Возрождаясь

      Тсунаёши заколебалась. О да, у нее есть причины для этого. Она потирает своё горло, нажимая пальцами на бугрящееся мясо еще не сросшейся раны, и булькающе кашляет. Дрожь прошивает все тело.       Та несчастная девчонка, которая жила в этом теле раньше, резала очень старательно. Так, чтобы наверняка. Воля, которую в ней так воспитывал Иемитсу, оказалась слишком слаба, чтобы жить, но достаточно сильна, чтобы резать себе горло маникюрными ножницами Наны раз за разом, проникая все глубже и глубже слабеющей рукой, лишь бы ее не вернули.       В легких будто развернулся пожар, ей кажется, что она даже чувствует в себе, как там бегают испуганные антилопы и закрывают гнезда телами нелетающие птицы. Кашля больше нет, и Тсунаёши стирает кровавую пену со рта дрожащей рукой.       Ей кажется, что умереть в старости – это вообще не ее, ни в одной из вселенных.       В своем мире она тоже ушла сама. Не видела смысла существовать дальше. Она все время кричала, что хочет жить нормальной жизнью, без мафии и всего этого, а сама даже не задумалась, что у каждого человека свое понимание нормального. Мафия, риск, Пламя – это все стало неотъемлемыми частями ее жизни, и без них... Тсунаёши просто не знала, как жить дальше. С чего начинать? О чем говорить с людьми? Чем заниматься в свободное от школы и выполнения домашних заданий время?       Это случилось довольно внезапно. Да что там говорить – совершенно неожиданно. Однажды она проснулась, а в доме просто никого нет. Она несколько дней не могла понять, что произошло. Не было ни записки, ни звонка, ни простого предупреждения. Казалось, что она проснулась от долгого сна.       — Тсунаёши-чан, о ком ты говоришь? Никого с фамилией Гокудера нет в нашем классе. Я впервые слышу об этом ученике. — Классная руководительница дежурно улыбается ей, а Тсунаёши чувствует своей интуицией, что скоро об этом доложат директору и ей с мягкой улыбкой посоветуют идти к школьному психологу. — Может лучше тебе спросить об этом у других учителей?       Она мотает головой и коротко кланяется в благодарность за потраченное на нее время.       — Извините, Акане-сенсей, я, видимо, перепутала. Спасибо.       Акане-сенсей довольно улыбается, поправляет очки и отворачивается от нее, продолжая идти туда, куда шла.       Она не знает, что заставило эту девочку поступить так. Пока не знает. А потом уже все виновные получат по заслугам и даже больше.       Пламя наделяет своего хозяина удивительной способностью к самоисцелению, особенно когда те находятся на грани жизни и смерти. Убивать сильного пламенного – это то же самое, что убивать таракана. Ты его каждый раз давишь, слышишь хруст, а спустя несколько секунд, когда поднимаешь посмотреть – жив или нет, он выскакивает полностью здоровый и бодрый, готовый бежать и действовать на нервы дальше. Тсунаёши потирает шею, на которой только огромный неаккуратный шрам напоминает, что несколько секунд назад вся она была покрыта резанными и колотыми ранами, небрежными до смеха, но глубокими, почти до позвоночника. Тсунаёши совсем не удивится, если обнаружит в ванной куски плоти, которые прошлая владелица тела случайно вырезала полностью.       Она тяжело поднимается и осматривается вокруг. Есть ощущение, будто она сейчас находится на скотобойне или где-то, где на протяжении долгого времени освежевывали кроликов и свиней. Ей хочется задать вопрос: «Эй, Тсуна, ты где взяла столько крови? Ты опрыскивала стены специально для антуража или как?»       Странно, но в доме было тихо. Так быть не должно, Тсунаёши смотрит на свое отражение и видит совсем молодую девочку, конфликт Колец по ощущениям только недавно прошел, ну так почему же так тихо? Тишина гулкая, такая, будто она стоит посреди пещеры, только кап-кап-капает что-то на пол, сернистая вода, наверное, хотя может быть и кровь.       Тсунаёши открывает дверь из ванной, иррационально надеясь, что стоит открыть ей дверь, выходя из этого алого места, как в уши ей ворвется звук споров и взрывов, такой нормальный для этого дома, но звуки не тревожат воздух. Упади на пол хоть прядь ее волос, и это покажется ее слуху грохотом. Намимори хороший спальный городок для стариков и беспокойных мамочек, но его тишина уже однажды убила ее в прошлой жизни.       «Эй, где все, отзовитесь!» – хочет сказать сказать она, но рот открывается и закрывается, а слов из него не выходит, только свистящие выдохи. Могла ли девочка вырезать самой себе голосовые связки? Вполне вероятно.       Она усмехается про себя этой иронии и осторожно выходит, опираясь на стенку. Пол стремится уйти из-под ног, но какое-то баранье упрямство гонит ее на кухню. Она не хочет знать, почему так тихо, однако чувствует, что обязана. Ради той девочки, которая так хотела умереть.       Они же не могли уйти так рано? Она все же надеется, что этот мир более милосерден, чем ее.       — Тсуёши-сан, — девушка согнулась в поклоне печальному мужчине, стоящему за стойкой в ожидании заказов, — можно задать вопрос?       Он удивленно улыбается ей и легко кивает.       — Я хотела спросить, где сейчас Такеши-кун. Он не появляется в школе все последнее время, и я очень обеспокоена за него. — Она поджимает губы, вспомнив в каком плохом состоянии он был после столкновения с Вендиче, и ожидающе смотрит на помрачневшего в мгновение мужчину.       — Девочка, он умер. Уже давно. Сбросился с крыши из-за сломанной руки. — Она бледнеет, понимая, что и он тоже не помнит ни-че-го. Реборн, это не смешно, верни все как было, иначе она разнесет эту иллюзию к чертям.       — Л-ладно... Я всё поняла, извините! — Она снова кланяется ему, нервно смяв в пальцах края юбки, и вылетает из суши-бара на всей доступной скорости.       Как найти кого-то, про кого никто не помнит правды?       Стол на кухне покрыт недельным слоем пыли, темнота пожирает углы сантиметр за сантиметром, и Тсунаёши замирает. Сил подниматься в комнату нет, все вокруг удивительно обезличено, будто в этом доме никто не жил уже долгое время, и она просто стекает на пол по косяку двери, за который держится. Она знает, что эта девочка – это она, просто помоложе, но что же пошло не так? А может у нее вообще никогда никого не было, и она просто перерезала себе горло от одиночества? Японские подростки не только на такое способны, ей ли не знать.       «Там на верху, ты меня слышишь? Кто бы меня сейчас ни слышал – исправь это, дайте этому ребенку счастливую жизнь в перерождении. Она должна иметь второй шанс» – она бессмысленно поднимает глаза вверх, будто сможет увидеть небо сквозь потолок, и сидит на холодном полу полностью голая и покрытая своей кровью. Занавеси на окнах плотно закрыты, на плите стоит одинокая кастрюля, одна из полок в серванте вырвана, и на полу в беспорядке разбросаны ножи, ложки, вилки, недавно приобретенные Наной, чтобы гостям было комфортней, и палочки для еды. Тсунаёши знает это, видит не первый раз, когда-то она тоже металась по пустой кухне, как раненый зверь, выбирала нож по-красивее, чтобы умереть, а потом вырывала к чертям и Святой Марии этот долбаный ящик, пинала ногой и глядела, как все это разлетается по кухне.       Темнота накрывает ее с головой, она обессиленно смотрит на кухню, вылавливая все больше подтверждений произошедшего. Её бросили. Снова. Вторую жизнь подряд. Но ничего... Дожила же она до двадцати в первой жизни, пока не убедилась, что все они живут такой же счастливой жизнью, как и она, и только потом уже... Ушла. Тут тоже выплывет, а может и начнет ту самую «обычную» жизнь, как и хотела.       Скрипка, ночь, дорога и рок, да...       Тсунаёши закрывает глаза и откидывает голову, неприятно натянув свежие шрамы на шее.       Кто бы знал... как же сильно она устала...       Гокудера машет ей рукой, зовет свою джудайме провести эту ночь вместе, и они, сбежав от недовольного беспечностью ученицы Реборна, смеясь и шутя бегут на фестиваль.       Ханаби Таикай происходит не каждый день и пропускать праздник было бы просто глупо. Да, она знает, что скоро переедет в Италию, где фейерверки можно встретить чаще, чем раз в год, но поверить в это до конца не получалось.       Река в Намимори очень маленькая и неглубокая, такую на карте не покажут, и на берега набивается очень много народу. На фестиваль фейерверков всегда собираются совершенно все в городе, даже старики приходят, а женщины приносят младенцев. Обычно все занимают места заранее, еще на заре, чтобы успеть занять удобное для просмотра, но по традиции сидят только на земле. Гокудера забирается на дерево, чтобы было что-то видно за головами людей и детьми, которых отцы посадили на шеи, и подает руку ей. Тсунаёши скидывает гета на землю и совсем не женственно подпрыгивает на ветку, заставив Гокудеру охнуть от неожиданности.       Она задумчиво разворачивает еду, проверяя, все ли взяла, и опирается ему на плечо.       — Если все будет как всегда, то должно хватить. Никаких же сюрпризов не будет? — Гокудера странно смущается и фальшиво кашляет. — Ладно, сюрпризы будут, я поняла, но хоть приятные?       Гокудера тихо смеется, не так как всегда днем, и легко приобнимает ее за плечи:       — Незабываемые.       Она просыпается в кровати и растирает лицо руками. Спустя несколько секунд до мозга доходит, что что-то тут не так.       — Проснулась, Вонгола? — Хриплый голос раздавшийся рядом – совершенная неожиданность. Она резко подрывается с места и ищет его обладателя рядом.       Занзас вваливается в её дом внезапно, когда она уже почти убедила себя в том, что произошедшее – просто игры ее разума, что она просто сошла с ума на время, а сейчас все вернулось на место.       — Смотреть на тебя тошно, Вонгола. Хочется от тоски повеситься от такого жалкого зрелища. — Он насмешливо ухмыляется Тсунаёши, тащит ее на кухню, которую она поддерживает в чистоте, как может, и резко ставит перед ней стакан с виски. — Пей, потом спрашивать будешь.       В тот день она впервые напилась и впервые была с мужчиной.       Он уходит на следующий день, но перед этим бросает ей, стоя в дверях:       — Ноно совсем маразм заел, если он отказывается от тебя в пользу того безвольного мусора. — Он поворачивается к ней, привалившись к косяку. Перья в волосах топорщатся в разные стороны и некоторых недостает. — Когда надоест строить великомученицу – приходи к нам. Двери Варии открыты для тебя. Я не признаю силу мусора, который сереет и зеленеет от одного только взгляда Бельфегора и Луссурии.       И это значит для нее больше, чем любые их прошлые размолвки. Он признает ее силу. Признает ее на месте Десятого. И теперь ей есть куда вернуться, есть неприступная крепость за спиной и привычное знание, что там ее ждут знакомые психопаты разных мастей.       «Занзас!» – он сидит на подоконнике и смотрит на нее со спокойной насмешкой. Интуиция говорит что-то, пищит почти на ультразвуке, но ничего не понятно, да и не хочется. Она только знает, что это тот самый Занзас и этого достаточно.       — Тебя ничего не смущает? — Он вздергивает бровь, глядя на нее, но она пожимает плечами. Он уже донес ее голой до кровати, все что надо и не надо рассмотреть успел и даже мог бы потрогать, если бы захотел, только Тсунаёши знает, что он предпочитает женщин с формами, а не тощих и плоскогрудых девчонок, у которых еще ничего отрасти не успело. Хотя он и так знает каждую пядь ее тела, только постарше.       Она оглядывается и тянется к телефону на тумбочке, совершенно не обращая внимания на то, что одеяло наполовину сползло с нее.       «Если бы меня что-то смущало – я бы сказала» – она усмехается этой шутке и поворачивает телефон к нему.       — Раз так, то хорошо. — Он хмыкает на это и садится на постель, серьёзно глядя на нее. — А теперь о важном, Савада. Если захочешь – приходи в Варию. Давить и заставлять ехать с собой в приказном порядке не буду, но это ты и так понимаешь, ты девочка взрослая, свои проблемы сама решишь. Только предупреждаю, что сейчас за тобой следят, и прошлый Занзас увяз в этой борьбе с Вонголой до смерти. Точнее до бомбы в машине. Черт его еще знает, почему из него только дух выбило и барабанную перепонку разорвало, а не оторвало руку-ногу. — Занзас с каким-то превосходством усмехается, и она почти лениво бросает в него подушку, чтобы не слишком зарывался.       «Я не хочу мстить и в этот раз» – Она печатает быстро. Все же не зря она любила программирование. «Я не отпускаю обид, и девочка должна была жить лучшей жизнью, чем я, но я не хочу второго круга того же самого» – Занзас кивает ей, принимая ее решение.       — Как так?! Я же принц! Как смерд может раз за разом опережать принца?! — Бельфегор раздраженно вскрикивает, подскочив на месте. Они оба сидят в его комнате сейчас на кровати за ноутбуками и взламывают систему безопасности Варии. Она заливисто смеется над Принцем и предполагает:       — А может дело в том, что ты блондин, а? — Он может и бросил бы в нее стилет-другой, но это его комната и прибирать учинённые беспорядки будет вынужден он сам. Иначе Скуало будет первым, кто настучит ему по голове – и не обязательно кулаком, скорее чем-то поострее.       — Тебе не жить. На следующей вылазке ты лишишься головы за оскорбление принца. — Мрачно обещает он, но вместо того, чтобы убояться ужасной угрозы, она неожиданно склоняет голову.       — Бельфегор.       — Что такое? — Извечная ухмылка на его лице тускнеет от ее серьёзного тона.       — А тебе не надоела эта тема про принца, смердов, чернь и прочее, что там есть по программе?       — Нет, разумеется! — Он громко смеется, но она читает между строк по расположению волосинок на его чёлке: «Может быть и да, но просто прошлое в некоторых вцепляется слишком плотно» — Глупая девчонка с глупыми вопросами.       — Хорошо, Вонгола, как скажешь. Только в следующий раз закрывай дверь перед тем, как решишь походить по дому голой.