезали языки. Кому — за бунт, кому — просто потому что важным шишкам не понравился их внешний вид или поведение.
— Так это же даже лучше, — вдруг доходит до меня. — Если кто-то из них умеет читать, можно написать записку. Они же постоянно рядом, при них все болтают. И никто не стесняется выражений — все уверены, что они ничего не расскажут.
Глаза Джейми изумленно, почти комично округляются. Она смотрит на меня так, будто впервые видит.
— Джоанна, тебе кто-нибудь говорил, что ты просто гений?
Вообще-то нет. Обычно слышала что-то вроде: «Как такую тупицу земля носит? Переписывай все заново, у тебя ошибка на ошибке», — это школьная училка. Или: «Глаза на доску, а не по сторонам, дура! Пальцы себе отпилишь», — бригадир на пилораме.
Так что спасибо, конечно, за комплимент, если это не какая-то тонкая издевка.
— Есть кто-то из безгласых, кому можно доверять? — перевожу тему, чтобы она не догадалась, что мне ее слова приятны. — Сможешь связаться с ними?
Задумчиво щурится. Потом кивает.
— Да, есть парочка. Попробую. Прикрой меня: отвлеки Айзека и Лаверну. Придумай что-то о том, куда я могла подеваться.
— Можно скажу, что тебя прошиб понос от стресса?
— Без проблем. Можешь даже упомянуть историю с жопомойкой, — она усмехается своей широкой белозубой улыбкой, и я на секунду забываю, о чем мы вообще говорили.
Ненавижу ее за то, как легко ей дается привлекать внимание. Как будто у нее встроенный тумблер обаяния, и она точно знает, когда его включить.
Немедленно ухожу в защиту: резко выключаю лейку, сердито отворачиваюсь и киваю в сторону двери.
— У тебя есть двадцать минут. Время пошло.
Она шутливо салютует и исчезает, как тень. Даже шагов не слышно.
***
Я считаю до пяти, чтобы не смотреть даже на ее спину, потом выхожу. Надо проверить, где Айзек и Лаверна — нельзя, чтобы они пересеклись с ней и начали задавать вопросы.
Конечно, они уже в вагоне-ресторане. Айзеку заклеили пластырем подбородок — значит, приложился все-таки прилично. Лаверна выглядит как обычно, если не считать неестественного румянца на щеках. Но он объясняется бутылкой, из которой она то и дело подливает себе шампанское.
— Празднуем скорейшее возвращение в Капитолий, — радостно объясняет она, заметив мой неодобрительный взгляд. — Хочешь попробовать? Знаю, что детям нельзя, но в честь такого события…
Мое бешенство тут же умножается на три. Я не ребенок, Игры — не праздник, а в Лаверне меня раздражает все, от кончиков пухлых пальцев до дебильного парика с кудряшками. К тому же, со вчерашнего дня я презираю алкоголь и алкоголиков.
Но пока она не заметила, что я тут без Джейми, надо бы подыгрывать. Так что обхожусь без ехидных замечаний.
— Нет, спасибо. Мне на сегодня достаточно впечатлений.
Лаверна охает и кивает.
— Конечно, тогда просто садись, отдыхай. Мы тут обсуждали, что именно ожидает вас в Центре подготовки. Айзек спросил, что такое эпиляция.
По лицу Айзека вижу: ответ ему не зашел.
— И что же это такое? — с подозрением спрашиваю я.
— Удаление лишних волос с тела. Джейми, конечно, слегка сгущала краски. Это не больно. Просто как комарик укусил. А результат — загляденье: кожа гладкая, как у младенца. И, к тому же, гигиенично. Бактериям негде размножаться.
Ну и почему тогда природа дает нам волосы на теле, если в них плодятся бактерии? Как по мне, полная брехня и очередная причуда столичной моды. Не видела ни одного человека в Седьмом, который помер бы из-за волос в паху.
Я не огрызаюсь, хотя очень хочется.
Вместо этого делаю вид, что мне интересно, сколько журналистов будут освещать Игры и правда ли там можно ли увидеть президента Сноу вживую и даже взять автограф. При каждом упоминании Джейми старательно увожу разговор в сторону — спрашиваю, какую-нибудь глупость. Что-то вроде: правда ли, что в Тренировочном центре трибутов кормят даже лучше, чем в поезде?
Дается мне это с трудом. С каждым словом Лаверны все больше хочется врезать ей по зубам, но я держусь.
Проходит больше двадцати минут, прежде чем Джейми возвращается. Волосы мокрые — все правильно, алиби железобетонное.
Она заходит в вагон с самой невинной физиономией на свете. На мои вопросительные взгляды — ноль реакции. Лаверна предлагает ей пропустить по бокальчику, но она, к моему облегчению, отказывается:
— Спасибо, но я пас. Уже поздно. Наверное, пора ложиться — завтра трудный день.
Лаверна бросает взгляд на огромные часы над дверью и в ужасе всплескивает руками:
— Боже, почти полночь! Девочки-мальчики, простите, я побежала в свое купе. Мне нужен восьмичасовой сон, иначе утром я буду отекшая.
Как по мне, она в любом случае будет отекшая — после целой бутылки шампанского. Не всем дана суперсила Джейми: выглядеть на все сто даже после запоя.
А вот Айзек почему-то хмурится и упрямо отказывается уходить спать. Сначала отмазывается, что не устал, потом — что еще не наелся (хотя от плотного ужина пузо у него округлилось так, что пришлось расстегнуть ремень). Джейми ловит его на этом, и он сдувается:
— Я боюсь спать один. Мне вчера всю ночь снились кошмары.
Боится спать один? Ему что, пять? Мне снятся кошмары на регулярной основе, еще со времен приюта — и ничего, не ною. Закатываю глаза и собираюсь так ему и сказать, но Джейми быстро меня перебивает:
— Давай договоримся так: ты попробуешь уснуть. Я пока не лягу, буду каждый час заходить и проверять, как ты. Если увижу, что ворочаешься, кричишь — разбужу от кошмара. А если сам проснешься — заходи ко мне и буди меня.
В ее голосе столько искреннего участия, что Айзек рассыпается в неуклюжих благодарностях. Я в ее словах считываю совсем другой намек: спать она не хочет, убедится, что Айзек дрыхнет, и наконец-то расскажет мне, что ей удалось узнать.
Мы быстро переглядываемся. По ее легкому кивку понимаю: догадка верная.
Возвращаюсь к себе в купе и долго прислушиваюсь: нет ли в коридоре шагов? Проходит полчаса, час, почти два, меня уже и правда начинает вырубать. И вдруг раздается почти неслышный стук в мою дверь.
Открываю. Джейми озирается по сторонам, шепчет:
— Он никак не мог уснуть. Пришлось почитать ему сказку.
— Прекрасно. Из тебя выйдет отличная мамочка. А для меня сказки есть?
Опять идем в душ. Замечаю валяющееся на полу белье — мое, конечно. С досадой пинаю трусы под тумбочку, надеясь, что Джейми их не увидела.
Включаю воду сразу в душевой и в раковине — на всякий случай.
— Ну, выкладывай.
— Миротворцы говорили с экипажем Шестого. Там все серьезно: срезали почти сто метров рельсов перед самой стрелкой. Машинист едва успел затормозить. Замешкайся хоть на минуту — сошли бы с пути.
— Кто это сделал?
— Пока не знают. Территория глухая: только лес и насыпи, ни домов, ни станций. Спрятаться можно — уйма мест.
У меня в голове гул. Почти сто метров. Это не шалость, это план. Это кто-то с оборудованием и намерением. Кто-то, кто рискнул нагло полезть под кожу Капитолию — и сделал это так, что тот не успел даже пикнуть.
— Они кого-то подозревают?
— Пока что ноль догадок. Непонятно даже, как эти люди оказались здесь: так далеко от ближайшего дистрикта, что доехать можно только на поезде или на планолете. Если идти пешком — засекут камеры. Кстати, на месте аварии и в радиусе пятисот метров все камеры кто-то отключил.
— Ближайший дистрикт там какой?
— Третий.
Снова переглядываемся в общей догадке: Третий, электроника и технологии. Объясняет, почему сдохло следящее оборудование рядом. И логично, что там нашелся умелец, который собрал мощный станок — достаточно мощный, чтобы распилить рельсы. Непонятно только, как этот умелец туда добрался, и куда после исчез.
— Что сама об этом думаешь? — спрашиваю. Джейми пожимает плечами.
— Точно диверсия, но слишком все подозрительно. Один человек не поднимет распиленные рельсы, даже вчетвером задачка не из простых. Пилили их небольшими отрезками, значит, пробыли там долго. А между поездами не такой большой интервал. Слишком все четко рассчитано. В плане явно принимали участие и умные, и сильные — не меньше пяти человек. Или вообще…
Она мешкается, не зная, озвучивать ли догадку. Я нетерпеливо подталкиваю:
— Ну? Что?
— Или кто-то из Капитолия тоже, — медленно, сама себе не веря, произносит Джейми. — Кто-то, кто мог помочь с транспортом.
— Рехнулась ты, что ли? Зачем Капитолию помогать дистриктам?
— Я не знаю, ты же сама спросила, что я думаю, — огрызается она. — Я думаю, что на ту территорию реально попасть только на поезде. На поезд без ведома Капитолия не попал бы никто лишний. Например, есть заговор. Диверсанты сели в Пятом или Четвертом, проехали несколько километров и как-то слиняли из вагона. Хотя тоже странно, на ходу не выпрыгнешь. Спросить бы, были ли там незапланированные остановки…
Заговор, в котором задействовано минимум два дистрикта и какие-то чиновники из столицы. Это звучит не просто нереалистично — абсолютно безумно.
— Это чушь, — бормочу, но без убеждения. Просто так положено реагировать, когда слышишь слово «заговор».
— Сама знаю, — Джейми смотрит куда-то мимо, на пар, который поднимается из душа. — Но объяснений других у меня нет. Это был кто-то, у кого есть ресурсы. Кто-то, кто знал график, охрану, систему камер. Кто-то, у кого хватило дерзости поверить, что можно вот так разобрать рельсы под носом у Капитолия.
Я молчу, немного задыхаюсь, словно воздух в душевой стал тяжелее. Три дня назад я считала, что мир устроен просто: есть Капитолий, есть дистрикты, есть Игры. Кто-то побеждает, кто-то — нет. Все просто и честно, насколько можно называть честной систему превращения детей в фарш.
А сейчас все трещит по швам.
— Если это и правда кто-то сверху, — медленно произношу, — они ведь не ради нас это сделали. Не ради трибутов.
— Конечно нет, — спокойно говорит Джейми. — Ради своих целей. Мы просто попали под раздачу.
И вот это уже звучит знакомо.
Я вдруг понимаю, почему мне все это так бесит. Потому что мы — опять какой-то расходник. Нас не спасают, нас используют. И если кто-то хотел сбить поезд с рельсов — то уж точно не для того, чтобы освободить из него нас. Нас бы в любом случае притащили в Капитолий.
Всего на два дня задержали сраную Церемонию — вот уж успех, ничего не скажешь. А трибуты Шестого, да и мы тоже, могли погибнуть, если бы поезд перевернулся.
Если заговор и есть, заговорщики нам не друзья.
— Тогда это ничего не меняет, — меня трясет от бессильной злобы, но злость эта уже не горячая. Ледяная, сжимающая горло. — Нет смысла перетирать это дальше.
— Не совсем так, — лицо Джейми становится очень серьезным, почти грустным. — Если это диверсия, на Играх поплатитесь за нее вы. Теперь это дело принципа. Подать знак мятежникам: «Делайте что угодно, но порядок вещей не изменится, просто страдать люди будут больше».
Я резко дергаю кран в раковине, почти срываю его.
Не хочу это слушать и обсуждать. Тем более с Джейми-то взятки гладки: она на своей арене уже отстрелялась. Это не ей теперь трястись за свою шкуру, а нам с Айзеком.
Тянусь отключить и душ, но Джейми осторожно останавливает мое запястье.
— Подожди. Еще кое-что. Насчет вчерашнего…
Я отталкиваю ее руку и выключаю воду.
— А что было вчера? Просто за завтраком ты вела себя так, будто ничего не случилось. Так что спи спокойно, не нужны мне твои оправдания.
Вообще ничего от нее не нужно. Только одно: пусть нормально делает свою работу. Спонсоров ищет, подарки присылает, готовится отправить гробы с нашими телами обратно в Седьмой.
Мне, понятно, никто панихиду не устроит. А вот Айзека есть кому оплакивать.
Так что пусть потом стоит перед его родителями и рассказывает, почему не получилось его спасти.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!