Вернутся к фанфику
Сейчас не завтра
30 июня 2025, 00:42Следующее утро — это последний кусочек нормальности. Я просыпаюсь рядом с Джейми, взгляд сам собой скользит к часам на тумбочке. Все, осталось сорок минут. Дальше — быстрый завтрак, потом — индивидуальные показы.
Эти сорок минут пролетают как две: как будто я просто моргнула, а потом телепортировалась в столовую. И там то же самое: наскоро что-то съела, перекинулась с командой парой слов — и вот уже сижу и жду, пока ассистенты распорядителей назовут мое имя.
Хорошие новости: во время ожидания профи даже не смотрят в мою сторону. Видимо, стратегия избегания дала свои плоды: про меня забыли. А может, Афина так старательно делает вид, что ничего не было, потому что самой стремно вспоминать тот позор и хохот своих заклятых дружков.
Преимущественно они задирают Кэти из Третьего и цепляются к Лерою из Одиннадцатого.
Лерой — самый очевидный кандидат на быструю расправу: высоченный, здоровенный, отказался от союза с ними. Его провоцируют для демонстрации власти — пытаются запугать.
Кэти — малявка, но с характером. Никто не упражнялся в секции оружия столько, сколько она — видимо, очень хочет выжить. Ей союз никто не предлагал, разумеется: девчонке четырнадцать, она размером с блоху. Она так много раз дерзила профи, что теперь они точно ее завалят — просто из принципа.
В зале пахнет адреналином. Все сидят ровно, будто по линейке, но по лицам видно: каждый в своей голове просчитывает, что покажет, чем удивит. Кто-то хрустит пальцами, кто-то что-то бормочет. Кто-то уже дрожит, хоть до показа еще добрых двадцать минут.
Я смотрю в пол — все, как меня учили. Сутулюсь, стараясь стать как можно меньше, тише, незаметнее.
Показ проходит как по маслу. В том смысле, что я не облажалась, но и фейерверков не устроила: легко забралась по скалодрому, но к оружию даже не притронулась. Разложила растения по категориям — «съедобные», «опасные», «лекарственные» — но пару раз намеренно ошиблась. Распорядители зевали: только что профи устроили им шоу, а теперь какая-то худая сутулая девчонка показывает, как выжить в лесу. Никто особо на меня не смотрел.
За столом обсуждаем итоги показа. Айзек строил шалаши и мастерил ловушки. Расстроен: на него вообще обратили внимание только двое распорядителей — остальные что-то оживленно обсуждали между собой и пили, даже не взглянули в его сторону.
Я проглатываю комментарий: все было решено, как только он зашел в зал. Распорядители увидели его сгорбленные плечи и тощие руки, и он тут же стал им неинтересен. Можно было хоть сальто крутить или громко декламировать стихи — никто бы и не повернулся в его сторону.
Лаверна выслушивает нас с неодобрением: ей не нравится, что мы оба жалуемся на распорядителей.
— Значит, надо было лучше стараться, — горячо бормочет она. — Это занятые люди, у них весь день расписан по часам. Вы там — не единственные трибуты.
Джейми молчит, ест медленно, взгляд у нее рассеянный. Я сначала думаю, что она просто ушла в себя и не слушает, но потом она все же поворачивается к нам и говорит вполголоса, почти не двигая губами:
— Все сделали правильно. Показали хорошие навыки, но не слишком выпендривались. Пусть думают, что вы талантливые, но не фавориты. Так безопаснее.
Я не отвечаю, только дергаю плечом. У меня язык не поворачивается сказать, что ничего безопасного здесь нет — ни в этих стенах, ни тем более за ними.
После обеда мы сидим в гостиной, как на иголках. Оценки обещали объявить в четыре, на часах — без десяти.
Айзек ерзает, постукивает каблуком по полу. Лаверна делает вид, что читает, но держит книгу вверх ногами. Джейми что-то чертит в блокноте, глядя мимо страниц.
Мы уже сто раз обсудили, кто как выступил, что получилось, что можно было бы сделать иначе, но сейчас об этом никто не говорит. Осталось только ждать — что сделано, то сделано.
— Интересно, у меня двойка или тройка? — бормочет Айзек. Вроде как в шутку, но лицо у него похоронное.
Я не отвечаю. Джейми тоже.
Он замолкает. Ему не привыкать к тишине.
В 16:00 по секундам загорается экран. Внутри что-то сжимается — я никогда не думала, что обычные цифры могут вызывать такую тошноту.
Камера переключается на зал показа. Тот же самый, в котором мы сегодня утром лезли, ползали, ставили капканы и что-то изображали. Освещен, как сцена, но пустой — повторов выступлений никогда не показывают.
А потом появляются оценки. Один за другим, дистрикт за дистриктом.
У профи — от семи до десяти, Афина получает девятку. Кэти из Третьего неожиданно зарабатывает восемь — сенсационная оценка для такой малявки. Подозреваю, что это не за какие-то особые заслуги: просто распорядители, зная про ее проблемы с профи, пытаются еще сильнее их на нее натравить.
Парень из Шестого остается с двойкой, девчонка — с тройкой. Тоже считай приговор: спонсоров у них не будет, хотя с вечно обдолбанным ментором на это и так не было шансов.
А вот и Седьмой. Айзек получил четверку. Это плохо, но не хуже, чем у многих, и даже чуть лучше, чем он ожидал. Видимо, кому-то из распорядителей его навыки показались как минимум перспективными.
У меня — шесть. Идеально. Это середина, на которую никто никогда не обращает внимания. Даже слишком щедро, учитывая мои скромные достижения.
Выше десятки не удалось прыгнуть никому. Девочка из Двенадцатого получила позорную единицу, Лерой из Одиннадцатого — девять. Других сюрпризов нет, год похож на все остальные: профи — с высокими оценками, дохляки — середнячок.
Лаверна тут же бежит за планшетом, чтобы проверить, как изменились коэффициенты в ставках. Радостно сообщает:
— Джоанна, количество ставок на тебя увеличилось!
На Айзека она даже не смотрит, будто его нет в комнате. Понятно: он так и остался болтаться где-то в аутсайдерах. У него на лице — пустота. Не разочарование даже, а какое-то оцепенение.
Я тоже молчу. Что я ему скажу?
Он встает, будто собирается что-то сказать, но передумывает. Просто уходит к себе в комнату. Дверь не хлопает — закрывается аккуратно, почти неслышно. Это хуже, чем если бы он закричал или опять разревелся. А так — как будто растворился.
Лаверна еще какое-то время бормочет про ставки и деньги: что шансы Третьего выросли до небес. Что на профи ставить совсем бессмысленно: коэффициент близок к единице, а значит, получишь почти столько же, сколько поставишь. Меня от нее тошнит.
Перевожу взгляд на Джейми. Ее лицо бесстрастное, но по легкой морщинке на лбу я догадываюсь: еще одно слово — и Лаверна получит по роже.
— Шестерка — хорошая оценка, — говорит она спокойно, чтобы перевести тему.
Я пожимаю плечами.
— Для кого как.
— Для тебя — отлично. Ты что-то умеешь, но не слишком много. Интересна, но незаметна. Молодец. Это лучшая оценка, которую можно было получить.
Лаверна тут же вклинивается в разговор:
— И если поставить сейчас на то, что ты протянешь хотя бы три дня, можно сорвать приличный куш.
Я смотрю на нее в упор. Очень долго.
— Ты хоть понимаешь, что несешь?
Она, кажется, только сейчас осознает, что сказала это вслух, и как это звучит. Но, конечно, не извиняется. Только пожимает плечами.
— Я просто говорю, как есть. Это спонсорская активность, чистая экономика. Полезно знать.
— Это не скаковые лошади, а люди, — бросает Джейми. Голос тихий, но такой холодный, что даже Лаверну пробирает. Она моргает и убирает планшет в сторону.
— Я всего лишь…
— Не надо, Лаверна. Не продолжай.
Лаверна поджимает губы, шумно встает и уходит. Слышен только слабый звук ее каблуков за углом. Не ожидала от Джейми такой подлости, наверное. Думала, что та с удовольствием обсудит с ней, какое из событий более вероятно: мое отравление или смерть от копья профи.
Ноги сами несут меня к Джейми. Она раскрывает объятия, и я падаю ей на плечо, как подкошенная. Вцепляюсь в ее рубашку так, будто боюсь, что она куда-то исчезнет. Она не гладит меня и не шепчет утешения. Ее рука на моей спине — теплая, тяжелая, дыхание ровное. Слушая его, я тоже немного успокаиваюсь.
— Она не права, — говорит Джейми. — Вы не товар.
Я киваю.
Плечи сводит, пальцы онемели, но я не отпускаю ее.
— Завтра интервью, — глухо выдыхаю я. — Это еще хуже. Я не умею говорить, не умею нравиться.
— Не знаю насчет этого. Мне ты очень нравишься.
У меня вырывается нервный смешок, и я поднимаю голову. Смотрю ей в глаза.
— Ты так говоришь, чтобы залезть мне под юбку.
Тут же прикусываю язык, вспоминая про жучки. Хотя что толку: если прослушивают комнату, всем давно всё ясно. Но Джейми наклоняется ко мне и почти неслышно шепчет на ухо:
— Мы обе знаем, что твоя юбка — вообще не препятствие.
У меня по спине пробегает горячая волна. Я отвожу взгляд, пытаясь взять себя в руки, но губы все равно непроизвольно растягиваются в улыбке. Она улыбается мне в ответ, осторожно разжимая мою хватку на своей груди.
— Мне нужно поговорить с Айзеком, — неохотно отстраняется она. — Он совсем пал духом.
Я киваю, хотя отпускать ее не хочется.
— Есть планы на вечер?
— Парочка, — ее взгляд задерживается на моем лице, в уголках глаз мелькает веселье. — И в обоих есть ты.
— Тогда не задерживайся у Айзека, — говорю. — Вдруг я найду себе другое занятие.
— Постараюсь, — отвечает она, и прежде чем уйти, кончиками пальцев скользит по моей щеке. Ее ладонь теплая. Я ловлю себя на том, что опять не дышу.
Остаюсь одна в гостиной. Теплая лампа в углу, апельсиновая кожура на столе, брошенный кем-то плед. На экране — ведущие-пустозвоны, которые нахваливают профи и обсуждают оценки остальных трибутов. Краем уха слышу свое имя:
— … Менсон из Дистрикта-7… — тянет Клавдий Темплсмит.
— Мейсон, кажется, — поправляет его Цезарь Фликерман. — Да, шестерка — неплохо, но вот Кэти из Третьего…
Встаю, прохожу мимо стола и злобно щелкаю пультом. Экран вырубается, становится очень тихо. Так, что аж на уши давит.
Я долго стою в коридоре перед дверью своей комнаты. Потом все же захожу, не включая свет.
Комната вычищена до блеска, как всегда. Никто не живет здесь по-настоящему — только ждет очереди на казнь. Хотела бы я попросить безгласых хоть раз оставить здесь мой бардак: раскиданное белье, книжку на тумбочке, грязную кружку. Но, скорее всего, за такое их накажут.
Открываю шкаф. Платье для интервью висит на отдельной вешалке, как чучело. Я протягиваю руку, касаюсь ткани. Она холодная, чужая, какая-то скользкая на ощупь — как змея или ящерица. Отдергиваю ладонь и захлопываю дверцу обратно. Звук похож на выстрел пушки на арене.
Я думаю о Джейми: о том, что она скажет Айзеку. Представляю, как слушает его, не перебивая. Как ловит момент, чтобы вставить одну нужную фразу, от которой ему станет чуточку легче, как успокаивает его одним взглядом или легким прикосновением к руке.
Иду в ванную, умываюсь, потом выключаю верхний свет и ложусь в кровать — не устала, но заняться больше нечем. В голове пусто. Даже страха нет. Ни планов, ни надежд, только жужжание в висках.
Дверь скрипит.
— Не спишь?
Джейми босиком, уже в пижаме, волосы растрепаны. Именно так, как мне больше всего нравится — настоящая и домашняя, хотя мы, конечно, не дома.
— Не сплю, — говорю. — Ты же обещала мне какие-то планы.
— Чистая правда.
Она проходит в комнату, садится на кровать. Я кладу голову ей на колени.
— Ты бы видела свое лицо. Такой драматичный взгляд в потолок, как будто сейчас скажешь что-то про бессмысленность существования.
— Не дождешься, — бурчу. — Я такое в себе держу.
— А зря, — отвечает она, уже наклоняясь. — Ты когда злишься, у тебя подбородок дрожит. Очень мило.
— Это флирт?
— А что, работает?
Она целует меня мягко, без спешки. Как будто мы не в центре Капитолия, не накануне бойни, а в каком-нибудь забытом богом углу Седьмого, где еще можно быть собой.
Я тяну ее на себя. Джейми, словно ожидала этого, прижимается ко мне всем телом. Она очень теплая, почти горячая — идеальный контраст с холодными простынями подо мной. Меня снова уносит куда-то в ненастоящее: как будто мир схлопнулся до размеров этой кровати.
— Чего ты хочешь? — шепчет Джейми, мягко касаясь моей щеки. — Я сделаю все, что хочешь.
Я отвечаю не сразу. Чего я хочу? Всего. Я хочу так много всего, что нельзя хотеть, что не понимаю, как это выразить.
— Ты и так знаешь, — выдыхаю я наконец.
— Хочу услышать.
Я открываю глаза. Смотрю ей в лицо. Темные глаза, мокрые ресницы, распухшие губы. Ее дыхание щекочет меня.
— Хочу тебя.
И она тянется вперед — не спеша, но точно, углубляет поцелуй. Мы давно знаем, как друг другу нравится. Где дольше задержаться губами, где не торопиться, где касаться руками. Мы двигаемся синхронно, как будто репетировали.
Она входит в меня, я выгибаюсь и вцепляюсь ногтями ей в спину — так, как она любит.
— Когда мы встретились, ты думала, что все будет вот так? — шепчет она. Ее пальцы везде, так невероятно глубоко, что я едва могу понять, что она говорит. Даже имя свое едва помню — какая уж тут первая встреча.
Но она замедляется, и я протестующе вцепляюсь ей в волосы. Она смотрит на меня очень серьезно, будто правда хочет услышать ответ. Ясно: не отстанет.
— Нет, я думала, что ты зануда. Как будто перед сексом обязательно поешь гимн Капитолия.
Она смеется и легко кусает меня за плечо.
— Вот зараза.
— Не обижайся. Просто ты такая… правильная.
— Все еще думаешь, что я правильная?
Она входит глубже, и я вижу звезды. Ничего я не думаю — не могу думать, и ей это прекрасно известно. Цепляюсь за ее плечи, стараясь не кричать слишком громко.
— Укуси меня сильнее. Хочу, чтобы остался след, — прошу я.
Она прикусывает меня снова, чуть ниже, в том самом месте, где останется фиолетовая полоса. Я вскрикиваю от боли и удовольствия.
— Вот так? — шепчет в кожу. Голос хриплый, сбитый, низкий.
— Еще. Не останавливайся.
Я цепляюсь за нее — за ее голос, за то, как она двигается, как будто знает, что я хочу, еще до того, как я это понимаю. Ее пальцы сгибаются, и я вздрагиваю. Если так будет продолжаться, я не продержусь и десяти секунд.
— А ты? — шепчу. — Думала, что все будет вот так?
Джейми замедляется, но не останавливается. Смотрит мне прямо в глаза, и я горю под ее взглядом.
— Хотела, — говорит она очень серьезно. — Но не особо надеялась. Не думала, что смогу тебе понравиться.
Мне сложно вспомнить, как это ощущалось — когда я еще не хотела ее пальцы во мне, ее губы везде, не нуждалась в ее запахе и постоянном присутствии. Как будто это было в прошлой жизни и с кем-то другим.
Джейми неожиданно выходит из меня, и я почти кричу от разочарования. Но она тут же спускается ниже, опускает голову между моих ног. Я хватаюсь за простыню, будто она может меня заземлить. Не может. Я уже где-то не здесь.
Наверное, ей больно, потому что я так сжимаю ее плечи бедрами, что могу ей что-то сломать, но Джейми не отстраняется.
У меня сбивается голос — обрывается на вдохе, превращается в глухое шипение. Я снова цепляюсь за ее волосы, зову по имени, забываю, зачем звала. Она не прекращает ни на секунду.
Я срываюсь в пропасть.
Когда Джейми меня отпускает, я понимаю, что все мое тело трясет. Я не могу остановиться и успокоиться — даже несмотря на то, что она прижимает меня к себе, нежно гладит, что-то шепчет.
Я вжимаюсь в нее, прячусь, как будто можно залезть под кожу. Руки все еще дрожат, пальцы не слушаются. Дышу так часто и тяжело, будто разучилась это делать.
— Эй, я тут, — шепчет Джейми. — Все хорошо.
Ее голос тихий, хриплый от усталости и возбуждения, но спокойный. Она гладит меня по спине — медленно, кругами, не торопясь. Я ловлю этот ритм, цепляюсь за него, пытаясь замедлиться.
— Прости, — выдыхаю. — Я не знаю, что это было.
— Это называется оргазм, — поучительно выдает она.
Я начинаю хохотать. Голос все еще дрожит, но смех настоящий, теплый.
— Тогда что было до этой ночи? Не помню, чтобы меня так колотило.
— Наука говорит, что ощущения не всегда должны быть одинаковыми. Я могу нарисовать схему, если нужно. Или продемонстрировать еще раз — в образовательных целях.
— Боюсь, второй раз я не выдержу.
Я наконец-то снова обретаю способность нормально дышать. Прижимаюсь к ней, беру ее ладонь и нежно целую. Почему-то очень захотелось это сделать.
— Можем просто лежать так всю ночь? — спрашиваю шепотом. — Не спать. Не хочу, чтобы это заканчивалось.
Ожидаю, что она начнет спорить: говорить, что завтра тяжелый день, нужно отдохнуть, еще раз отрепетировать интервью. Но Джейми смотрит на меня и отвечает просто:
— Конечно. Столько, сколько захочешь.
Я подбираю ноги, устраиваюсь ближе. Закрываю глаза. Она все еще рисует круги на моей спине, ровно дышит. Пахнет лесом и домом.
И мне не хочется умирать. Ни завтра, ни послезавтра — вообще. Кажется абсурдной мысль, что я могу умереть: с чего бы, если у меня есть Джейми? Какая арена, когда я только-только поняла, что мне нужно и чего хочется?
Она больше ничего не говорит, только целует меня в висок. Я чувствую, как ее пальцы сжимаются пальцы на моей талии.
— Ты сказала, что не думала, что мне понравишься? — шепчу я. — Правильно. Мне не нравятся люди. Я никого не хочу подпускать.
Она не двигается, но я знаю, что слушает.
— С тобой сначала тоже так было. Думала — точно нет, ни за что. А потом бац — и уже поздно.
Джейми тихо хмыкает, почти смеется.
— А я вот с первого дня смотрела на тебя и думала: это она. Ворчит, рычит, вечно в синяках, еще и грязная какая-то. Но все равно — она.
Я открываю глаза.
— Ну и вкус у тебя.
— Да, мне нравятся девушки, с которыми не знаешь — поцелует или врежет?
— Могу и то, и другое, только скажи, — отвечаю я, и она смеется уже в голос, совсем по-настоящему.
Мне нравится этот звук. Он как якорь. Как будто если она смеется, все еще может быть как надо. И даже будет.
— Да, я вот об этом, — отсмеявшись, замечает Джейми. — Ты точно мой типаж.
Я улыбаюсь.
— Это ты потом придумала.
— Нет, — отвечает она спокойно. — Я сразу знала.
Мы замолкаем. Я снова закрываю глаза, и у меня вырывается:
— Обидно только, что уже завтра…
— Тихо, — она кладет ладонь на мои губы. — Сейчас не завтра. У нас еще много времени. Мы же договорились не спать, помнишь?
Я киваю, не открывая глаз. Она убирает ладонь, и я целую ее в запястье — почти машинально.
Конечно, она снова права. Какое еще завтра? Завтра вообще никогда не настанет — невозможно, чтобы это могло просто взять и закончиться.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!