Грешник

Он приходит и неловко елозит на кровати в ожидании очередных болезненных манипуляций со своим искалеченным телом. Шидо же, готовя приспособления, гадает: дойдёт ли в этот раз до их участившихся процедур более личного характера или всё ограничится простой перевязкой. Выливает спирт на вату, кладёт её обратной стороной на металлический поднос, добавляет к ней ножницы, бинты и идёт в направлении своей кровати. Руками в уже надетых перчатках, что, впрочем, редко снимались и вне его самодельного полевого госпиталя, берёт ножницы и аккуратно разрезает ткань изношенной повязки на лице напротив. В силу большой разницы в росте приходится немного наклоняться, что приводит к ещё большим нервным телодвижениям от изувеченного подопечного. Пока Шидо размеренно выполняет заученный порядок действий — разрезать — снять — обработать спиртом — снова обмотать, он рассуждает, как вообще всё дошло до такого. Он вроде как просто хотел снять стресс? В конце концов, это естественная потребность организма. Они заперты здесь уже бог знает сколько, а Шидо не страдает гиполибидемией, чтобы ни разу не захотеть за это время хоть какого-нибудь физического контакта. Тем временем, не то чтобы у него было много вариантов, как закрыть эту нужду. Почти весь женский коллектив отпадает сразу, потому что Кашики ревностно блюдёт границы её с Юзурихой и Шииной лесбийской гавани. Что, по первоначальным предположениям Шидо, когда все их тайные сношения наконец вскрылись, должна была начать делать защитница униженных и оскорблённых, но, по-видимому, внешнее представление о том, кто же будет ведущим в этих отношениях, оказалось ошибочным. Впрочем, ничего нового — здешние обитатели всегда славились своей противоречивостью. Как вот, например, и следующий кандидат, который, разумеется, тоже будет рассматриваться, ведь при таких неоднозначных обстоятельствах не остаётся возможности ограничиваться кругом своих привычных предпочтений в подобных вопросах. Вот только этот самый кандидат, похоже, сам горе-врача как способ решения этого насущного вопроса не рассматривал. Как, впрочем, и кого либо ещё. Шидо не знает, связано ли это с возрастом, пережитой травмой, какими-то внутренними барьерами, но вот только Мукухара никогда озаботившимся данной проблемой им замечен не был. Детей же в таком деле задействовать Шидо не мог себе позволить. Да впрочем, как минимум двое из них и так, похоже, компенсировали все возникающие желания друг с другом. Как и в случае с женской триадой, ему незачем лезть в этот слишком тесный для ещё одного члена маня-мирок. Момосе же по совершенно неизвестной Шидо причине терпеть его не может. Но ему же лучше. Не будет соблазна опуститься настолько низко, чтобы удовлетворить свои низменные животные потребности. Не то чтобы у него были сомнения на свой счёт, но, смотря на то, как по-безумному искажаются личности заключённых под давлением их вердиктов, страшно представить, до чего сможет дойти он сам в своей самой ужасной ипостаси. Какие ужасные преобразования претерпела всё та же многострадальная дамская троица. Удивительно, что после такого двое из них продолжают считать третью «своей». Потому лишние ограничители не повредят. С другой стороны, не является ли спорным утверждение о том, что он «не опустится до такого» в целях удовлетворения своих плотских желаний, если тот, на кого в конечном счёте пал выбор, не выглядит таким уж законно допустимым? По крайней мере, внешне. Как и на словах. Да что уж там — и на мировоззрении тоже. Фута… Да, Фута, не то чтобы создаёт впечатление взрослого осознанного человека, коим в своём возрасте он, по идее, должен являться. С другой стороны, двадцать лет — не такая уж и большая цифра в соотношении с тем, сколько вообще живёт человек. Сам Шидо в его годы, небось, не был лучше. По крайней мере, он такой вариант допускает, но с уверенностью заявить в связи с тем, как давно это было, к своему сожалению, не может. Хотя если опять проводить временно́е сравнение, но на сей раз между тем, когда ему было двадцать и сколько ему сейчас, не такое уж большое это «давно». Но ощущается почему-то так. Столько всего произойти успело. Брак, рождение первого сына, должность уважаемого врача, рождение второго, смерть. Смерть всего чего он успел достичь. Целая жизнь за эти девять разделяющих их с Футой лет пройти успела. Множество жизней. Его и чужих. А у того что? Поступление в университет, да игры в вершителей судеб с дружками? Нет, ему стоит остановиться, что-то он в своих размышлениях завёлся… Выдернуть его из них ему помогло шипение, исходящее от избитого «стража правосудия». И почему ему так тяжело называть того по имени?.. Похоже, из-за мысленного недовольства своим пациентом Шидо слишком расстарался с перевязыванием, затянув бинты вокруг головы Каджиямы чрезмерно туго. Он резко опомнился и начал сразу поправлять свой непроизвольный промах. И всё же был ещё вариант с Каяно — казалось бы, идеальной альтернативой рыжему нелюдимому мальчику, который, в отличие от упомянутого, был достаточно культурным, зрелым, хотя бы немного опытным и предрассудками не обременённым. Но тот, в свою очередь, тоже стал в последнее время довольно отстранённым, что практически и не подойдёшь — даже парой слов не обмолвишься, что уж там — уговорить на такое деликатное дело, как половой контакт. Да и у незатейливого дизайнера, кажись, и без того свои уникальные методы по снятию стресса имеются. Жаль, в силу того что профессиональная обязанность Шидо подразумевает спасение, а не нападение, сей метод ему не сильно подходит. Хотя, наверное, странно разглагольствовать о «профессиональном» долге теперь, когда он — признанный Милграмом убийца. Но что-то он опять отвлёкся… Осознав себя с зависнувшими в воздухе руками над головой Каджиямы, уже закончившими свою врачебную деятельность, Шидо также подметил неуверенные потуги нижнего сказать или сделать… что-то. Проявить инициативу? Ладно, видимо, и в этот раз без терапевтического соития не обойтись. Впрочем, Шидо не против. Очень даже за, если уж на то пошло. Каджи… ФУТЕ даже говорить ничего не надо, Шидо поймёт всё сам. Он этого мелкого юнца хорошо читает. И дело даже не в его исключительной чуткости — нет, этого краснощёкого молодого человека просто очень легко сканировать. Мельтешащий взгляд, покусывание губ, смятые в руках простыни. Его желание на лице написано. И то, как сложно оному с этим примириться, тоже. Но Шидо не прочь помочь тому с его затруднением. В первую очередь руки опускаются на подбородок и приподнимают лицо вверх. Надо дать понять тому, что его желания разделяют и принимают. Каждый раз приходится это делать. Как же тяжело с людьми с предубеждениями… Хотя тот ещё и ворчит на таких. Потешный. И тем не менее Шидо его целует. Без напора и неспешно. Только чтобы обозначить готовность разделить с ним его вожделение. Тот же… Фута. Его зовут Фута. Почему ему так сложно называть того по имени, чёрт возьми? Неважно. Фута же немного расслабляется и обмякает, прикладываясь спиной к стене возле которой стоит кровать. Шидо даёт юноше немного времени, чтобы тот настроился на предстоящее мероприятие, попутно с тем снимая с себя все вещи и аккуратно кладя их на прикроватную тумбочку. Каджияма немного погодя тоже начинает раздеваться, неровно сминая свою одежду и перевешивая её через изголовье кровати. Посматривает на стоящего рядом раздетого Шидо краем глаза и старается не опускать взгляд до паха. Немного сбивается, когда рука доходит до своих трусов, останавливается на секунды две-три, что-то сам для себя решает в голове и нарочито решительно снимает ещё и их. Но запал спадает довольно быстро, и вот он снова напоминает растерянного птенца. Обхватывает себя руками, съёжившись и сдвинув ноги вместе. Ждёт, когда Шидо достанет тюбик со смазкой из тумбочки и подойдёт к нему. Кирисаки опускается на кровать около сведённых ног и осторожно разводит их в стороны. Смотрит в глаза красноволосому мальчику, успокаивает того поглаживанием по голове одной рукой, а другой вводит два смазанных пальца в его анус. Тело под ним шипит на первое за долгое время проникновение и немного напрягается, сжимая пальцы занятой делом руки тугим кольцом мышц, тогда как пальцы свободной руки Шидо стискиваются чужой подрагивающей кистью. Но Фута довольно быстро заставляет себя оклематься, давая возможность своему лечащему врачу тщательно себя растянуть и вставить следом за пальцами член. В момент вторжения в задний проход полового агрегата сфинктер юноши снова сокращается, но он опять довольно быстро — хоть и дольше в сравнении с заминкой после проникновения пальцев — заставляет тело расслабиться и начать получать так давно жаждаемое удовольствие. Шидо сминает худые бока и невольно возвращается в далёкое прошлое, когда держал в руках такое же тонкое и хрупкое, но женское тело. Слёзы накатывают вновь, как и во все предыдущие разы, когда он также возвращался в давно насильно забытые воспоминания. Потому что её уже не вернуть, а мальчику под ним он в силах помочь. Поэтому он утыкается в его шею, не давая узреть свои прослезившиеся глаза. Целует нежно, спускается к плечам, а потом к груди. Фута рвано вздыхает и постанывает, закатывает глаза, откидывает голову. Весь отдаётся происходящему процессу. Такой чувственный и настоящий. Не как холодный, безэмоциональный Шидо, выполняющий все действия больше как необходимую его и чужому телу рутину. Обольстившись блаженным видом Каджиямы, он закрывает глаза вслед за ним и тоже пытается настроиться на получение удовольствия, отвлекаясь от назойливых призраков прошедших дней. Но все его крючки, способные вытянуть на данную плоскость, ограничиваются лишь одним человеком. Потому Шидо вновь забывается, потонув в заглушаемых воспоминаниях. Видит шелковистые синие волосы, распластанные по белоснежному покрывалу, видит лёгкую нежную полуулыбку и лучистые, сияющие любовью глаза. Под руками ощущает изящные изгибы, а стоит прильнуть к солнечному сплетению и вдохнуть обожаемое, желанное тело — чувствуется запах фиалок и лаванды. Её любимые цветы. У Шидо снова прокатывается одинокая слеза, он сжимает её в крепкие объятья и шепчет на ухо имя. Женское имя. А потом резко отдёргивает себя от дрёмы и видит перед собой тоже хрупкое, но не женское, а юное мальчишеское тело. Признанное служить для него неполноценной заменой утраченному. Шидо немного отстраняется, приподнимаясь на локтях, нависает над лицом Футы. Вот почему он старался не использовать имя. Потому что как только он внутренне позволяет себе такое обращение, происходят подобные казусы. Упомянутый, в свою очередь, кажется немного ошеломлённым услышанным, хотя это и происходило не впервые, и он сам, и без того, прекрасно понимал всю суть проводимых между ними обрядов. Он не настолько глупый, каким может кому-то показаться. Шидо это прекрасно понимает и не старается как-то оправдаться — Каджияма не поверит ни единому его слову. Вместо этого просто старается закончить начатое. Парень под ним больше не отдаётся процессу с былым энтузиазмом. Только хмурит брови и сжимает простыни под собой, закусывает губу на удачно попадающих ровно по простате толчках. Шидо не понимает, почему тот каждый раз льнёт к нему, как бездомный котёнок к протянутой руке, потом разочаровывается и отстраняется в момент слетания с языка Кирисаки неуместного здесь имени, но спустя время будто всё забывает и снова ластится с просьбой повторить интимную близость. Шидо не понимает, но догадывается, почему это происходит, однако подобные мысли неизменно вгоняют его в тоску. Одинокий, по сути, совсем ещё ребёнок, желающий любви и признания, в итоге получивший лишь целую кучу обвинений и избиений. Шидо — единственный, кто может вылечить его как физически, так и ментально. И он правда желает это сделать. Помочь хоть кому-то, спасти хотя бы одну загубленную душу. Он не помог им, но может помочь ему. Вот только Шидо не может. Потому что Шидо сам нуждается в помощи. И никто, в том числе и этот красновласый юноша, не в силах эту помощь оказать. Они здесь все — побитые жизнью, пропащие люди, исход которых уже ясен. И Шидо не станет противиться, он его примет с распростёртыми объятиями. Кирисаки таки доводит их двоих до пика, вытаскивает член ровно перед моментом изливания и кончает в презерватив. Связывает и выбрасывает его в урну. Нужно побеседовать с Эсом по поводу того, чтобы и в этот раз мусорки очистили пораньше… Пока Шидо медленно приводит себя в божеский вид, Каджияма успевает быстро и небрежно натянуть свои вещи и выбежать за дверь. Он всегда так делает — даже в те дни, когда Шидо удаётся удержать неуместное имя на устах. Нежелание сталкиваться с последствиями своих действий или простая неловкость — неважно, главное, что Шидо благодарен ему за это. Ведь он и сам слабо представляет, что должен говорить после такого. Лучше он приберётся в камере, поправит постель, уберёт рабочие принадлежности и будет морально готовиться к их следующей встрече. Готовиться к тому, что вновь придётся делать вид, что в прошлый раз ничего такого не произошло и что в настоящий момент не произойдёт снова. А ещё, возможно, стоит ещё попрактиковаться в том, чтобы не использовать при обращении имена. Никогда и ни с кем.