Вернутся к фанфику
Мышка
30 июня 2025, 22:36Просыпаюсь от того, что немеют пальцы. Руки затекли так сильно, что сначала я вообще не понимаю, что они у меня есть.
Долго не открываю глаза. Не хочу видеть, что наступил новый день, придумывать, как его прожить, решать, что делать. Но бедро пронзает болью, а от обезвоживания голова то и дело отключается — похоже на маленькие обмороки. Если не слезть с дерева прямо сейчас и не пойти искать воду, можно вообще уже ничего не делать: я обречена.
Когда все-таки поднимаю веки, солнце уже высоко. Видимо, я провалилась в какое-то забытье — отключилась то ли от усталости, то ли от боли.
Пальцы не слушаются, но я кое-как развязываю веревку и сползаю с дерева. Вернее, падаю с него: на полпути теряю хватку и лечу вниз, с силой ударившись о землю. Звук слишком громкий, и от вспышки страха я тут же просыпаюсь: если кто-то был поблизости, он меня точно услышал.
Лежу в траве, тяжело дыша. В голове стучит: «вода, вода, вода». Во рту сухо, губы потрескались, язык шершавый, как кора. Глотать больно, да и нечего: даже слюны уже почти нет.
Всей оставшейся волей заставляю себя встать и еле сдерживаю ор. С каждым шагом бедро будто выворачивает изнутри — рана вспухла, потемнела, ткань штанов прилипла к коже. Я подволакиваю ногу, как хромая собака, и понимаю: больше двухсот метров мне не пройти. Боль невыносимая.
Фоново у меня ноет и все остальное: исцарапанное лицо, плечо, ступня в чужом ботинке, голова. Но бедро — это другой уровень, что-то на грани агонии.
Стискиваю зубы и осматриваюсь. Лес тянется дальше, но густота крон постепенно редеет — если мне повезет, я найду низину или разлом. Больше шансов, что там есть вода.
Но мне туда не дойти. Солнце яркое, аж слепит, но не жарит. Даже наоборот: несмотря на ясный день, в лесу холодно настолько, что это вытягивает из меня последние силы. Кожа на шее ледяная, тело будто уже мертвое. Куртка, которую я сняла с убитого парня, совершенно не греет: она тонкая, рваная, замок сломан. Как я в нее ни кутаюсь, трясти начинает только сильнее.
У меня нет ни воды, ни еды. Я слишком глубоко забрела в эту глушь, и назад дороги нет. На дерево уже не забраться — не хватит сил.
Вот, значит, что такое смерть: не что-то загадочное и благородное, не шаг в новый мир, как говорили тетушки из приюта. Это просто вонь гноящейся ноги, могильный холод, песок во рту вместо слюней. Ничего ты не осмысляешь, не получаешь озарений о том, правильно или неправильно жил: просто хочешь, чтобы мучения прекратились, и одновременно мечтаешь протянуть еще хотя бы парочку секунд.
Именно в этот момент, когда я почти готова упасть, я слышу гул, слабый, но узнаваемый: с небес спускается парашют. И я понимаю: Джейми. Все это время я была на арене не одна: она наблюдала за моими жалкими попытками спастись.
На секунду мне кажется, что я сейчас зареву от облегчения. Но я слишком обезвожена, чтобы плакать.
Парашют медленно опускается в траву. Я падаю рядом с ним и подбираю сверток: тяжелый, увесистый. Распаковываю дрожащими руками. Внутри полная бутылка воды. Новые ботинки с мягкой стелькой, размер в размер. Тюбик с какой-то мазью. Одеяло из термопленки, свернутое в квадрат. У меня перехватывает дыхание.
Это не подарок. Это, мать его, спасение.
Смотрю на все это, но чувствую не благодарность, а злость. Снова начинает колотить, хотя сначала при виде воды я забыла, что замерзла.
Я не дура и прекрасно знают, что такие посылки не приходят просто так, даже профи не получают столько за раз. То, что я получила, на арене стоит как целое состояние. Вряд ли спонсоры так поверили в меня, что добровольно вложили десятки тысяч в мое выживание. Это Джейми сделала невозможное: добыла, уговорила, заплатила. Чем — не знаю, и лучше бы и не знать.
Я прижимаю бутылку к губам и пью маленькими глотками — не все, только треть, нужно экономить запасы. Потом обуваюсь. Потом мажу бедро и зажмуриваюсь от удовольствия, потому что эта мазь, наверное, волшебная. Рана моментально перестает зудеть и гореть. Заворачиваюсь в термоодеяло и чувствую, как по всему телу расплывается блаженное тепло.
Серебристый парашют валяется рядом. Я поднимаю голову и смотрю в пустоту — куда-то, где должна быть камера, которая меня сейчас снимает. Не факт, что это покажут по телевизору, не факт даже, что Джейми сейчас у экрана и видит меня. Но я сквозь зубы отчетливо цежу:
— Больше не смей.
Зрители ничего не поймут, но и к лучшему: это между нами. Она-то сообразит, что я имела в виду. Не смей снова за меня платить. Не смей подставляться из-за меня. Потому что я здесь, и это моя работа — вытаскивать саму себя из задницы, в которой я оказалась.
Прямо-таки вижу ее реакцию: нахмуренные брови, суровый взгляд, упрямо расправленные плечи. «Ну, раз не хочешь принимать помощь — могла бы не пить и не обуваться. Раз взяла, значит, это тебе было нужно».
Очень нужно, да. Но бесконечно это продолжаться не может. Еще один день — и только лишь бутылка воды будет стоить дороже, чем вся спасительная посылка.
Мазь тонким слоем растираю по лицу и рукам. Она точно волшебная, потому что от укусов и ссадин помогает так же здорово, как от глубокой раны: чесаться больше не хочется. Теперь, когда я в тепле и не умираю от боли и жажды, у меня есть силы подумать.
Ботинки и одеяло — логичный подарок. Я не найду на арене обувь своего размера, а долго ходить в чужой не смогу. Одежда трибута вообще не спасает от холода, но пока я двигаюсь, все не так плохо: температура здесь скорее как промозглой осенью, чем морозной зимой. Вот за ночь можно продрогнуть, а от этого и защитит одеяло.
Мазь — лучшее, что у меня теперь есть. Осталась еще половина тюбика, и если расходовать бережно, можно залечить хоть две или три глубокие раны. Такими темпами они у меня точно еще будут.
Еды в свертке не было, и вряд ли потому, что Джейми зажала деньги. Скорее, это намек: иди ее искать, как только немного наберешься сил. До воды, видимо, далеко: Джейми не поверила, что я доберусь до нее, не сдохнув от жажды.
Живот урчит, но есть почему-то не хочется — от шока, наверное. А может, тело просто понимает, что бесполезно хотеть то, чего у нас нет. Я срываю с дерева кору, жую немного. Этот вкус хорошо мне знаком: дома в Седьмом мы варили чай из коры, жрали ее в голодные зимы, слизывали смолу. Лучше так, чем ничего. И вообще, пока есть силы, мой приоритет — вода. Там, где вода, есть птицы, звери, иногда — рыба. Вот это можно будет отловить и съесть.
Напоследок осматриваю бедро. Рана выглядит неожиданно хорошо: края затянулись, нет прежней красноты, даже почти не болит. У меня появляется странное ощущение контроля. Как будто у этой игры есть правила, и я понемногу их начинаю угадывать и использовать с выгодой для себя.
Распихиваю свои пожитки по карманам куртки. Бутылку с водой держу в руках, уговаривая себя делать не больше одного глотка подряд. Вот найду ручей — можно будет напиться хоть до тошноты.
Оглядываюсь. Кажется, чуть левее лес идет под уклон, и трава там гуще. Почему-то интуиция манит меня именно туда: не могу объяснить, но чувствую, что там что-то есть.
Иду медленно, чтобы не сбить дыхание. Любой лишний шаг — это минус к силам, которых и так мало. Бедро все еще немного тянет, но вполне терпимо, хотя бы не хочется отпилить себе ногу от любого неосторожного движения. Главное — поменьше опираться на правую ногу и ни за что больше не зацепиться. Топор висит за поясом, я к нему уже привыкла, даже как-то легче, когда он рядом.
Чем дальше, тем больше запахов. Сырость, перегнившие листья, легкий болотный душок. Хорошо — это значит, что я в правильной стороне. Деревья становятся тоньше, земля — мягче, местами под ногами хлюпает. Один раз чуть не теряю равновесие — наступаю во что-то вязкое, вытаскиваю ногу с неприятным чмоканьем.
Еще немного, и я вижу просвет. Пригибаюсь, пролезаю через кусты и выхожу к кромке воды. Это не ручей и не болото, скорее, маленькое озерцо. Вода мутная, коричневая, пахнет торфом, но она есть. Пить сразу не решаюсь: вспоминаются все уроки из Тренировочного центра. Такую воду хорошо бы очистить, но специальных таблеток у меня нет.
Вздыхаю и просчитываю варианты. У меня в бутылке осталось на три глотка, так что хочешь не хочешь, а наполнить ее нужно. Если Джейми не прислала таблетки для очистки, в этом тоже может крыться намек: вода здесь безопасна. Но кто его знает, вдруг она просто не подумала? Или вдруг я должна была выйти к другому месту, где точно можно пить, а тут от одного глотка можно окочуриться?
Я присматриваюсь, нет ли на поверхности пузырей, мусора или падали. Вроде как все спокойно: пара водомерок, у берега на кувшинке — лягушка. Раз лягушки здесь живут, значит, вода не должна быть ядовитой.
Я достаю бутылку, допиваю оставшуюся воду и медленно наполняю жижей из озера. Пить пока не стану, пусть отстаивается. Можно еще сделать примитивный фильтр: ткань да древесный уголь, но для угля надо разжигать костер. А я пока не уверена, что пускать дым с места стоянки безопаснее, чем пить из этой лужи.
Прищуриваюсь и вижу на другом берегу чьи-то старые следы, похоже, со вчерашнего дня. Кто-то из трибутов точно здесь был, но сейчас никого поблизости не слышно.
Тут вообще слишком тихо: вода не шевелится, насекомых почти нет — ничего, кроме редкого кваканья лягушки. Это плохой знак.
Остаться тут — идея дурацкая, хотя заманчивая. Чем больше я сижу на берегу, тем сильнее ощущение, что из кустов напротив на меня кто-то пялится. Хорошо, если просто зверь, а вдруг трибут? Или переродок Капитолия, который по указке распорядителей вылетит оттуда и разорвет меня? Нет, пора валить.
Встаю, отряхиваю колени и крадусь обратно в чащу. План у меня простой: искать еду. Если что, за водой всегда можно будет вернуться сюда. Какие-то трибуты тоже нашли это место? Отлично, я буду за ними приглядывать.
Следов животных не видно, но я нахожу немного ягод. Они мелкие, темно-синие, будто специально выращены, чтобы нельзя было понять вкусные они или смертельные. Рядом орешник, и такой я тоже никогда не видела. Вместо обеда у меня лотерея: сдохну или наемся? Голод — штука коварная: сейчас его почти не чувствую, а потом резко накроет. Лучше быть готовой.
План приходит сам собой. Хитрый, подлый, идеальный.
Я возвращаюсь к озеру, грозно озираюсь по сторонам, шарю по кустам. Убедившись, что никого нет, прячу ягоды и орехи под прогнившим деревом и укрываю папоротником. Приманка для голодных и любопытных. Еще раз сделав обход территории, бегу обратно в сторону чащи — якобы пополнять запасы.
Глубоко не захожу, выбираю дерево повыше, с удобными ветками. Забираюсь медленно, без героизма, осторожно выбирая ногой ветки. Устраиваюсь на развилке, немного раздвигаю ветки и понимаю: это просто идеальный наблюдательный пункт. Озеро отсюда как на ладони.
Жду.
С полчаса ничего не происходит. Потом я слышу легкий шорох в кустах — не там, где я оставила приманку, а немножко в стороне. Умно. Кто-то крадется полукругом, чтобы подойти сбоку, а не прямо, с открытой местности.
Из куста показываются две редкие светлые косички. Это же Кэти из Третьего: мелкая, очкастая, тощая и грязная. В руках, вроде бы, ничего нет: ни ножа, ни копья, но нож можно легко спрятать за поясом, так что я не обольщаюсь насчет того, что она безоружна.
Девчонка подбирается к гнилушке, замирает, прислушивается: не доносятся ли откуда-то мои шаги? Осторожно высовывает руку и хватает из-под папоротника горсть ягод. Явно колеблется, но потом качает головой: решение принято, она явно чертовски голодна. Осторожно берет в рот одну ягодку, затем вторую и ждет: начнет ли ее полоскать?
Пять минут — все спокойно. Кэти отсиживается в кустах, прислушиваясь к ощущениям, но ее не тошнит. Тогда она решается поесть еще. Орехи не трогает, что тоже раздражающе умно: к чему рисковать дважды?
Ничего, яд действует по-разному. Может, ее подкосит только к вечеру. Я пока обойдусь, пожалуй. Соберу побольше таких же ягод и поем, если на утро девчонка будет еще жива.
Кэти крадет все до последней ягодки, потом придирчиво осматривает берег. Видит собственные следы и делает еще одну умную вещь: срывает ветку и аккуратно их заметает. Убирает все, что могло бы выдать ее присутствие здесь.
Упс, ягоды съели лягушки. Никакой девчонки из Третьего здесь не было, Джоанне показалось.
На дереве относительно тепло, лучше, чем на земле: ветки надежно защищают меня от ветра. А еще отсюда идеально просматривается озеро, так что лучше места для ночевки мне не найти. Но ложиться пока рано, хорошо бы раздобыть хоть что-то надежно-съедобное.
Собирательством я рисковать больше не буду. Один эксперимент на день — уже риск, второй может оказаться фатальным. Если буду тестировать всю еду на Кэти, она меня быстро раскусит. Остается охота.
Спускаюсь с дерева и прислушиваюсь к ощущениям. Бедро все еще болит, но зато теперь обувь не мешает: новые ботинки мягко держат щиколотку, нога не выворачивается. Привыкаю к ним быстро.
Разглядываю кору, пни, землю между кустами. Вижу пару ягод, но такие я еще не пробовала. Светло-красные, почти прозрачные — слишком аппетитные, чтобы быть безопасными. Прохожу мимо.
Двигаюсь дальше, стараясь ступать на мох: так меньше шума. Через пару десятков шагов нахожу след — маленький, с двумя длинными пальцами. Заяц? Точно, вот и он: мелкий, худая спина дрожит у самых корней дерева. Он меня замечает и пулей бросается в кусты. Догонять бессмысленно, метать топор — тоже, для такой охоты мое оружие вообще не годится.
Хрипло выдыхаю. Ладно. По крайней мере знаю, что здесь они водятся.
Если бы у меня была вторая веревка, можно было бы сделать ловушку, хотя бы петельку на тропе. Но веревка одна, и ее я трачу на то, чтобы не убиться ночью. Сейчас она мне нужна, а вот утром можно будет соорудить что-нибудь. Пока шастаю по лесу, авось, кто-то попадется.
Продолжаю идти. Поглядываю вверх — солнце уже закатное, тусклое. Становится холоднее. Еще чуть-чуть — и все, придется ночевать голодной.
Возвращаюсь вглубь леса и вдруг замечаю в кустах гнездо, а в нем три яйца: настоящий пир. Не думая, разбиваю их по очереди и пью сырыми. Надо бы оставить хотя бы одно на утро, но как только на глаза попадается что-то съестное, мой желудок начинает возмущенно реветь: корми. Яйца мерзкие, слизистые, почти без вкуса, но мне плевать: это пища.
Ну вот и все, совсем печально. Невольно вспоминается Капитолий и сто тысяч блюд, которые появлялись на наших столах как из воздуха. Сейчас невозможно поверить, что все это было со мной: ежедневные пиры, смех, поцелуи. В голове крутится одно: мне все время холодно, голодно и страшно.
От этого хочется себе вмазать. Как будто я мысленно предаю кого-то. Как будто я должна больше думать о том, как виновата перед Айзеком или как хочу к Джейми. А я и хочу, и не представляю, как это возможно. Прошел всего один день, а я больше не чувствую себя собой. Она останется такой, как была, а если даже я вернусь, то кем? Не той же девчонкой, которую она когда-то обнимала.
С досады пинаю камень. Боль в ступне отрезвляет, и злость вспыхивает сильнее. А чем больше я злюсь, тем лучше соображаю. Потому что меньше боюсь.
Все, хватит размазывать сопли, готовимся к ночевке. На дереве пожую еще немного коры, утром сделаю из палки копье: обточу топором поострее, поищу еще зайцев или птиц. Надо хорошенько выспаться.
Дерево выбираю то же. Это идеальная обзорная площадка и прекрасный лежак с хорошими толстыми ветками.
Лезу спокойно, уверенно. Нога больше не ноет, укусы не зудят. Мазь действительно чудесная. Единственное, что напоминает о моем положении — голод. В животе пусто, меня немного подташнивает и потряхивает от слабости. Но дома бывало и хуже, это еще терпимо.
Легко карабкаюсь, цепляясь за кору. Тело как будто вспоминает, как правильно работать. Устраиваюсь в развилке, привычным движением привязываю себя веревкой и проваливаюсь в глубокий сон.
Через час, а то и меньше, глаза распахиваются сами собой. Ухо улавливает звук: тяжелый, сбивчивый топот. Кто-то толпой идет к озеру, точное количество людей назвать сложно. Но это могут быть разве что профи. Один умер, значит, их осталось пятеро.
Осторожно выглядываю из густых листьев. На самом деле людей шесть: еще одного трибута, вроде бы, девочку из Двенадцатого, Трой волочет за собой по земле. Бесцеремонно, просто держа за ногу. Ее голова то и дело стучит то о камень, то о корень, но раз ее не забрал планолет, значит, она жива.
Желудок скручивает от ужаса. Зачем она им? Почему не убили сразу?
Со злорадным удовлетворением замечаю, что Афина выглядит просто кошмарно: все лицо в каких-то струпьях, волосы — как воронье гнездо. За спиной у нее короткий меч в ножнах, на поясе — три ножа, на плече — лук. Видимо, весь этот арсенал не спас от лесных насекомых, а мази от ментора ей не досталось. Афина то и дело раздраженно колупает лоб, пытаясь унять зуд.
Ветер разносит их голоса, и я все слышу:
— Да добей ты уже ее, Трой.
— Неее, она симпатичная.
— Она обмочилась, лицо всмятку, из руки кость торчит. Фу.
— Ниче, так даже лучше. Не будет брыкаться.
Парни ржут как кони. Афина закатывает глаза. Рука сама тянется к топору, но я заставляю себя затаиться.
Ублюдки.
Пауза. Устраиваются поудобнее, пьют прямо из озера — никто даже не думает, можно ли. Профи обычно в первую неделю и в ус не дуют, а тут все какие-то оборванные, вымотанные. Видимо, подыхали от жажды.
Афина достает из кармана что-то мелкое и уже тянет в рот, но Эрик из Четвертого резко выбивает еду у нее из руки.
— Где взяла?
— Не твое дело, урод. Где взяла, там больше нету.
— Это от Рога? Ты сдурела? Напарник твой сдох, потому что пожрал там. Вся еда отравлена.
— Это не от Рога! Это я забрала у этой!
Кивает на девочку из Двенадцатого, валяющуюся лицом вниз. Эрик кривится:
— А где она могла взять галеты, как не у Рога?
Афина замолкает. Сжимает рукоять ножа, готова, похоже, всадить его кому-нибудь в печень. Но к галетам уже не тянется: понимает, что ее дружок прав.
Повисает тишина. Кто-то кашляет — сипло, тяжело — потом сплевывает. Я не вижу, но понимаю: кровью. Значит, и им досталось не меньше, чем мне.
Наверное, это очередной трюк от распорядителей: в этом году главная изюминка — подкачавшиеся за время задержки Игр дохляки. Чтобы уравнять их в шансах с профи, главные напасти пока что наслали на фаворитов. К нам арена была относительно благосклонна: достаточно быстро нашлась вода, от лесной пищи никто не рухнул замертво. Пушка сегодня вообще не гремела.
Но это пока.
Сжимаю зубы. Смотрю на девочку из Двенадцатого, и хочется спрыгнуть с дерева и разорвать Троя голыми руками. Он уже напился, развалился на земле и с довольной рожей тянется к телу:
— Отвернитесь, мне с моей девушкой нужно немного личного пространства.
Обнимает себя ее окровавленной, вывернутой рукой. Дружки гогочут:
— Хочешь уединения — вали в кусты.
Кто-то пихает его ногой:
— Дурень, спать давай, еще вставать рано.
— Я покараулю, — бурчит Трой. — Вы спите. Как устану — распинаю кого-нибудь на замену.
Они разводят костер и затихают. Сначала укладывается Эрик, к нему прижимается его землячка, с другого бока — девочка из Первого. Афина демонстративно ложится подальше. Ну и дура, ночью будет холодно. Еще долго слышен шелест, вздохи, шуршание — как у людей, которые не могут найти удобную позу, но сон все равно их накрывает. Трой тупо пялится в огонь.
Минут через десять становится почти тихо.
И вот тогда я слышу, как кто-то шуршит. Ступает аккуратно, не в сторону лагеря, а в кусты, сбоку. Я замираю.
По шагам понимаю: крупный. Это Трой. В темноте видно плохо, но я все-таки разбираю: на плече у него что-то крупное. Мешок? Или… человек?
Он пыхтит, пробирается через ветки и что-то шепчет — еле слышно, будто уговаривает сам себя. Я даже не сразу понимаю, что именно происходит: мозг отказывается принимать. Он не просто поперся в кусты, он тащит с собой изувеченную, полумертвую девочку.
Меня колотит от слепой, бессильной ярости. Убила бы гаденыша, но издам хоть звук — и это меня завалят толпой.
Больше мне ничего не видно. Трой замирает где-то в тени. Слышу, как он бормочет:
— Сейчас, красотка. Тихо-тихо. Не бойся.
А потом все резко кончается. Один глухой удар — даже не хруст, а так, легкий щелчок. Слишком тихий для драки, слишком резкий, чтобы быть простым падением. Потом — сдавленный всхлип, тяжелое дыхание, короткая возня в листве. Кажется, кто-то закашлялся. Не громко, но с надрывом.
Я задерживаю дыхание, вжимаюсь в ветки. Ни вспышки, ни пушки. Трой явно еще жив. Но что тогда случилось? Он же не мог просто взять и передумать? И уж точно не мог вырубиться просто так.
Снизу слышится какое-то бульканье, будто кто-то захлебывается или давится. Звук неровный, очень долгий. А потом — полная тишина.
Я жду секунду, другую, третью. Уже почти решаюсь переместиться повыше, чтобы разглядеть хоть что-нибудь, но не успеваю, потому что из кустов кто-то выходит.
Не Трой.
Фигура мелькает буквально на миг, и я не уверена, не померещилось ли. Но шаги слишком легкие для громилы. Это не он. Это… кто-то другой. Поворачивается, и в неверном свете луны и отблесках костра я на долю секунды вижу круглые очки. Светлые косички.
Это Кэти. Она крадется вдоль зарослей, чуть пригибаясь, пятится, не оборачивается. Идеально тихо. Ни одна ветка не хрустит. Уходит обратно туда, где пряталась весь день.
Должно быть, все азартные ублюдки Капитолия сейчас кусают локти: еще утром на победу Кэти можно было очень выгодно поставить, а теперь коэффициент поползет вниз: шансы на победу выросли.
Я остаюсь на дереве, даже не дышу — будто если пошевелюсь, Кэти меня засечет. Хотя это невозможно: я сижу слишком высоко, слишком тихо.
Девочка от горшка два вершка, очкастая, нелепая. Я не знаю, что она сделала. Ясно одно: от нее надо держаться подальше. Малявка только что избавилась от одного из самых серьезных соперников на арене. Причем не просто грохнула и сбежала: она сделала все умно, осторожно. Нашла нужный момент и догадалась, что пушка выстрелить не должна.
Почему она не пришла за мной, когда была возможность? Днем, когда я расселась у озера и была слабее, чем подыхающая мышь. Могла бы просто подкрасться и всадить что-нибудь мне в бок. Почему не сделала?
Ответ приходит быстро. Потому что ей, как и мне, нужна была гарантия. Без шума, без пушки, с запасом времени на побег. Все то же, что сделала я с парнем из Восьмого. Все то же, что понял бы только человек, который в эту игру уже втянулся полностью.
И от этого мне становится по-настоящему страшно. Я думала, мы с ней в разных лигах: я — одна из опасных темных лошадок, она — серая мышка, которая, скорее всего, сдохнет где-нибудь по глупости.
Теперь я не знаю, кто из нас опаснее. Может, мне все это время стоило бояться совсем не профи.
***
Просыпаюсь от звука пушки. Глухо, резко, будто выстрелили где-то совсем рядом. Вскидываюсь и тут же замираю, выглядывая из кроны: если кто-то шел по лесу и услышал меня — может сейчас выйти прямо на дерево.
Но кому есть дело до меня? Все профи бегут посмотреть, что случилось с Троем.
Он лежит на боку, возле кустов. Изо рта пена. Ни крови, ни ран. Толпа начинает гудеть:
— Он же был на дежурстве!
— Что за черт…
Эрик подходит ближе, заглядывает — и тихо матерится.
— Пена. Значит, траванулся.
— Наверное, вода, — предполагает девочка из Первого. — Он пил больше всех. Может, в озере что-то…
— Да не, — качает головой Афина. — Он точно что-то сожрал. Если вода ядовитая, кого-нибудь из нас уже точно прополоскало бы.
Пауза. Эрик наклоняется и поднимает с земли что-то небольшое.
— Орехи. Откуда взялись?
Похоже, Кэти переняла сразу два моих приемчика: сначала не стала добивать противника с шумом, потом проверила на нем съедобность украденного.
Все, орехи больше не ем, никакие. Спасибо за такой наглядный пример, чем может обернуться собирательство на арене.
— Может, у этой взял? — Афина кивает в сторону кустов.
Я только сейчас замечаю, что тело девочки из Двенадцатого все еще валяется у самой воды, лицом вниз.
Афина медленно подходит к ней, пинает ногой.
— Мразь. Это ты его подставила?
Та шевелится. Еще жива. Ну и понятно: пушка стреляла только один раз. На лице Афины появляется усмешка — гадкая, перекошенная.
— Ну, хоть на ком-то отыграюсь. На Жатве обещала — голову отрублю. Не люблю врать.
Она достает короткий меч, и мне даже не надо видеть, чтобы понять, что происходит. Я отворачиваюсь. Тело дергается один раз и замирает. Вторая пушка не заставляет себя ждать. Я изо всех сил сжимаю губы, чтобы не блевануть.
Планолет появляется из ниоткуда, как всегда. Без шума, без предупреждения, только всполохи на кронах и резкий порыв ветра, от которого даже мой дуб качается.
Сначала утаскивает Троя, плавно, без спешки. Затем наклоняется ко второму телу — девочке из Двенадцатого. Ее голова валяется отдельно от туловища. Афина в этот момент стоит рядом, вытирает меч о штанину и хмыкает: довольная, как будто ей вручили награду.
Планолет улетает, оставляя после себя только рябь на озере. Профи собираются в кружок. Сначала молчат — каждый явно крутит в голове, как так вышло, что их Троя скосили, пока они спали. Афина берет на себя командование:
— Остаемся здесь. Вода есть. Еда где-то рядом, вчера по пути видела в кустах крыс. Мы вымотаны, никто сейчас никуда не пойдет.
— Ты уверена? — осторожно спрашивает Эрик. — А если вода все же ядовитая…
— Если бы она была ядовитая, ты бы уже сдох, — отрезает Афина. — Трой что-то жрал, вот и отъехал.
Все кивают. Я задерживаю дыхание. Они не знают ни про Кэти, ни про меня. Думают, что Трой отравился сам. Пока что картинка у них сходится, и они в целом не ощущают никакой угрозы.
Но для меня все наоборот. Это худший расклад.
Потому что теперь профи тут обоснуются. Они уже снова разводят костер, раскладывают вещи, обсуждают, кто пойдет ставить ловушки, кто будет дежурить. Мне хочется заорать. Потому что я надеялась, что утром они уйдут: смекнут, что их дружка кто-то завалил, и пойдут искать лагерь получше или попытаются выследить убийцу. А они решили остаться.
Значит, спуститься я не могу. Вода у меня пока есть, а вот еда…
Сколько я еще протяну, если не поем нормально? Кора уже не лезет в рот, но я снова ее жую. Надо набить живот хоть чем-нибудь.
Какая же я идиотка, что не собрала ягоды еще вчера, в запас. Кэти жива и чувствует себя прекрасно, значит, они точно были съедобные. Размечталась, дура: сделаю петлю, выманю зайца, найду еще парочку гнезд с яйцами. Теперь даже размяться — проблема. Один неосторожный шорох, и мне крышка.
Афина что-то резко бросает — вроде бы насчет охоты, Эрик неохотно с ней соглашается. Она предлагает ему остаться дежурить у костра, но он спорит: мол, глупо идти в лес без единственного оставшегося в живых юноши. Если попадется крупная дичь, он точно донесет тушу, а вот девчонки — не факт.
Они с Афиной начинают лаяться: девчонку явно задело, что кто-то не воспринимает всерьез ее физическую силу. Но Кора из Четвертого гасит конфликт:
— Вы идите, я подежурю.
В следующую секунду злые, горячие голоса уносятся в лес. Шаги звучат все дальше и дальше.
Через пару минут я слышу только треск костра и вижу лишь Кору. Она крепкая, как дерево, спокойная. У нее кинжал и копье.
Я замираю, ловлю каждое движение, пытаюсь хотя бы немного вытянуться — спина затекла страшно. Сначала не замечаю ничего странного. А потом — едва заметный сдвиг среди кустов. Чуть колышется папоротник. Мелькают светлые косички, круглые очки. Кэти выглядывает и смотрит точно в мою сторону.
Мы обе замираем. Она знает, что я тут — причем, видимо, еще со вчерашнего дня. С той же секунды, как я поняла, что она там.
Кэти поворачивает голову, показывает подбородком на дежурную. Потом на куст чуть сбоку. Снова на дежурную. Потом на себя. И, наконец — на меня.
Я не киваю, не машу. Просто думаю.
Вариантов нет. Вода внизу, жрать нечего, я уже отключаюсь от голода. Долго не протяну.
Без Кэти мне из этой засады не выбраться, хотя от мысли о союзе с ней меня пробирает холодом. Ее круглые рыбьи глаза и безобидная внешность — это так, маска, приманка для дурачков. Девчонка — изощренная убийца. Может, я сейчас слезу, а она прирежет и меня.
Но у меня топор, врукопашную я с ней справлюсь. Мы уже друг друга видели, так что фактор внезапности никому из нас не союзник.
Я делаю глубокий вдох, перехватываю топор поудобнее и начинаю спуск. Медленно, ветка за веткой. На полпути намеренно задеваю одну — она трещит так, что должно быть слышно у самого костра. Шум — это приманка.
Кора у костра, но я слышу, как она встала. Протяжная пауза.
— Эй? — голос хрипловатый, настороженный. — Кто здесь?
Я мягко спрыгиваю на землю, и этим звуком только тревожу Кору сильнее: слышу, как она с лязгом достает оружие. Теперь мне толком ничего не видно: с земли озеро заслоняют кусты. Я бесшумно двигаюсь к выходу из чащи, держа топор наготове.
Тяжелые шаги движутся в мою сторону. Но до меня она не доходит. Когда я вижу ее силуэт из-за кустов, Кора поворачивает голову в сторону — туда, где пряталась Кэти.
Кусты резко шевелятся. Кэти выскакивает из тени, взмах руки — лезвие вспарывает Коре спину. Я мысленно чертыхаюсь: всю ночь дрожала в страхе перед ее талантом убийцы, а девчонка выбрала самую идиотскую точку удара. Попала просто в мясо под лопаткой, а надо было бить точно в яремную вену.
Кора рычит, разворачивается, и я понимаю: ей такой удар — что комариный укус.
Кэти успевает закрыть ей рот, повалить на колени, но та вырывается. Пытается вскочить и позвать на помощь. Я бегу. Даже не пытаюсь не шуметь — лечу изо всех сил на подмогу
Прыжок, удар топором по плечу. Второй — в шею. В третий раз я уже почти не вижу, куда бью — просто нужно, чтобы она упала.
Хлопает пушка.
Я стою, тяжело дыша, сжимая рукоять топора так сильно, что немеют пальцы. Кэти отходит на шаг, все еще держит нож, будто до конца не уверена, напасть на меня или не стоит.
— Надо валить, — выдыхаю я. Голос чужой, сиплый.
Она кивает. Показывает рукой туда, где еще утром скрывалась среди кустов. Логично: если кто-то слышал пушку, прилетят искать со стороны чащи — оттуда, где пряталась я.
Бежим. Бежим, как можем.
Кусты, колючки, валежник. Я спотыкаюсь и падаю в какую-то яму, Кэти без слов вытаскивает меня за шкирку и поднимает на ноги. Я удивляюсь: надо же, такая блоха, а сил хватило. Но подумать об этом как следует у меня времени нет.
Еще кусты, камни, земля уходит из-под ног. На этот раз некому меня подхватывать: Кэти летит кубарем вслед за мной. Ветви хлещут по лицу. Я не могу толком сгруппироваться: мешает топор.
Хлопаемся в овраг, поросший мхом и бурьяном. Синхронно замираем, пытясь понять, насколько далеко скрылись от лагеря профи.
Ничего не слышно, а ведь они уже должны были сбежаться на шум пушки и начать выяснять, что произошло. Сейчас наверняка осматривают все кусты, деревья и потайные места вокруг озера. Если нам сильно не повезет — выйдут на наш след и будут здесь минут через десять.
Хуже того: я застряла в одном овраге с Кэти. Статус наших отношений не очень понятен: мы завалили вместе человека, но рук не пожимали и пакт о ненападении не заключали. Хорошо бы прибить ее, пока ей не пришло в голову прибить меня, но это глупо: кто-то из нас точно завизжит, и тогда мы привлечем ненужное внимание.
— Надо объединиться, — говорю я сквозь сжатые зубы.
Сижу, привалившись к обломкам дерева, и будто специально оттягиваю момент, когда придется на нее смотреть. Щеки саднят от царапин, спина болит от падения, желудок сводит.
Молчание. Потом тихий, легкий смешок:
— Ну конечно. У тебя же выхода нет.
Я открываю глаза. Кэти сидит напротив, метрах в двух, обхватив колени. Глаза за толстыми стеклами очков смотрят в сторону без всякого выражения. Она не ухмыляется, не ерничает — просто констатирует факт.
— У тебя тоже, — парирую я, как будто не услышала издевки.
Она пожимает плечами:
— Верно. Давай так: следующий день — вместе. Потом посмотрим.
— Один день? — Я медленно поднимаюсь на ноги, держась за стену оврага. — Великодушно.
Кэти не отвечает. Только чуть сдвигается в сторону, освобождая мне место рядом на кочке.
— Я не против и дольше, — добавляет она. — Но ты же мне не доверяешь. А мне не нравится, когда спят с топором наготове.
Я смотрю на нее, прищурившись. Худющая, с бледными руками и растрепанными косичками. Но в глазах — сталь. Даже не злость, а что-то хуже: расчет.
— Ты убила двоих за сутки.
— А ты? — спокойно отвечает она.
Меня передергивает. Я хочу ответить что-то язвительное, но не нахожу слов. Наш счет абсолютно равен: мы убили по полтора человека каждая.
— Хорошо, — выдыхаю. — Один день. Посмотрим, кто кого первым предаст.
Она протягивает руку. Я колеблюсь. Потом все-таки жму — быстро, на автомате, как в драке: удар-отход. Кожа у нее холодная, сухая.
Мы сидим молча. В овраге прохладно, пахнет мокрой землей и чем-то гнилым. Не слышно ни шагов, ни голосов — может, профи все-таки не напали на наш след. А может, испугались преследовать кого-то, кто расправился с Корой. Дотумкали, что и Трой мог погибнуть не без участия этого «кого-то».
Надо что-то делать. Но что?
Я прислушиваюсь к телу. Голод грызет безбожно: пока бежала, не было времени об этом размышлять, а как только выдалась свободная минута, живот скрутило в тугой узел. Последний раз я нормально ела еще в Капитолии. Полоска мяса да три сырых яйца — это так, подразнить себя.
Поворачиваюсь к Кэти.
— Еда, — говорю. — Если у тебя есть что-то, я буду должна. Но мне нужно хоть что-нибудь прямо сейчас.
— У меня нет, — отвечает она. — И воды нет.
Достаю из-за пояса бутылку, протягиваю ей.
— Это из озера. Судя по тому, что ты и профи живы — пить можно.
Глаза Кэти загораются. Она обеими руками вцепляется в бутылку, делает несколько жадных глотков, но что-то соображает и неохотно останавливается.
— Прости, очень хотелось пить. Все, остальное тебе.
Остальное — это меньше половины бутылки. Спасибо, конечно, что вообще обо мне подумала, но этого не хватит на двоих до следующего утра. Значит, придется в лепешку разбиться, но за сегодня найти еще. Слишком хорошо я помню ощущение пожара в горле и языка-наждачки во рту.
— Еще пять минут ждем — и идем искать воду и еду, — говорю. — Нам бы ручей. Если повезет, в нем будет рыба.
Кэти слегка наклоняет голову:
— Или хотя бы лягушки, если не ядовитые. Их легче ловить.
Я понимаю, что она говорит это не просто так — на опыте проверила.
Выжидаем, нет ли за нами погони, но тишину вокруг ничто не нарушает. Поднимаемся. Я сжимаю топор, она что-то прячет в кармане. Нож, наверное. Мы не спрашиваем друг друга про оружие и навыки. Просто начинаем идти на порядочном расстоянии друг от друга, примерно в полуметре. Этого достаточно, чтобы я успела среагировать, если что. Или чтобы она успела, если я вдруг первая сорвусь.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!