Сжигая

      Занзас уходит следующим утром, как всегда не попрощавшись.       Будто и не было его тут, только досье на Иетсуну Саваду, пистолет и патроны на прикроватной тумбочке остались, да его футболка на ней, которую она у него отняла просто во имя искусства и его голого пресса, но Тсунаёши не чувствует какой-то печали. Двери Варии для нее снова открыты, она может прийти туда.       Она сейчас сидит на бортике ванной, всё такой же покрытой кровью, только уже засохшей, держит в руках все те же маникюрные ножницы и свои волосы. В этом мире они у нее довольно короткие, с неровно обрезанными концами – она уверена, что волосы стригла именно ими. Тсунаёши никогда не была и не будет особо хозяйственной девочкой, ее максимум – это помыть посуду, протереть пыль и распихать вещи в своей комнате, чтобы создать ощущение чистоты и опрятности. Она просто понятия не имеет, где в их доме прячутся все хозяйственные прибамбасы и нормальные ножницы, в их числе.       Короткие пряди падают в ванную, ей на ноги. Тсунаёши отчаянно хочет сделать что-то безумное, ненормальное, чтобы ни в коем случае не среднее.       Она вцепилась в шею Занзаса, который несет её на руках, как принцессу, и смотрит на удаляющийся все дальше городок.       — Занзас. — Тсунаёши прекрасно помнит всё. Её память можно даже назвать эйдетической в отношении всяких обид, недопониманий и неприятных случаев. Дерьмовое, конечно, качество, и жить с ним тоже дерьмово, но это все же Япония. В обществе местных домохозяек надо быть такой же осторожной, как и в обществе домохозяек Англии, – помнить всякую дрянь от них надо долго, четко и в деталях, чтобы потом в нужный момент припомнить, а где и приукрасить. Нана водила ее на это собрание престарелых сплетниц, где главным оружием можно назвать информацию, память и язык, и не раз – считала, что её дочь тоже, рано или поздно станет такой же, как и она, да вот не сложилось, а копилка долгов этого проклятого городка у нее в голове только пополнилась еще на несколько десятков йен.       — Чего тебе, мелочь? — Он смотрит на нее как-то насмешливо, как смотрит жестокий хозяин на скулящего щенка, но Тсунаёши знает, что в этой просьбе он ей не откажет. К тому же его машина уже рядом, быстро убраться с места будет легко.       — Давай сожжем Намимори?       Он вскидывает брови и легко подсаживает её себе на плечи, будто она ничего не весит.       — От Вендиче тебя отмазывать не буду.       Бёдра Тсунаёши сжимаются сильнее вокруг его шеи, а ее рука в трансформировавшейся перчатке вытягивается перед ним, готовясь к атаке, способной уничтожить даже остров, не говоря уже о каком-то городке, и раскаляя воздух вокруг них. Занзас думает, что мелкий мусор можно было спасти даже только ради её ног – немного откормить ее, с чем справится и Луссурия, и они будут идеальны.       «Не большая, не маленькая, она просто хороша. Всегда неизменная» — Гимн старшей школы Намимори она помнит наизусть. Она мычит-сипит, как может, постукивает пальцами ног по кровяной корке на белом, разбивая ее в мелкую пыль, и обрезает себе волосы почти под мальчика. В своём прошлом мире она не обрезала волосы, потому что этого просили не делать Луссурия и, как ни странно, Леви-а-тан, а сейчас она слишком желает чего-то другого, изменённого. В новую жизнь надо вступать, лишь спалив дотла все трупы в шкафу.       Один локон за другим падают в ванную, а она только сейчас думает, что так и не отмылась от своей крови. Занзас не стал ее мыть – это для него слишком любезно, было достаточно и того, что перенес на кровать, а не пнул, чтобы сама проснулась и доползла до кровати, пока он злорадствует над ее состоянием. Хотя Тсунаёши знает, что он так бы не сделал.       Она откладывает ножницы в сторону и проводит рукой по волосам. Они обрезаны как-то небрежно, хотя она и старалась, но ей кажется, что в этом даже что-то есть. Тсунаёши хочет перекраситься в ало-рыжий, как Пламя, и выглядеть как самый натуральный фрик, вроде Найто Лонгчема из Семьи Томасо.       Вода льётся из только что открытого крана, и она с каким-то пузырящимся, как шампанское, весельем глядит на уходящие в водосток волосы, шепча про себя пожелания окончательно забить трубы так, чтобы у соседей ни черта не уходило.       Рубашка Занзаса бережно опускается на табуретку рядом. Вода течет по её телу, смывая остатки вчерашнего дня и ноющую боль в шраме на шее, и для Тсунаёши оказывается совершенной неожиданностью не чувствовать прилипших к спине и шее волос. Это даже неуютно.       Вода, разбавленная кровью, стекает с неё и бежит в трубы. Что-то подобное она видела только когда однажды составила компанию Скуало на задании – прозрачная жидкость серебрилась под лучами солнца, а по асфальту, смешиваясь с ней, бодро текла кровь к водостоку. Забавно, но когда она увидела мертвого Дино, она не почувствовала ничего. Известие о том, что тебя изначально готовили не боссом, как младшего брата, о чьем существовании она почти забыла, а племенной кобылой для разведения маленьких Каваллоне, способно многое изменить в человеке. Только ощущение опустошения было полным, уже окончательным. Она именно тогда покрылась коркой толстого стекла – льдом слишком боялась, считая, что растает, – и решилась мстить всему миру, хоть куда-то выплёскивая сжигающее её изнутри безумие.       Если долго говорить человеку, что он безумец – он сам поверит в это и станет им.       Люди имеют привычку в стрессовой ситуации говорить банальные вещи. Что-то лежащее на поверхности. И действуют они так же. Горит что-то – потуши, сильно горит – беги, огонь везде – паникуй.       Для нее огонь был везде. Она чувствовала себя загнанным волком – красные флажки тянутся со всех сторон до горизонта, а сзади в затылок смотрит дуло ружья. Она до сих пор не привыкла к Пламени, и просто не подумала, – хотя она понятия не имеет почему, – что можно его вызвать. Что можно убедиться так: я не сошла с ума, это все они!       Она вытягивает руку с перчаткой, и старается сама себя уверить в том, что Пламя есть, что произошедшая история не просто ее галлюцинация, но с руки не срывается ни искры. Она сама себе не верит, а воля сломлена сомнениями.       У нее оставался только один способ, который поставит на кон все – она или сгорит, прекратив мучиться от своего безумия, или все же убедится, что Гокудера, Вонгола и Реборн существуют.       Хибари имел мотоцикл. Она уже заходила к нему домой, чтобы найти, но все выглядело заброшенным, только в гараже еще были два полных топливных бака. Она перетаскивает их, открывает и заливает стены своего дома, а потом и изнутри. Ведет дорожки бензина к своей комнате и поджигает, выбросив баки в клумбу с цветами. Пламенных почти не обжигает обычный огонь. Они редко угорают от продуктов горения, так как Пламя на грани жизни и смерти просто выжигает всё лишнее из лёгких.       Тсуна-Ёши. Так её зовут. Счастливый тунец. А для кого-то – счастливая верёвка.       Она лежит на своей кровати, чувствуя, что задыхается, но в ту ночь у неё ничего не удаётся. Пожарные тушат огонь раньше, чем она приближается к смерти. А уже на следующий день она живет у какой-то старой пары, которая согласилась приютить её, пока дом не восстановили – каким-то чудом обнаружилась старая страховка на случай пожара, за счет которой проводится ремонт.       Верёвка обрывается.       А она ни черта не верит ни себе, ни людям, ни доброй женщине-психиатру перед собой.       (Позже она поблагодарит себя за то, что сделала это. Это станет одной из тех причин, по которой Занзас внезапно, без предупреждения сорвется в Намимори, застав врасплох всех наблюдателей отца и Дино, и вытащит из болота)       Длинные пальцы подрагивают, пока она вытирается полотенцем. Она снова поймала себя на том, что забыла про Пламя – может, её тут бросили из-за этого? Пламя послушно вспыхивает на ее ладони, ластится, как домашний котёнок, и она бледно улыбается, прикрывая его второй ладонью, как сверчка, норовящего убежать куда-то, и глядит из-под тишка, будто на чудо. В прошлом её Небо было гораздо грязнее этого хрупкого рыжего огонька, и его надо защищать, чтобы Натсу больше не пришлось расти.       Она печально хмыкает, обнаружив, что даже сейчас в мыслях язвит: «Пламенным, видимо, полезно самосожжение, раз моё Пламя так очистилось после этого».       Тсунаёши прячет огонь, подхватывает белую рубашку и идет к себе в комнату. У неё в шкафу одни платья каких-то диких расцветок – привет от папочки, очевидно. Она без сожалений распарывает одно – оранжево-черное в стиле чего-то пляжного с ветвями пальм, и сшивает на манер хакама, плотно зафиксировав на тощем теле поясом с массивной бляшкой-львом – такой она однажды видела в прошлой жизни на отце, но он потом постоянно причитал, что где-то потерял его. Рубашка Занзаса, конечно, скрывает ее ноги до половины бедер, если не ниже, так что его не видно, но ей как-то пофиг, как это выглядит. Там же в шкафу она находит и странную желто-рыжую шапочку с розовыми оленями.       Она помнит, что когда она умерла, как раз начинала набирать обороты мода среди богатеньких и пресыщенных жизнью идиотов одеваться бомжами и уходить на улицы в поисках приключений на задницу.       Тсунаёши выглядит странно, как раз как они – вроде одета во что-то совсем несочетаемое, безвкусное, дешевое, но в дорогой футболке и с дорогим поясом. Но все равно чего-то не хватает. В скрипку с чердака прячется пистолет, а в футляре появляется лишний кармашек для пуль. Она не пройдет ни одной проверки на металлоискателе, но уже смеется в мыслях, предвкушая переполох от пистолета, который поднимется в аэропорту. Она не боится потерять единственное оружие, в конце концов, у нее есть Пламя.       Тсунаёши выходит из дома, хлопнув дверью. У нее были мысли сперва забрать свои связки из ванной – она их видела, заметила случайно, но что-то в ней против. Вероятно, гиперинтуиция. Когда человек хочет начать жить с чистого лица, сперва надо сжечь прошлую книгу, в которой велась его история. Огонь срывается с ее рук, сжигая весь дом дотла, а из камер она чувствует знакомое внимание. Её прикроют. Она знает.       Она разворачивается и уходит. Этот дом пуст, в нем остался только огонь, у нее в руках папка на своего старшего брата, который в этой жизни пострадал почти как она, и ей становится как-то грустно.       Мстить тут просто некому.       Пламя рассудило само, кому и сколько полагается.       Иетсуна Савада, несмотря на тренировки отца, несмотря на то, что смог отбить своих Хранителей у нее и защитил своё место Десятого, сгорел в своем Пламени сразу после получения трона Вонголы. У него не было причин стремиться жить. Ведь это был... Просто ребенок, не умеющий жить, как и эта Тсунаёши. Его не учили этому. Её не учили этому. Только характеры разные получились, но все равно больно смотреть.

Ведь так не бывает на свете, чтоб были потеряны дети

      Иемитсу Савада после расследования причин смерти Десятого Вонголы был отправлен в Вендикаре, а Ноно Вонголе снова пришлось стать во главе Семьи.       Она ожидала, что она тут зачем-то, иначе как оправдать их с Занзасом возвращение к жизни? Но получается, что всё бессмысленно.       У нее за спиной кто-то тихо смеется, а она, даже не оборачиваясь, – а какой в этом смысл, если ты все равно нем? – мысленно здоровается:       — Здравствуй, дядюшка Кавахиро.       — Привет, принцесса. Не я ли тебе говорил, что ничего бессмысленного в этом мире нет?