Праведник

Фута выползает из камеры, шатаясь и прикладываясь к стенам время от времени. Ноги не держат, от нахлынувших эмоций хочется блевать и, может, немного плакать. Он весь перемазан кровью, а на лице застыла нервная улыбка. Он… Он… Он уб-бил его, верно?.. Да. Но нет. Не убил — покарал за грехи. Потому что Фута не жалкий, никчёмный убийца, а апостол новорожденной веры. Он — тот, кто был наделён властью вышестоящей в их религиозной общине вершить правосудие во имя бога. И он, как верный последователь, не мог нарушить её заветы. К тому же сей грешник сам подался навстречу своему наказанию, с полной готовностью приняв вонзённый в его грудную клетку нож. Если нечестивец сам принял свою судьбу, зачем Футе переживать по поводу его прерванной жизни? Вот только в сердце отчего-то всё равно колит… Вместе с Шидо умерла его единственная обитель молчаливого принятия и деликатной заботы. И хоть вся эта нежность предназначалась не ему, а была направлена куда-то вглубь своего собственного сознания — к воспоминаниям о давно ушедшем человеке, — Футе всё равно было приятно упиваться ею: залечивать свои ментальные раны и ублажать телесные позывы. А теперь у него осталась лишь вера. Но! И надежда на лучшее. Благая цель, которой он может следовать без опасений быть отвергнутым, — ведь блаженная Момосе-сама ко всем благосклонна. Он может забыться в ней, как когда-то забывались в нём. И разве в праве Шидо осуждать его за такое? Нет, но он и не осуждал. Наоборот — в его глазах читалось полное понимание и принятие. А ещё — вина. Очень-очень много вины. Фута даже замялся, прежде чем совершить роковой удар, — из-за этих бездонно-грустных, виноватых глаз. Но в конце концов ему ничего не оставалось, кроме как сделать это. Таков его праведный путь, чьи догмы не остановить.