Вернутся к фанфику

Убийца

30 июня 2025, 22:36
Стоя на диске, я за шестьдесят секунд прокручиваю в голове всю свою жизнь. На родной дистрикт — три секунды. Столько же — на финальное интервью, шуточки Фликермана, Стартовый комплекс и приготовления к арене. Все остальное время — Джейми. Ее голос, руки, глаза, последние слова, которые она мне сказала. Краем глаза вижу на соседнем диске Айзека, но не могу сфокусироваться на нем. Вообще не могу сосредоточиться на арене. Надо бы уже сейчас искать, что схватить, осматриваться по сторонам, планировать побег. Но мысли путаются, голова не работает. Какие-то обломки сознания все-таки улавливают детали: редкий лес — на севере. Воды не видно, но мне вообще хреново видно — Рог Изобилия закрывает обзор. Он огромный, металлический, вокруг разбросанное снаряжение, почти все — оружие. Ближе к моему диску — пустая бутылка, веревка и какой-то бумажный сверток. Успею схватить только что-то одно из этого. Айзек зажат между Лероем из Одиннадцатого и парнем из Пятого, оба хищно глазеют на пожитки перед ними: нож, сверток пленки, маленький рюкзак (по виду — пустой). Айзек лихорадочно озирается по сторонам, но тщетно. В этом году единственный способ добыть что-то ценное — лезть к Рогу и биться насмерть. Десять секунд, пять, а у меня все еще нет плана. Телом я здесь, на диске, а головой — в постели с Джейми. Она запрещает мне не спать вторую ночь подряд. Я протестую, но она грозится насильно накормить меня снотворным. Когда я уже засыпаю, она что-то бормочет мне на ухо, а я не могу разобрать. Утром времени на разговоры вообще нет, поэтому я все цепляюсь за эту фразочку. Что же она тогда сказала? Что-то вроде… Удар гонга приводит меня в чувство. Ноги сами несут меня к свертку. Схватить его — и драть когти на север… Но мне не повезло даже больше, чем Айзеку. Если Лерой тут же рванул к Рогу, а пацан из Пятого — еще дохлее, чем мой земляк, то моя соседка по диску — Афина. И по ее глазам я понимаю: ничего она не забыла. Прекрасно помнит, как я схватила ее за ногу и опозорила перед дружками. Не обращая внимания на бегущих к Рогу союзников, она тут же летит в мою сторону. Две секунды — и я труп. Бег мне никогда не давался: на дальние дистанции еще как-то брала выносливостью, а вот для коротких не хватало скорости. Но страх придает мне силы, хотя я даже не знала, что во мне они есть. За считанные мгновения я успеваю прикинуть: мы стоим на холме, внизу — обрыв, лес позади. Мне надо туда: по тропинке вправо, потом — в высокую траву, спрятаться. Дальше — лезть на дерево, пока эта шпала меня не догнала. Проблема в том, что шпала раза в два меня быстрее. А тропинка — ровная, удобная, и туда уже несется целая толпа трибутов. Наверное, Айзек где-то среди них, уворачивается от летящих в спину ножей и стрел. Решение приходит само: я толкаю Афину головой в живот, пока она не успела мне врезать. Она падает и тут же вскакивает, но мне хватает этой секунды, чтобы долететь до края обрыва и кубарем покатиться вниз. Я бьюсь спиной и головой о камни, цепляюсь за ветки, остаюсь без куртки. Все разодрано: штаны, футболка, пальцы в кровь. Трудно ориентироваться, когда тебя крутит, как в мясорубке, но я выхватываю взглядом верх холма: Афина осталась там. Она кидает в меня топор — невесть откуда взявшийся — и промахивается. Он врезается в землю в метре от меня. Ее напарник на нее орет, пытается оттащить обратно к Рогу. «Какая же идиотка. Из всего оружия кинуть в девчонку из Седьмого именно топором» — мелькает у меня в голове. Тут же следом: «Что с того? Ты летишь с обрыва, овца, все равно не успеешь схватить его». А потом: «Опа, так он же уже у тебя в руке. Осторожно, иначе сама себе им голову снесешь». Топор в руке тяжелый. Ладонь уже сбита, а дерево рукояти — грубое, неошкуренное, оставило мне кучу заноз. Держать больно, но я не отпускаю. Этот топор — все, что у меня есть. Снизу холм кажется еще выше. Я лежу в каком-то буреломе, между камней, сухих веток и обломанных корней. Рядом кто-то хрипит. Поворачиваю голову и вижу девочку из Пятого. Она кашляет кровью, из шеи торчит не оружие даже, а какая-то палка. Видимо, сюда она свалилась не без помощи кого-то из трибутов и налетела на что-то острое. Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами, что-то булькает, но я отворачиваюсь. Меня вывернет, если не отвернусь. Откатываюсь в сторону и понимаю: у меня за пазухой что-то есть. Ого, это что, я все-таки успела схватить, спрятать да еще и не потерять в полете тот сверток? Бумага влажная, почти расползается в руках. Внутри — пластырь, две тонкие полоски вяленого мяса и огниво. Смешно. Я могла умереть за это. Все еще могу. Проверяю, что топор при мне. Он не боевой, а хозяйственный — короткое туповатое лезвие, центр тяжести вообще не для бросков, вот Афина и промазала. Но врукопашную сгодится, а еще сослужит отличную службу в лесах. Главное — не дать его отобрать. Второго шанса не будет. Слышу крики на склоне. Один особенно громкий, знакомый. Афина. По обрывкам фраз понимаю, что она сыкует сюда бежать: слишком крутой спуск, можно шею сломать, если упадешь. Я вот чудом не сломала, девчонке из Пятого повезло меньше. Отлично. Времени — полминуты, может, минута, пока не спустится. Я встаю. В глазах темнеет, но я держусь на ногах. Самое паршивое — с меня слетел левый ботинок. А рельеф здесь так себе: отовсюду торчат обломки камней, трава по пояс. В ней может быть что угодно: ящерицы, змеи, ловушки. Кошусь на девчонку. Трудно сказать, один ли у нас размер, но выбирать не приходится. Если сейчас бахнет пушка, за телом прилетит планолет — и я останусь босиком. Некогда думать. Я быстро стягиваю с нее ботинок, не обращая внимания на протестующий хрип и хлещущую кровь. Немного велик, но слава богу: лучше уж потенциальный вывих, чем стопроцентно стереть пальцы и лишиться парочки ногтей. Обуваюсь и ковыляю в кусты, пока профи не успели решить, бежать за мной или нет. Заросли и трава становятся все гуще, при каждом шаге я получаю хлесткий удар ветками по лицу. Мне нужно обратно, наверх, к лесу — это единственный шанс, я не смогу ничего найти в таких кустах. Они так шуршат, что я себя моментально выдам, если буду двигаться. А если не буду — подохну от голода. Но вниз я летела как мешок с дерьмом, и теперь не понимаю, где нахожусь. Все вокруг одинаковое: трава, кусты, пыль. Кажется, за кустами должна быть низинка. Я сворачиваю, надеясь найти ручей или хотя бы точку, из которой смогу нормально осмотреться. Но здесь еще хуже: света почти нет, а тропа, если она вообще была, исчезла. Теперь я не представляю даже, где находится холм, с которого я сюда слетела. Сажусь на корточки, стараясь не ломать ветки, прислушиваюсь. Сверху доносится слабый гул — или продолжение заварушки у Рога, или просто ветер. Хорошо бы, чтоб заварушка. Пусть займутся друг другом, пока я ищу выход отсюда. Пушка гремела дважды, один выстрел совсем рядом: бедолага из Пятого отмучилась. Кто еще — я не знаю. Вдруг Айзек? От этой мысли по спине скатывается струя холодного пота. Я трясу головой, пытаясь скинуть наваждение. Нет сейчас времени о нем думать и переживать. Тебе бы свою шкуру спасти, Джоанна. Двигаюсь дальше. Земля становится мягче, как будто я спускаюсь в низину, но влаги нет. Ни росы, ни мха, ни следов животных. Если вода где-то и есть, то явно не здесь. В лучшем случае — где-то в лесу, в худшем — только у Рога, в бутылях, и за нее придется драться. Пить хочется страшно, и я жую листья, чтобы рот хотя бы наполнился слюной. Возникает подозрение: да я же хожу по кругу. Вот эту ветку точно уже видела: зацепилась за нее своей искромсанной футболкой и оставила пару ниток. Они висят на ней, словно издеваются: заблудилась даже не в трех соснах, а в трех кустарниках. Угол зрения минимальный: кусты закрывают все, что выше пояса. В такой глуши я не увижу врага, пока он не постучит меня по плечу. Надо отдышаться и подумать. Стоять — плохая идея, но бежать без плана — еще хуже. Ложусь на землю, стараясь не шуметь. Тут же начинают кусаться какие-то насекомые: то ли мошки, то ли муравьи. От укусов страшно чешется все тело. Никакого спасения нет: прихлопнешь одного гаденыша — тут же слетается десяток. Чувствуют, твари, запах моей крови. Ладно, черт с ними, пусть кусают. Ай, зараза, только не в глаз… Так, что у меня есть? Сверток, топор, один чужой ботинок. Жрать нечего, пить нечего. Даже нормальной одежды нет. Но я пока жива, и, кажется, никто не понял, куда я делась. Я не двигаюсь, и насекомые будто чувствуют, что я сдалась. Они лезут под ворот, в уши, за пояс. Кто-то особенно мерзкий заползает мне в подмышку и кусает там. Теперь их десятки, сотни. Они облепляют меня, как будто я падаль. Укусы становятся невыносимыми. Кажется, кровь проступает из каждой царапины, а новые появляются быстрее, чем я могу их заметить. Резко накрывает животная паника: да я же здесь в капкане. Если стемнеет, а я останусь тут — это все. Меня зажрут, и я сдохну. Ладно еще от меча, копья, да пусть даже от голода — но чтобы из-за сраных муравьев? «Джоанна, вставай». Щелчок в голове. Голос похож на Джейми. С ума схожу, что ли? Нет, это наоборот голос разума. Нельзя здесь лежать, нужно срочно выбираться. Но если сейчас не выбрать правильный вектор, через десять минут опять окажусь где-то у холма. Подозреваю, что там меня и караулят профи. Поднимаюсь, как могу стряхиваю насекомых и хватаю край своей драной футболки. Разрываю подол на тонкие полоски — немного, но хватит. Первую вешаю на ветку, с которой все и началось — ту, что издевательски цеплялась за меня в прошлый раз. Потом иду прямо — так, чтобы точно в одном направлении. Через каждые двадцать шагов — новая метка. Оглядываюсь и убеждаюсь: да, вижу предыдущую, значит, пока не сбилась. Так и двигаюсь, пытаясь избавиться от насекомых. То и дело чешу шею, руки, лицо, хотя знаю, что нельзя — под ногтями у меня такая грязь, что можно занести инфекцию. Но зуд невыносимый, и по телу уже начинают распухать волдыри. Через какое-то время — может, десять минут, может, тридцать — кусты начинают редеть. Я уже не в низине: то ли холм, то ли просто подъем, но чувствую под ногами камни. Лицо почему-то начинает гореть, и я не сразу догоняю — кажется, что от укусов. Но потом поднимаю голову и чуть не взвизгиваю от радости. Это солнце. Далеко впереди — линия деревьев. Это настоящий лес: с укрытиями, дичью, ягодами. А может, даже и с водой. У меня перехватывает дыхание. Но как я туда добегу, мать его? Я уже вся изранена колючками, искусана муравьями, горло горит от жажды. До ближайших деревьев — метров пятьсот, а пространство вокруг открытое. Ботиночки у меня не по размеру, и бежать быстро не получится — это прямая дорога к переломам. Выбора у меня нет. Я не бегу, а иду быстрым шагом, но даже так чувствую, как спина заливается потом, а пульс звенит в ушах. Всюду камни, кочки, пустоты. Одно неосторожное движение — и я сломаю ногу. А это все равно что оленю сломать ноги прямо перед логовом волков. Краем глаза вижу, как кто-то показывается из зарослей справа, будто выныривает из-под земли. Парень, не из профи, но достаточно крепкий. В руке короткое копье, самодельное: просто палка и привязанный к ней обломок железа. Раз умеет такое сделать, значит, и обращаться с ним должен уметь. Он тоже меня замечает, и по лицу вижу — сначала пугается, а потом разглядывает получше и усмехается. Не бежит в мою сторону, а идет медленно, уверенно. Понимает: у него преимущество. Я задыхаюсь, на мне нет брони, только обрывки одежды. Он явно свежее и сильнее. Поворачиваюсь боком, поднимаю топор. Хочется, чтобы дрожь в руках выглядела как боевой настрой. Не думаю, что получается. Он бросается первым. Я успеваю уклониться, и лезвие копья скользит по моему плечу. Рана неглубокая, но кровь есть. Он снова нападает, и мы сцепляемся. Это не красивое сражение, а грязная, слепая потасовка. Он сильнее, но я цепляюсь за него ногтями, кусаю, кричу. Пару раз он бьет меня в живот — по-настоящему больно. Я вижу только его грудь и горло, пытаюсь дотянуться до них топором, но он снова отталкивает меня. Мы падаем, кувыркаемся, снова поднимаемся. Воздуха не хватает, в глазах темнеет. Я уже сто раз поцарапалась о его копье, а так и не смогла ударить сама: все силы уходят на то, чтобы не дать ему меня добить. Меня спасает только то, что он не так хорошо тренирован: берет скорее ростом и весом, чем умениями. Заломи он мне запястье так, как легко могла бы сделать Джейми — и моя песенка спета. В какой-то момент мне везет: я цепляюсь за его руку и впечатываю лезвие топора в бок. Не в сердце — в мясо, между ребер. Он страшно кричит, дергается и отпускает меня. Я из последних сил вскакиваю на ноги и уже заношу топор над его головой… И тогда понимаю: пушка. Если он умрет, она выстрелит. А я здесь, в открытом поле, где звуки разносятся далеко. Все узнают, где я. Я и так оставила кучу следов: ткань на ветках, капли крови, смятые кусты. Подхожу ближе, стараясь плотно зажать рукой особенно глубокий порез на бедре. Парень уже почти не двигается, только хрипит, глаза мутные. Я опускаюсь, прижимаю его к земле и рассматриваю рану. Совершенно точно смертельная, но смерть будет долгой и мучительной. А это значит, что он будет орать, и не дай бог начнет прямо сейчас. Морщась от боли и от осознания, что за низость я собираюсь сделать, я поднимаюсь. Тело гудит, руки липкие от крови. Лицо разбито. Я не чувствую ног. Но с этим можно жить. Моему сопернику повезло гораздо меньше. Я срываю с себя лохмотья, которые когда-то были футболкой, плотно скручиваю. Получается импровизированный канат. По округлившимся глазам парня понимаю: он догадался, что будет дальше, и вот-вот заорет. Тут же пинаю его по челюсти, опускаюсь на колени, прижимая его руки к земле. И затягиваю ткань вокруг его головы — как кляп. Парень мычит, пытается вырваться, но я давлю коленом точно на болевую точку, и у него нет шансов. Руки тоже придется связать. Снимаю с него куртку, обшариваю карманы. Ничего нет, только свернутый кусок веревки, метра три. Обматываю его вокруг локтя — пригодится. Потом расстегиваю и резко срываю с парня ремень, пинком переворачиваю его на живот и затягиваю ремнем петлю на его запястьях. Накидываю его куртку, встаю и отхожу назад, тяжело дыша. Парень катается по земле, пытаясь освободиться, но зацепиться ему не за что. Спасибо тренеру, который научил меня вязать отличные узлы — сам по себе ремень никак не слезет. Даже веревку не потратила. Сил больше нет, но останавливаться нельзя. Нужно уходить, пока меня никто не услышал и не увидел. Копье валяется в траве, но я его не беру: одной рукой держу топор, другой зажимаю свою рану, больше веса — и точно упаду. Ботинок при каждом шаге болтается и сбивается. Но я упрямо ковыляю в сторону леса, стараясь как можно меньше шуршать. Ни о чем не думаю. Кровь и пот катятся по лицу, так что я не понимаю: становятся деревья ближе или это просто иллюзия? Я иду. Ноги подгибаются, в глазах темно, но я стискиваю зубы и шагаю. Спотыкаюсь, но упасть себе не даю: если хотя бы на секунду лягу — уже не смогу встать. И вот он — лес. Не такой, как в Седьмом, не родной, но все равно — деревья, стволы, корни, прохлада, тень. Я почти реву, когда касаюсь рукой коры. Твердая. Надежная. Настоящая. Бреду между деревьями, пока не нахожу место, где можно затаиться: поваленный ствол, сухая листва, куст рядом прикрывает обзор. На ночь не останешься, но перевести дыхание — сойдет. Я падаю на колени и заваливаюсь на бок. Тело мокрое, хоть отжимай. Я вся — одна открытая рана, просто где-то глубже, а где-то — ближе к ссадине. Не осталось ни одного места, где нет царапин, укусов или ударов копья. Только теперь понимаю, что дрожу. Не просто от усталости — от липкого ужаса, который запоздало меня догнал. Меня только что чуть не убили. Я только что убила человека. Да, пушка пока не гремела, а значит, он пока жив. Но это пока. Почему она не гремела? Потому что я расчетливо решила: не добивать раненого, чтобы меня не засекли. В этом было ноль милосердия: я сделала все, чтобы он не утащил меня в могилу вместе с собой. Закрыла рот, связала руки, бросила на солнцепеке. Кто я после этого? Не могу поверить, что годами, как и все в Седьмом, судачила о том, какая Джейми гадина, раз убила Рэнса. Легко кудахтать о морали, сидя дома. Сколько я на арене — пару часов, чуть больше? Уже сняла с умирающей обувь, а потом всадила другому трибуту топор прямо в бок. Я укрываюсь листвой, насколько могу, зарываюсь в нее, как зверек. Откуда-то сбоку слышно, как ломается ветка. Я замираю. Нет, не человек, просто птица. Или кто-то еще небольшой. Да и плевать, даже если человек. Давайте, подходите по одному. Я убийца, мать вашу, а не жертва. Видели, во что я превратилась? Могу и похлеще. Трясущимися руками разворачиваю бумажный сверток. Мясо теплое, противно жирное. Пахнет оно как смерть. Но я его ем, хотя глотать тяжело — слишком сухо во рту. Запиваю слюной, потом облизываю пальцы. Не потому что вкусно — жалко, если хотя бы крошка пропадет. Стараюсь дышать медленно, чтобы не хрипеть. Каждый вдох обжигает грудь, будто воздух тоже решил меня кусать. Проходит время, сколько — я не знаю. Вычислять по солнцу бесполезно: на арене оно ненастоящее, у распорядителей свои правила. Захотят — ночь наступит хоть сейчас. Я все еще жива, а значит, надо придумать, что делать дальше. Где искать воду? Где ночевать? Как дотянуть до завтрашнего дня — и стоит ли вообще пытаться? Один момент возвращается снова и снова: его глаза, мутные, напуганные. Как он понял, что я не пощажу, что ему конец, просто не сейчас. И то, как я смотрела на него, не чувствуя ни вины, ни стыда, ни даже отвращения. Только холод — чистый, ледяной расчет. Вдалеке хлопает пушка. Но не там, где я оставила парня. Значит, умер кто-то еще. Значит, я не единственная, кто сегодня сделал что-то, что потом не захочется вспоминать. Я стискиваю зубы. Нет смысла об этом думать. Что сделано, то сделано. Медленно поднимаюсь. Тело тут же пронзает болью: пока лежала, она ощущалась как фоновый шум — почти не заметно, если не думать об увечьях. Но когда встаю, становится ясно: ситуация плачевная. Мне нужно искать воду, а я едва могу ходить и с каждой минутой теряю все больше и больше крови. Плетусь наугад — туда, где мне видится низина. Надеюсь хотя бы на лужу, да хоть на сырую землю, но под ногами сухо. Воздух пыльный и жесткий, ни намека на то, что рядом есть ручей или болотце. Пару раз останавливаюсь у корней деревьев: чешу мох, пытаюсь выдавить из него хоть каплю. Соскабливаю влагу с нижней стороны листьев. Набираю в рот — терпко, горько, грязно. С целого куста удается собрать дай бог две капли жидкости. Один раз мне кажется, что я слышу журчание. Вскидываюсь, бегу туда, цепляясь за сучья, и натыкаюсь на сверчка. Это мой воспаленный жаждой мозг принял его стрекот за плеск воды. Заношу руку, чтобы от злости придавить поганца, но в последний момент останавливаюсь. Не он виноват в том, что я ловлю галлюцинации от обезвоживания. Пытаюсь вспомнить, где еще искать влагу в лесу, но ничего не приходит в голову. Пальцы дрожат, глаза слипаются. Нет времени — скоро стемнеет. Я смотрю на дерево рядом. Оно высокое, с толстым стволом и развесистыми ветвями. Не идеально, но лучше, чем лежать в траве — тут я как на ладони. Проверяю, держится ли топор за поясом — да, нормально. Обвязываю веревку вокруг талии и присматриваюсь, за какой сук лучше схватиться. Руки не слушаются, ноги скользят. Дважды чуть не падаю, в третий раз по-настоящему срываюсь, но успеваю в полете схватиться за ветку. Не зря Джейми таскала нас на проклятый скалодром. Поднимаюсь выше. Там, где ствол раздваивается, устраиваюсь между ветвей, обхватываю их руками, подтягиваю к себе колени. Как могу привязываю себя веревкой к самой толстой ветке, которая точно не треснет под моим весом, если я скачусь во сне. Пахнет листвой, моим потом и кровью. Надо бы перевязать хотя бы рану на бедре, но нечем — расстаться можно только с курткой, а я уже начинаю стучать зубами. Хотя не уверена, что от холода — может, знобит от кровопотери. Где-то вдалеке кричит ночная птица. Где-то лает что-то похожее на собаку. Может, это и не животное вовсе. Я замираю, слушаю. Ничего — только мое хриплое дыхание. Видимо, оно и было похоже на собачий лай: собственные звуки доносятся до меня, как со стороны. Откидываюсь на ветку, закрываю глаза, но сна нет: я слишком устала и хочу пить. От этого начинаю терять ощущение реальности и едва не падаю с дерева, когда раздается звук гимна. Сейчас я узнаю, кто сегодня погиб. Я приподнимаюсь, насколько позволяет веревка. Не хочу смотреть, но надо: каждый мертвый трибут — это шаг обратно к дому. Обратно к Джейми. Портреты появляются один за другим, строго по порядку. Первый сюрприз — убит напарник Афины из Второго — Колин, кажется. Удивительно: обычно первый день профи переживают в полном составе. Наверное, не поладил с кем-то из своей же шайки. Дальше — девочка из Пятого. Она умерла рядом со мной, а я даже не помню, как ее звали. Нога в ее ботинке начинает предательски ныть. Третья пушка — это Айзек. Я перестаю дышать. Взъерошенный как воробей, который только что искупался в луже. На портрете выглядит еще младше, чем в жизни, криво улыбается своей робкой мальчишеской улыбкой. А я ведь даже не знаю, где он погиб. Ни как, ни по чьей вине. Может, его вообще не убили. Может, на него упало дерево, или он сорвался со скалы, или отравился. Последний — парень, с которым я дралась, из Восьмого. Выходит, он все-таки умер, а я даже не слышала пушку. Наверное, она прогремела, когда я ползала между сучьями в попытках найти хотя бы каплю воды. На сегодня все. Я отвожу взгляд, но его портрет все еще светится надо мной. Четыре погибших, три из них так или иначе мои жертвы. Айзек мертв, и все потому, что я его не спасла. Даже не попыталась, хотя знала, что без меня у него нет шансов. Что бы он там ни говорил о том, что не хочет обременять меня союзом, я должна была хотя бы попытаться. Но я ни разу не оглянулась в его сторону, как только мы сошли с дисков. Девочка из Пятого умирала в мучениях. Я могла бы ее добить, чтобы избавить от боли, а что сделала вместо этого? Украла ее ботинок и бросила подыхать одну. Парень из Восьмого — без комментариев. Небо гаснет, становится совсем темно. Надо бы спать, но теперь я понимаю Айзека, который отказывался ложиться один в поезде. Я знаю, что стоит мне закрыть глаза — снова увижу всех троих.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!