Вернутся к фанфику

Менторские дела

30 июня 2025, 00:42
С этого дня время начинает нестись как бешеное. До этого оно еле ползло: я все время тренируюсь, обсуждаю стратегию на Играх, обжираюсь за обедом и ужином. Будто это один затянувшийся день, и я живу здесь целую вечность. Как в каком-то кошмаре, где я тону в болоте. Но сейчас? Сейчас мне даже хочется в нем тонуть. Пусть эти придурки-диверсанты разнесут арену в клочья. Понятно, что Игры все равно состоятся. Но дайте мне еще хотя бы неделю, а лучше — две или три. Потому что теперь у меня есть Джейми. Каждую свободную секунду мы где-то прячемся — в номере, в душе, в чулане рядом с залом, где хранят запасные маты. Чудо, что нас до сих пор никто не застукал. Потому что стоит Айзеку уснуть, Лаверне — выйти в туалет, всем отвернуться — и мои руки уже у нее под рубашкой. Джейми сопротивляется как может. Сначала говорит, что надо больше отдыхать. Потом — что надо готовиться. Потом — что везде камеры. Но стоит мне дотронуться до нее, и все — она забывает весь нудеж, как по щелчку. С каждым днем она сдается все быстрее. Смеется, как будто вспомнила, как это делается. Целует меня, как будто не понимает, где мы и что тут вообще происходит. Однажды я залезаю к ней на колени посреди репетиции интервью — просто так, без причины, потому что могу. Она обреченно запрокидывает голову, прикрывает глаза и стонет: — Господи, Джоанна, я сейчас забуду, как меня зовут. — Ничего страшного, — говорю я. — Не у тебя же берут интервью. Главное, что мое имя ты помнишь. Ну-ка, повтори? Она повторяет его десятки раз. Преимущественно — этим своим крышесносным полушепотом. Когда мы под одеялом. Когда я лежу у нее на груди и пытаюсь подольше не спать, чтобы это время не заканчивалось. Но оно всегда заканчивается: в 5 утра она стабильно расталкивает меня и тащит в секцию оружия. Я тащусь в тренировочный зал на автопилоте, волосы в пучке, в руках термос, на лице — мрак и черные круги под глазами. А Джейми выглядит свежо, как будто спала восемь часов, а не два. Заставляет нас тянуться, отжиматься, размахивать оружием. Я даже топором-то не могу попасть в мишень, а она требует, чтобы я еще и лук освоила. Ведет себя, как будто вообще ничего не происходит. Иногда я даже думаю, что мне все просто приснилось. Но потом, например, она слишком долго держит мои запястья, когда показывает защитную стойку. Или, пока Айзек отходит за гирями, шипит: — Перестань так на меня смотреть. Я сейчас забуду, чему вас учила. — Тогда точно буду смотреть. Вдруг отменишь садистские тренировки. Я за ней просто не успеваю. Мы с Айзеком подыхаем, она — как огурец. С утра и до вечера собранная, деловая, ровная. Щебечет с Лаверной так невозмутимо, как будто не мы час назад сбегали в кладовку «проверить огнетушители». Ходит на встречи с другими менторами, всем улыбается. Где только силы берет? Я и верю, и не верю, что до арены — всего три дня. Меня это и не волнует. Оценки распорядителей, финальное интервью, костюмы — на все плевать. Даже на то, что я наверняка сдохну сразу, как только сойду с диска и рвану к Рогу Изобилия. Что меня интересует? Например, лежать рядом с Джейми. А еще — на Джейми или под Джейми. Даже удивительно, что человеческий разум способен напрочь игнорировать реальность под влиянием гормонов. Я об этом думаю как-то лениво, не в полную силу, потому что Джейми лежит, закинув ногу мне на бедро, и сонно пялится в книгу. Три дня до арены — и все, это закончится. Последний вообще не считается: интервью, костюм, прическа, тупой Фликерман со своими вопросами. Лаверна будет зудеть, Айзек — перетягивать внимание Джейми на себя. Нам не дадут даже полчаса просто полежать вдвоем. Предпоследний — тоже в топку, там индивидуальные показы перед распорядителями. Мне всего-то и надо, что получить жалкую пятерку или шестерку. Но Седьмой дистрикт — не Первый. Придется ждать, пока отстреляются двенадцать других трибутов: это два, а то и три часа бесполезного ожидания. Получается, осталось сколько? Сегодняшний вечер, потом завтрашний — и все. Я поворачиваюсь к ней. Джейми лежит на спине, глаза прикрыты, руки сцеплены на животе. Дышит ровно, будто спит. Но я знаю, что нет. Медленно кладу ладонь ей на бедро, потом скольжу вверх, под край рубашки. Она не шевелится, только прикусывает губу. — Ты спишь? — спрашиваю. — Да. — Во сне болтаешь, что ли? — Это ты болтаешь. А я сплю, — отвечает. Голос хриплый, будто простужена. Я хмыкаю. — Ладно, тогда не мешаю. Пытаюсь убрать руку, но она тут же ловко хватает меня за запястье. — У тебя какие-то интересные предложения? Если да, я проснусь. Я придвигаюсь ближе, прижимаюсь щекой к ее шее. Кожа теплая, пахнет капитолийским мылом, но больше — просто ею. Она ведет мою руку выше. Даже не открывает глаз, только дыхание становится чуть чаще. — Ты же спала, — шепчу. — Куда тянешься? Она едва заметно улыбается, а я наклоняюсь и целую ее под ключицей. Чувствую, как она вздрагивает под моими губами. — Джоанна... — Ага, так меня и зовут, — отвечаю легко, хотя внутри меня все проваливается куда-то вниз. Рука скользит выше, ложится ей под грудь. Я глажу ее — ладонью, щекой, прижимаюсь всем телом. Не тороплюсь. И когда она, наконец, тянется ко мне всерьез — мягко отстраняюсь, щелкаю ее по лбу и целую в уголок губ. Она выдыхает, почти смеется. — Ты невыносима. — Могу прекратить, если не нравится. — Мне не нравится, что ты прекратила. Я не отвечаю — просто смотрю на нее. На расслабленные веки, на линию шеи, на то, как у нее подрагивает уголок губ. Рука сама собой скользит вниз, потом снова вверх, осторожно, как будто я что-то в ней чиню, а не просто трогаю. Целую ее снова, ближе к уху. Она замирает, но не отстраняется. Напротив — пальцы сжимают мое запястье крепче, и она тянет меня ближе. Наши бедра соприкасаются, и ее дыхание сбивается. — Да, вот так лучше. Она гладит меня по затылку. Я поднимаю голову и на секунду даже теряюсь: не верится, что все это — мое. Что я могу трогать каждый сантиметр ее тела. — Ты такая красивая, — вырывается у меня. Не планировала это говорить. Это уже что-то на грани книжки про Арахну. Джейми приоткрывает один глаз. — Ого, спасибо. Тебя точно не подменили? — Сама в шоке, — бурчу, чувствуя, как горят щеки. — Возьмешь слова обратно? — Нет, не дождешься. Все, хватит меня отвлекать. Она смеется — тихо, с придыханием, и тянет меня обратно, ближе. Под моими ладонями ее кожа — горячая, гладкая, и я словно учусь чувствовать все заново. Я целую ее грудь, живот, спускаюсь ниже — она резко втягивает воздух, прикусывает губу. Тянет меня за волосы, но не сильно. — Вот так, — шепчет. — Пожалуйста. Хочется как-то подшутить над ее просьбой, но ничего не идет в голову — там пусто и шумит, как будто я под водой. Так что просто киваю, хотя она этого даже не видит. Пальцы скользят ей под бедро, губы — чуть ниже, и никому из нас уже не до смеха. Она дергается, будто ее током приложило, и резко вжимается в матрас. Потом выгибается, будто хочет уйти от ощущений, но только сильнее подается навстречу. Я чувствую, как она дрожит подо мной, и крепче прижимаюсь к ней ртом. Слышу тихий полувсхлип, а потом не слышу и не вижу больше ничего: весь мир сосредотачивается в одной точке, а весь мой фокус — на одной задаче. Когда она отпускает мою руку и позволяет мне подняться, я вижу, что у нее глаза затуманены, щеки горят. Мы обе молчим, тяжело дышим. Джейми вдруг коротко смеется, закрывает глаза ладонью. — С ума сойти. Что ты со мной делаешь? Я улыбаюсь, прикрываясь подушкой, чтобы не выглядело, будто я растекаюсь от гордости. Хотя именно так оно и есть. — Только то, о чем ты сама умоляла. Она фыркает, поворачивается на бок, утыкается носом в мою шею. Несколько секунд молчит, потом говорит уже тише: — Все планы к чертям. Опять не выспишься, завтра на тренировке будешь никакая. — Да, портить планы — это моя короночка. Она поднимает голову, смотрит на меня в упор — с какой-то усталой нежностью. Заправляет прядь волос мне за ухо. — Короночку пора отключать. Нельзя же вообще толком не спать, когда ты… — Конечно нельзя, — перебиваю. — Но через пару дней я, скорее всего, сдохну. Наслаждаюсь, пока могу. Говорю это — и сама не верю, такой нереальной кажется перспектива чего-то, кроме этих украденных моментов. Вместо ожидаемого тычка в бок — тишина. Джейми снова кладет голову мне на плечо, обнимает за талию. — Не говори так. Даже не думай. Я не отвечаю. Просто глажу ее по спине. От ощущения тепла под пальцами, усталости, ее ровного дыхания практически проваливаюсь в сон. Хватит с меня. Пора хотя бы раз в неделю поспать. Но тут она вдруг приподнимается. — Спишь? — Ммм? — я не открываю глаз. — Нет, что, серьезно спишь? — Пытаюсь. Даже усну, если ты заткнешься. Тебе не хватило, что ли? — Нет, это тебе не хватило. — Ты же сама сказала: отдых, дисциплина, график сна. Ничего мне не надо. Я лукавлю, конечно: на самом деле очень надо. Джейми смотрит серьезно, мягко говорит: — Так дело не пойдет. Противоречий не вижу: ты сейчас просто расслабишься и будешь отдыхать. Моя очередь. Ее пальцы пробегают по моей коже, будто наизусть знают, где прикасаться. Я прикусываю губу, чтобы не застонать слишком громко. Она целует меня, гладит, но так, будто дразнит. Я не знаю, как у нее получается быть такой нежной и такой невыносимой одновременно. Она то тянет, то отпускает, будто играет со мной, пока я не дергаюсь в ладонях и не теряю дыхание. Когда все заканчивается, я лежу распластанная, пытаюсь прийти в себя. Джейми снова смотрит на меня с этой своей непонятной смесью — будто ей одновременно и смешно, и страшно, и хорошо, и хочется еще. Как будто она не совсем понимает, как так получилось, что мы сейчас лежим тут голые и обнимаемся. Мне вдруг становится очень хреново. Не физически — мое тело все еще как под кайфом. Просто это последний, либо предпоследний вечер, а я не знаю, как теперь без этого жить. Хотя и жить-то мне осталось недолго. Я отвожу взгляд. Джейми все еще держит меня за руку, наши пальцы переплетены. А я думаю только о том, что через два дня она будет смотреть на меня с экрана, и ничего не сможет сделать. — Ты чего такая? — тихо спрашивает Джейми. — Какая? — Как будто не здесь. Я что-то сделала не так? — Нет, — выдыхаю я. — Все слишком так. В этом и проблема. Она немного приподнимается на локте, заглядывает мне в лицо, и от этого взгляда хочется провалиться сквозь землю. Потому что в нем столько нежности, что я не могу это вынести. — Джоанна, — говорит она мягко. — Ты можешь мне сказать. Что угодно. — Не могу. — Почему? — Не знаю, что говорить. Она гладит меня по плечу. И добавляет уже серьезно: — Мы сейчас здесь. Вдвоем. Попробуй сосредоточиться на этом. — А завтра? — вырывается у меня. Мой голос звучит как-то по-детски, аж противно. Но Джейми только сильнее прижимает меня к себе. — И завтра будем здесь. Или у тебя, или где-нибудь еще. Столько времени, сколько сможем. Ее голос меня успокаивает, и я почти засыпаю. Внутри как будто образовалась полость, наполненная теплом, и теперь оно медленно расползается по всему телу. Джейми лежит вплотную, ее бедро прижато к моему, рука на животе, пальцы лениво гладят меня. Может, считает, что я уже сплю. Может, сама почти спит. — А если я вернусь? — спрашиваю вполголоса. Не знаю, услышит ли — вдруг уже отрубилась. Даже лучше, если отрубилась. Джейми не отвечает, только пальцы на моем животе замирают. Потом она осторожно поворачивает голову, щекой к моей щеке. Ее дыхание щекочет мне висок. — Вернешься? — повторяет она шепотом. — Ну… да. Теоретически. Вот если. Что тогда? Я чувствую, как она напрягается. Некоторое время она просто молчит, будто взвешивает, как далеко можно зайти в этой игре в «если». — Не знаю, — честно выдыхает она. — Не уверена, как все будет. Ты же знаешь, что… Знаешь, какая у меня жизнь, какая жизнь у остальных победителей. Если кто-то узнает о нас… — Как думаешь, уже спалили? Она пожимает плечами. Медленно, как будто и это дается ей с трудом. — Думаю, что да. Может, прямо сейчас кто-то в штабе смотрит камеры у меня в комнате и думает, как повыгоднее использовать эту информацию. — Класс. — Угу. Она прижимается крепче. Я закрываю глаза. Ее ладонь все еще на мне, но все прикосновения теперь ощущаются как через стекло. — А вдруг нет? — с глупой надеждой тяну я. — Вдруг повелись на образ дурочки и плаксы? Может, никому и не интересно, чем я занимаюсь в свободное время. Думают, что рыдаю или ворочаюсь от кошмаров. — Было бы здорово, — говорит Джейми, и в голосе у нее сквозит теплая грусть вперемешку с надеждой. Какое-то время мы просто лежим, тесно сплетаясь телами. Как будто можно замедлить время, если почти не дышать. — Если ты вернешься, — тихо добавляет она. — Нет, не если. Когда. Так, как сейчас, точно не будет. Нужно будет притворяться в сто раз лучше, прятаться, жить двойную жизнь. Это не отношения, а психологическая арена. Ты точно заслуживаешь лучшего. Будет проще, если ты найдешь кого-то другого. Желательно — незаметного, тихого человека, кого-то из Седьмого. Это самое близкое к нормальности, что может иметь победитель. Я щипаю ее за бок. Она ойкает и сразу смотрит на меня — с укором, но без злости. — Мы это уже обсуждали. Не хочу я лучшего, я хочу тебя, — давлю я. Джейми вздыхает. Не театрально, а так, будто устала проговаривать очевидное. Взгляд уходит куда-то сквозь меня, в пустоту. Рука все еще на моей талии, большой палец машинально поглаживает кожу. — Ты не представляешь, что будет, если они решат это использовать, — наконец говорит она. Я молчу, потому что представляю. Не во всех подробностях, но достаточно, чтобы начало подташнивать. — Я по себе знаю, что они делают с трибутами, — добавляет Джейми. — Если ты дашь Капитолию рычаг давления, они будут нажимать на него до последнего, пока не сломают тебя. — Плевать. Я знаю, во что ввязываюсь. — Нет, не знаешь, — тихо, почти нежно. — И хорошо. Я бы тоже хотела не знать. Она прижимается лбом к моей груди. Я обнимаю ее крепко-крепко, и чувствую, как у нее подрагивают плечи — совсем чуть-чуть, едва заметно. — И что, ты сможешь так? — спрашиваю. — Жить дальше, как будто ничего не было? Она отвечает не сразу. Только через пару секунд — одними губами, почти беззвучно: — Я хочу, чтобы ты жила. — Ну тогда тем более: мне плевать, я выбираю тебя. Не получится у них отнять все. Хоть что-то останется. Что-то наше. Джейми открывает рот — наверное, чтобы возразить. Сказать, что еще можно сдать назад, пока никто не пострадал. Но я не даю ей шанса. Просто тянусь и целую ее — настойчиво и твердо, будто ставлю точку. Она замирает на долю секунды, потом словно тает под моими прикосновениями. Ее пальцы скользят по моей спине, поднимаются к шее. Она отвечает так, будто в этом поцелуе — все, что она на самом деле хочет сказать. Неожиданно Джейми отстраняется. Ее глаза кажутся невероятно яркими, васильковыми — почти что больно на них смотреть. — Хочешь, отменим утреннюю тренировку? — неожиданно предлагает она. — Не думаю, что в ней есть смысл: все основное вы уже поняли. Может, лучше дать телу отдохнуть. Я фыркаю: — Ты с ума сошла. Что Айзеку скажем — «Прости, брат, нам надо еще немного пообжиматься»? — Да, не вариант, — соглашается она. — Давай тогда посреди тренировки у тебя неожиданно прихватит живот, и я пойду провожать тебя в номер? — Еще раз так совру — и точно накаркаю. Реально прихватит, — ворчу я. Но идея очень заманчивая. Можно будет никуда не ходить аж до обеда: потом Джейми в очередной раз куда-то испарится. Спонсоров окучивать, например, или собирать свежие сплетни про других трибутов. Это всего на несколько часов, а вечером она снова будет моей. А может, у нас будут и другие такие дни, если я все сделаю правильно. Ради этого можно многое. Можно — и придется — рыдать на камеру, жалобно лепетать перед Цезарем, носить эти идиотские костюмы. Можно терпеть, как меня красят, трут, выщипывают мои волосы, вертят туда-сюда, как манекен. Можно даже убивать. Голыми руками, если понадобится. Я придумаю, как выжить. *** На тренировке Джейми не дает ни намека, что что-то не так, — строгая, собранная. Раздает нам с Айзеком советы и гоняет нас так, будто даже не помнит о вчерашнем предложении. Я тоже держусь, пока не наступает двадцатая минута. Потом хватаюсь за живот, морщусь, делаю шаг и спотыкаюсь — падаю почти красиво, только неудачно бьюсь локтем. Джейми так обеспокоенно заглядывает мне в глаза, будто не знает, что это все театр. Айзек паникует: — Я сейчас позову врачей! — С ума сошел? Каких врачей, у нас тут тайная тренировка, — шипит Джейми. — Просто тащи воду. Я стону, продолжая хвататься за живот: — Не надо воды… Я сейчас блевану… Пока парень в замешательстве крутится, не зная, кого слушать, Джейми берет инициативу: поднимает меня на руки и несет в номер. Говорит, что сама все проконтролирует, и велит Айзеку тихонько прибрать то, что мы раскидали, а потом тоже уходить. Мы поднимаемся по лестнице для персонала — практически летим по ней на седьмой этаж. Через две минуты — смеемся, пытаясь дрожащими руками захлопнуть дверь как следует. — Ты прирожденная актриса, — хмыкает Джейми, целуя меня в шею и расстегивая пуговицы на моем комбинезоне. — Я теперь даже не уверена, не притворялась ли ты вчера ночью. Надо проверить. Я протестующе мычу сквозь смех, но она толкает меня на кровать, наваливается сверху, и у меня больше нет сил спорить. Мы как дикие занимаемся сексом в душе, на столе, у стены, на полу. Потом снова возвращаемся на кровать. Чуть не попадаемся: Айзек стучит в дверь, спрашивает, все ли в порядке. Я в этот момент задыхаюсь, цепляюсь за покрывало и пытаюсь не закричать. Потому что Джейми все это время стоит на коленях у меня между ног. Ни на секунду не прекращает, хотя точно слышит, что голос Айзека на грани паники Я задыхаюсь, прикрываю рот ладонью и отвечаю дрожащим голосом: — Айзек… я умираю… страшное зрелище… не заходи… — Может, позвать врача? — кричит он из-за двери. Джейми делает что-то совсем невероятное языком и пальцами, и у меня все-таки вырывается стон: — Не надо врача… Само пройдет… Иди в столовую, только не ешь больше говядину, с ней точно что-то не так. Айзек что-то бормочет за дверью — вроде бы «береги себя» и «если что, зови», — и, слава всем богам, уходит. Джейми поднимает голову и невинно улыбается: — Все еще отлично играешь. Так дело не пойдет. Ее губы и подбородок блестят от влаги, глаза — темные. Я задыхаюсь и смеюсь одновременно — дико, хрипло, почти в слезах. — Ты психопатка. — Может быть, — мягко соглашается Джейми. — Тебе повезло, что я не убила тебя за такую подставу. — Ты можешь попробовать, — отвечает она, не поднимая головы. Ее голос — ленивый, довольный, голодный. — Только сперва — еще раз. Я хочу еще поспорить, но она уже снова скользит по мне языком, и я моментально затыкаюсь. *** К обеду она уходит. На ходу целует меня в висок, говорит «я скоро», и растворяется в коридоре. «Скоро» растягивается на несколько часов. Я брожу туда-сюда, переодеваюсь, сажусь, встаю, думаю, не пойти ли в столовую. Кое-как, убитая, плетусь туда. Поддерживая легенду, ем только бульон — под сочувствующими взглядами Айзека и Лаверны. Выгляжу так хреново, что они ни капли не сомневаются в моем отравлении. Какое-то время мы с Айзеком торчим на тренировке. Я не могу ни на чем сосредоточиться, механически что-то делаю или говорю, но голова занята совсем другим. Когда Джейми появляется — уже перед ужином — на ней все та же одежда, но волосы уложены по-другому. Глаза виноватые, едва может на меня смотреть. От нее пахнет чужими духами. Я смотрю в свою тарелку с какой-то едой, которую даже не попробовала. Слышу, как она здоровается с Лаверной и садится рядом. — Где была? — спрашиваю легко, вроде бы между делом. — Менторские дела, — отзывается она заранее отрепетированным тоном. — Чем тут занимаетесь? Айзек подхватывает — пересказывает свой день. Как он снова пошел в Тренировочный центр, как профи к нему прицепились, но он сдержался. Джейми хвалит, хлопает по плечу, смеется там, где надо. Что-то обсуждает с Лаверной — городские сплетни, какую-то Тигрисс и новую коллекцию одежды у нее в магазине. Все как всегда. Я сижу, уткнувшись взглядом в тарелку. Не ем, не вмешиваюсь, не реагирую. Чувствую, как она на меня поглядывает — осторожно, с опаской. Словно хочет что-то сказать. Но не говорит. Конечно не говорит: мы же не одни. — Ты совсем плохо выглядишь, — наклоняется ко мне Лаверна. — Точно не хочешь к врачу? — Не надо, — говорю. — Мне уже лучше. Голос выходит ровный, почти спокойный. Актриса из меня хоть куда. — Она героически пришла на обед, — вставляет Айзек. — И потом даже поупражнялась со мной в ловушках, хотя могла бы отлежаться. Настоящий боец. Я улыбаюсь ему. Почти искренне. А Джейми замолкает. До конца ужина — ни слова. После ужина я не сразу иду в номер. Сначала шатаюсь по этажу, потом даже спускаюсь в спортзал еще раз. Там никого нет, даже свет уже отключили, но я еще какое-то время сижу на скамейке в одиночестве и пялюсь на мишени и оружие. Ничего не трогаю. Потом вызываю лифт на седьмой этаж, бреду по коридору так медленно, как будто ноги стали ватными. Не хочу приходить первой. Не хочу сидеть в темноте и гадать, придет ли она вообще. Но когда я все-таки возвращаюсь в свою комнату, Джейми уже там. Сидит у окна, в кресле, поджав ноги под себя. Свет выключен, только блеск фонарей из окна подсвечивает ее усталое лицо. Она выглядит так, будто держится из последних сил. Я захлопываю за собой дверь и молча подхожу ближе. Скрещиваю руки на груди и вопросительно на нее смотрю. — Я ни с кем не трахалась, если ты об этом, — ее голос напряженный. Я неосознанно огрызаюсь в ответ: — Я тебя не спрашивала. И все. Повисает пауза. Длинная, слишком тяжелая. Я стою, не зная, что делать с руками. Джейми все решает за меня. Она резко вскакивает, подходит ко мне и целует меня. Это уже не тот поцелуй, что был утром — в нем нет легкости и нежности, только голод и страх. Я машинально отвечаю, хотя в голове крутится мысль: «Не надо». Потому что такой поцелуй все разрушает: он не про нас. Но руки быстрее головы: они срывают с нее одежду грубо, быстро, почти со злостью. Мы снова падаем на кровать, как всего несколько часов назад, только сейчас никто из нас не смеется. Я крепко зажмуриваюсь — боюсь увидеть, что ее лицо такое же чужое, как и губы. Ее пальцы дрожат. У меня сводит живот от какой-то гремучей смеси возбуждения и желания все прекратить. Я кусаю ее за плечо, она шипит от боли, но шепчет: — Еще. И я кусаю ее еще раз, хотя не хочу. Она дышит чаще и глубже, вцепляется в мои волосы. Держится за меня, будто я — единственное, что держит ее на плаву. Как будто если я сейчас оттолкну ее, она утонет. А я не знаю, хочу ли быть тем, за кого она держится. Но цепляюсь в ответ — так крепко, что оставляю синяки. — Стоп, — вдруг выдыхает она. — Стой, подожди. Я не прекращаю — моя рука уже у нее в брюках, она насквозь мокрая. Наверное, никогда не была такой мокрой. Я ничего не понимаю, продолжаю целовать, кусать, трогать. Но Джейми резко хватается за мою руку. Я открываю глаза и вижу выражение ее лица — почти паническое. Я сдуваюсь мгновенно. Резко отдергиваю руки, сажусь на кровати и смотрю на нее сверху вниз. Она торопливо застегивает пуговицы, вся красная, очень растерянная. Похожа на зайца, который попался в капкан. Я не трогаю ее. Просто сижу и дышу — резко, шумно, как будто только что пробежала марафон. В ушах гудит пульс. — Прости, — выдавливаю я. Она закрывает лицо ладонями. — Нет, это ты прости. — Ты испугалась, — говорю. Не вопрос — просто факт. — Нет. Не испугалась. Просто... все не так. Я хочу расцеловать ее за это — за то, что сказала это за меня. Но вряд ли сейчас она это оценит. Поэтому я просто киваю, откидываюсь назад и прикрываю глаза. Чувствую, как к горлу подступает тошнота. Мы молчим. Я хочу дотронуться до нее, но боюсь. Хочу сказать что-то важное, но язык не поворачивается. — Меня вызвали, — наконец говорит Джейми. — На встречу с одним из очень богатых спонсоров. Отказаться было нельзя. — Просто встреча, да? О погоде болтали? — я все-таки не выдерживаю, мой голос срывается. — У меня не было выбора. Но я говорю правду. Не было ничего такого, от меня хотели не секса. — А чего? — Немного утешения. Немного комплиментов. Чтобы я поверила, что он добрый и хочет вас спасти. Она делает вдох. Отводит взгляд. — Или наоборот. Чтобы я поунижалась, понапрягалась. Попыталась угадать, чего он хочет. Чтобы умоляла стать вашим спонсором, а не чьим-то еще. Чтобы предложила себя, разделась и встала на колени — а он мог благородно отказаться. Снова пауза. — Они любят такое — когда ты не знаешь, что у них на уме. Когда боишься сделать что-то не то. Чувствуют себя всемогущими. Я стискиваю зубы. — Почему ты сразу не сказала? — А как? — резко. — «Ой, Айзек, хорошо что ты сейчас ешь и набираешься сил, а то я пока не уверена, собрала ли тебе денег хотя бы на буханку хлеба»? Джейми говорит это с каким-то поломанным весельем, будто пытается выдать все за шутку. Но голос у нее хриплый. — Все было под контролем, — добавляет она, уже тише. — Не впервой. Просто… мне понадобилось время, чтобы прийти в себя. — А сейчас ты — ты? — спрашиваю. Она долго молчит. Потом неуверенно кивает. — Почти. Я тоже киваю. Мы обе смотрим в одну точку — куда-то мимо, словно боимся встретиться глазами. Я тянусь к ней — медленно, осторожно. Она замирает, но не отстраняется, когда я беру ее за руку. — Прости, что испортила вечер, — говорит Джейми, до боли сжимая мою ладонь. — Мир? — Мир. Пальцы у нее холодные, и я растираю их, чтобы согреть. Она молчит, но я чувствую, как с каждой минутой с нее сходит напряжение. И с меня тоже. Я даже почти не обращаю внимания на то, что от нее пахнет как от всех в Капитолии — чем-то приторно-сладким. — Дочитаем? — вдруг спрашивает она шепотом. Я сразу понимаю, о чем она, и радостно киваю — чуть не забыла про Арахну, а ведь нам осталась всего одна глава. Потом гадай и мучайся, чем все закончилось. Джейми встает, достает книгу из ящика и ищет, где мы остановились. Я спрашиваю: — Почитаешь вслух? Глаза болят, не хочу напрягаться. Вранье. Просто хочу послушать ее голос. Она хмыкает, но не комментирует. Мы лежим на кровати, я прижимаюсь к ней спиной, а она читает вполголоса. Пальцы лениво рисуют круги у меня на животе. — «…и когда он обернулся, Арахны уже не было. Только в серебристом тумане мерещилась ему ткань ее платья, да в воздухе витал запах лимонника: тот, что навеки останется в его памяти». Я жадно жду продолжения, но его нет. Джейми просто поднимает бровь: — Ну все. Конец. — Конец? — я аж подпрыгиваю. — Это, по-твоему, конец? А будут они вместе? Увидятся? Она вообще жива? Просто куда-то исчезла и все?! — Ну да, — пожимает плечами Джейми. — Это же капитолийская литература. Все должно быть загадочно. — Мы с тобой почти две недели потратили на эту хренотень, а в конце даже нет поцелуя на закате? Да пошли они, уроды. — Я вообще-то считаю, что это единственное приличное место в книге, — говорит Джейми, усмехаясь. — Хорошо, что финал открытый. Представь, если бы они остались вместе — что потом? Ссоры из-за раскиданных носков, детские пеленки в говне и немощность в старости. Я хватаю подушку, бью ее — не сильно. — Состариться вместе — это вообще лучший вариант из возможных. Не всем так везет. Джейми внимательно смотрит, гладит меня по щеке. — Это правда. Но сделай скидку: это же чтиво для столичной публики. — Они все тут идиоты, — соглашаюсь я. — Я бы хотела посмотреть на тебя через сорок лет. Наверняка из тебя выйдет обалденная старушка. Очень благообразная. — А из тебя — самая сварливая бабка в дистрикте, — невозмутимо добавляет Джейми. — Будешь ворчать на молодежь и кидаться гнилыми яблоками в соседей, которые топчут твои цветы. Я тут же хмурюсь, а она начинает хохотать: — Вот, видишь? Уже тренируешься! Я пинаю ее пяткой в голень — не сильно, но выразительно. Она смеется еще громче, прижимается ко мне и целует в плечо. — Что за наглая ложь, — бурчу я. — Я буду очень мирной бабулькой. Заведу сто котов и фиалки на подоконнике. — Давай забьемся: проживем вместе до старости и проверим. — Забились. Стараюсь не показывать, как меня подкосила эта фраза. Звучит почти как обещание или мечта, а я никогда не умела мечтать. — Только предупреждаю, — продолжает Джейми, снова целуя меня в плечо, — я не стану помогать с котами. Максимум одного потерплю. Если он будет рыжий и будет меня бояться. — Ладно, — говорю я. — Потом не удивляйся, чего это он вдруг ссыт тебе в тапки. — Главное, чтобы не ты, — парирует она. — Обещать не могу. Старость не радость. — Вот именно, — улыбается она и неожиданно перекатывается так, чтобы оказаться сверху. — Надо пользоваться моментом, пока с мочевым пузырем все в порядке. По ее взгляду понятно: спать мы сегодня не будем. — Скажи еще что-нибудь сексуальное, — фыркаю я, скользя руками под ее рубашку. — Например, про вставные зубы. — Или про хруст в коленях, — подыгрывает она, легко целуя меня в скулу. — Ну как? Возбуждает? — Очень, — сообщаю я. — Появилась такая фантазия: я кряхчу, пока ты делаешь мне массаж. — Покажи, где массировать — сделаю, — шепчет она, уже спускаясь губами к моей груди.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!