Преступление первое: «Анти-донор»

      20 октября, 21.38       Дождь стучал по крыше серой Вероникиной машины «Ока», превращая лобовое стекло в мутное полотно. В салоне пахло старым дерматином, сыростью и… решимостью. Перед её взором стоял одинокий тусклый уличный фонарь, за ним здание. Когда-то это было мукомольной мельницей, сейчас что-то вроде логова или базы.       Глухие окна, некоторые из которых были чем-то заклеены. Ржавые пожарные лестницы. Здесь, в этом царстве забвения и бетонной пыли, жил Родион Меглин.       Дождь стих, оставив после себя хмурую, влажную мглу. Вероника вышла из машины, накинув на себя потертую джинсовую куртку тёмно-синего цвета.       Она выбрала позицию напротив бордюра. Сердце колотилось как бешеное, но лицо сохраняло ледяное спокойствие. Ждать пришлось долго. Часы тянулись. Она не ела с утра, но голод был привычным спутником. Сколько же ей пришлось искать? Долго. Очень долго. Поэтому она не могла думать ни о чём, кроме встречи.       Все детали о нём, которые она собирала по крупицам. Не через официальные каналы там стена молчания, к которой даже не пройти. Всё гораздо проще. Через старых оперативников, ветеранов, помнивших ещё милицейские времена. Они шептались: «Меглин? Живет в глухой тиши. Машина странного цвета «Мерс», кажется, W124, еле дышит. Телефона нет, если надо, ищи сама. Кабинет? Какой кабинет? Он работает у себя», — этого было достаточно, чтобы понять, найти подход к этому человеку будет сложно… Он нелюдим, он не переносит людей, как и они его… Но терпят за профессионализм вот что значит оставаться незаменимым.       После выпускного прошло более трёх месяцев. Тогда она увидела его в первый раз, во время его работы. Сначала голос, затем тень, силуэт, сосредоточенное лицо и пронзительные глаза, которые не искали убийцу, он слово заранее знал, кто сотворил такое с однокурсницей Вероники.       С этого момента началась и её работа. Поиски, догадки, предположения, интуиция… Девушка глубоко вздохнула и закрыла глаза. А что дальше? Вдруг он откажет? Ей говорили, что стажёров Меглин не берёт. Принципиально. Считает, что они мешают думать и дышать.       Однако Веронику это не остановит. Если бы она верила каждому слову тех, кто говорил, что у неё не получится, она бы не закончила юрфак с отличием, не ушла бы от матери, которая заливала горе по отцу запрещёнными препаратами. Не убежала бы от лап проклятого насильника, который продолжает ходить по земле…       Девушка подошла к зданию и села на влажную ступеньку, продолжая ждать. Взглянув на циферблат часов, она поджала губы — почти полночь, а хозяина логова ещё нет.       — Придет ли вообще? — сказала она в пустоту. Ответ не пришлось ждать долго.       Глухой рокот двигателя нарушил тишину. Из темноты выполз старый Mercedes. Он кашлянул выхлопом и затих у лестниц, которые ввели к «дому».       Из машины вышел Родион Меглин. Невысокий, чуть сутулый, в неизменном потертом бежевом плаще и тряпичной шляпе. Лицо — измождённое, с морщинами у глаз. Во взгляде — привычная настороженность и глубокая, всепоглощающая усталость. Никаких признаков благосостояния, только функциональность и выносливость. Он двигался слегка пошатываясь, вынимая по пути из кармана серебряную фляжку. Запрокинул голову, делая несколько глотков, уже не морщась от спиртного, напротив, алкоголь бодрил, как кофе.       Вероника вскочила, когда фигура начала приближаться к ней, перегородив ему путь. Сердце колотилось, но лицо — ледяная маска.       — Родион Викторович, — низковатым ровным голосом заявила о себе девушка.       Меглин остановился как вкопанный. Его взгляд, острый и мгновенно анализирующий, как скальпель, впился в неё. Оценил: молодая, вымотанная, навязчивая. Но на лице — ни тени страха, только решимость.       — В чём дело? — голос его хрипловатый, без эмоций, как констатация факта. — Если заявление — в дежурную часть. Если жалоба — пишите.       — Я Вероника Стычкина. Юрист. Диплом с отличием. Хочу стажироваться у вас. — она говорила четко, глядя прямо в эти пронзительные, усталые глаза. — Знаю, вы не берете стажёров. Знаю почему. Я здесь, чтобы доказать, что я — не балласт.       Меглин усмехнулся, коротко, сухо, беззвучно, сделав попытку обойти упёртую выпускницу.       — Доказательства не требуются. Не беру. Точка. Уходите. Поздно.       Она снова шагнула, блокируя путь к лестнице.       — Почему? Потому что я молода? Потому что я девушка? Потому что считаете, что я пришла за славой или острыми ощущениями?       Глаза Меглина сузились. Раздражение? Минута измождённого любопытства?       — Потому что у меня нет времени. Потому что моя работа — не цирк для зевак. Потому что стажёры мешают думать. Уходите. Последнее предупреждение.       Вероника не дрогнула. Холодный пот стекал по спине, но голос был сталью, она никогда не была такой смелой, ибо понимала, что здесь её последний шанс:       — Я пришла учиться видеть то, что скрыто. Я закончила институт без денег, без поддержки. Только головой. Я научилась читать людей, чтобы выжить. Не боюсь ни грязи, ни крови, ни вашего характера. Не буду мешать. Буду молчать, смотреть и учиться. Дайте один день. Не понравлюсь — уйду и исчезну.       Его взгляд скользнул по её куртке, ботинкам, задержался не на чертах лица, а на выражении. На той силе воли, что горела в глазах сквозь утомлённость. На абсолютной, почти фанатичной уверенности. Он видел тысячи лиц. Умел видеть суть. Это была не просто наглость. Это была потребность.       Наступила тишина, нарушаемая только далёким гулом города и каплями с крыши. Меглин тяжело вздохнул. Его усталость казалась физической глыбой.       — Нашли где живу, — констатировал он ровным тоном, без осуждения, как факт. — Сидели тут. Это не настойчивость. Это вторжение.       — Это единственный шанс, Родион Викторович, — поправила она тихо, но твердо. — Когда все двери закрыты, ищешь лазейку. Или ждёшь у порога.       Он снова посмотрел на неё. Долгим, пронизывающим взглядом. Казалось, он взвешивал не слова, а саму её жизненную силу, это упрямое ядро внутри.       — Один день, — отрезал он наконец. Голос, как скрежет камня по камню. — Завтра. В восемь. Опоздаешь на минуту — не появляйся. Проявишь глупость, сантименты или лишнее любопытство — вылетишь из органов. Ясно?       В груди Вероники взорвалось ликование, но на лице — лишь легкое движение век. Она кивнула, коротко, как солдат, с честью принимая миссию.       — Ясно. Восемь утра. Спасибо.       Слова Меглина: «Один день. Завтра. В восемь» — висели воздухе, как дым после выстрела. Он исчез в чёрном провале, не оглянувшись. Дверь захлопнулась с таким финальным звуком, что у Вероники на мгновение сжалось сердце.       Он не сказал «да». Он сказал «приходи». И то — под угрозой увольнения из органов.       Она стояла, впиваясь взглядом в тёмный проем, где растворился его силуэт. Спасибо? Он даже не кивнул в ответ. Только холод, усталость и железное условие. Восемь утра. Опоздаешь на минуту — не появляйся. А где встреча? Она знала лишь район и то, что у него нет кабинета. Придётся искать. Рассветать начнет часов в пять… Значит, спать некогда.       Вероника повернулась к своей «Оке». Старый, видавший виды «мерс» Меглина стоял, как безмолвный страж. Она забралась в свою машину, захлопнула дверь с дребезжащим звуком. Холодно. Пронизывающе холодно. Куртка не спасала. Двигатель заводить для обогрева? Бензин на последнем делении, а денег — крохи. До дома ехать? Полтора часа минимум по ночному городу, а потом обратно, чтобы успеть к восьми через весь город с утренними пробками? Рисковать опоздать? Ни за что.       Решение пришло мгновенно, как все её решения. Она достала из бардачка самый толстый свитер, натянула его поверх того, что было. Скомкала старую куртку, валявшуюся на заднем сиденье, подложила под спину. Стянула мокрые ботинки, поджала под себя окоченевшие ноги. В бардачке нашлась поломанная шоколадка — последний резерв. Она отломила кусочек, медленно рассасывая его, растягивая скудную энергию. Включить фары или габариты? Нет. Лишнее внимание. Она растворилась в тени, как и её надежда — хрупкая, но упрямая.       Её окна смотрели на чёрные глазницы окон заброшки. Где-то там он. За каким-то из этих тёмных квадратов. Она всматривалась, пытаясь угадать. Третий этаж? Четвёртый? Ни одного огонька. Ни звука. Он жил как призрак в своем бетонном склепе. Невидим и неосязаем…       На третьем этаже заброшенного здания, за окном, затянутым пыльной пленкой, стоял Родион Меглин. Он не зажёг свет. Его пальцы механически расстегнули пуговицы рубашки, плащ снял ещё при входе. Взгляд, привыкший вылавливать детали в полумраке, был прикован к точке внизу. К старой машине, почти слившейся с тенями. Он видел слабое движение внутри, когда она закутывалась.       «Упёртая». Мысль пронеслась без эмоций. Нашла адрес. Высидела вечер под дождем. Теперь ночует в развалюхе у его порога. Как бездомный щенок, которого не пустили в дом, но который не уходит.       «Отчаяние». — вспомнились ему слова девушки. Меглин ненавидел отчаяние. Оно делало людей глупыми, предсказуемыми, уязвимыми. Но в этой… Было не только отчаяние. Была сталь. Та же, что и в её голосе, когда она говорила о выживании. О чтении людей. «Не боюсь ни грязи, ни крови». Он слышал это много раз. От мальчишек, горящих желанием «мочить бандитов». От них воняло фальшью и бравадой. От неё пахло… Холодом. Как от лезвия.       Он отвернулся от окна. Закурил в темноте, красная точка тлела: единственный свет внутри.       «Один день». Чего он хотел этим добиться? Чтобы она поняла невозможность и ушла? Или… Чтобы посмотреть, на что она способна? Чтобы проверить ту самую «силу воли», которая светилась в её глазах сквозь усталость? «Буду молчать, смотреть и учиться». Звучало как приговор самой себе.       Меглин потушил окурок о бетонный подоконник. Он не брал стажеров, потому что они были шумом. Они задавали глупые вопросы, путались под ногами, требовали объяснений, лезли с сочувствием или, что хуже, с восхищением. Они нарушали его стройную систему тишины и концентрации. Они были… Живыми. А его мир был миром теней и фактов.       Но эта… Она сидела внизу в ледяной машине, не требуя тепла или жалости. Она молчала. Как тень. Как факт, который нельзя игнорировать. Наглость? Да. Вторжение? Безусловно. Но и… вызов. Вызов его правилам. Вызов его замкнутости.       Он лёг на походную кровать, не раздеваясь. Спать не хотелось.       В ушах стоял её голос: «Когда все двери закрыты, ищешь лазейку. Или ждёшь у порога». Она ждала у порога. Буквально. Ждала рассвета. Ждала своего одного дня.       Но его тревожило что-то ещё, от неё веяло тайной, которую отчаянно прятали, но в глазах помимо решимости, толики веры, виднелось что-то ещё… Ненависть?       «Возможно, я ошибаюсь…» — успокаивал он себя, однако его мысли всегда противоречили голосу. И никогда его не подводили. 21 октября, 05.04       Вероника дремала урывками. Холод пробирал до костей, суставы ныли. Каждый час она просыпалась от озноба, тёрла руки, дышала на них. Смотрела на часы с потрескавшимся циферблатом. Пять… Пять тридцать… Шесть… Небо на востоке начало светлеть, становясь грязно-серого цвета. Время двигалось с ледяной медлительностью.       В шесть тридцать она не выдержала. Вылезла из машины, чувствуя себя разбитой. Ноги одеревенели. Она потопталась на месте, сделала несколько резких приседаний, растирая руки и лицо. Кровь начала циркулировать, принося мучительное покалывание. Она достала из сумки маленькое зеркальце и влажную салфетку. Привела в порядок лицо, стянула волосы в ещё более тугой, небрежный хвост. Никакой слабости. Никаких следов ночи. Она должна выглядеть так, будто прекрасно выспалась дома. Должна быть готова.       В семь она села за руль. Двигатель завёлся со скрежетом, но завёлся. Она выехала из тени, поставила машину так, чтобы видеть вход заброшки. Сердце колотилось. Минуты тянулись мучительно долго.       Без пяти минут восемь чёрный провал двери шевельнулся. Из него вышел Родион Меглин. Тот же потертый бежевый плащ, та же усталая походка, под грузом невидимых дел, и шляпа. Он не взглянул в сторону её машины. Не подал виду, что знает о её ночном бдении. Просто сел в свой старый Mercedes, завёл его с характерным хриплым урчанием и стал выруливать на проезжую часть.       Вероника выдохнула. Он не прогнал. Это было главное. Она включила передачу и тронулась следом, держа почтительную дистанцию. Её машина ковыляла за «мерсом», как упрямый щенок за суровым вожаком. Она не знала, куда он едет. Но она ехала за ним. На свой один день. На свой единственный шанс. И холодная ночь в машине у его порога была лишь первым испытанием в списке, который, она чувствовала, Родион Викторович Меглин для неё уже составил.       Старый «мерс» Меглина плыл по утренним, ещё полупустым улицам, как угрюмый буксир. Вероника держала дистанцию, сердце колотилось не столько от волнения, сколько от адреналина и ледяной концентрации. Её «Ока» скрипела на поворотах, но не отставала.       — Куда? В отдел? Или сразу на дело?       Они миновали центр, свернули в район старых, ещё дореволюционных домов с облупившимися фасадами и тесными дворами-колодцами. Впереди, у тротуара, Меглин резко притормозил. Там стояла патрульная машина ДПС, мигая синими «маячками». Из неё вышел молодой сержант, увидел «мерс» Меглина и быстро подошел к водительскому окну, которое опустилось с глухим скрипом.       Вероника прижалась к обочине в десятке метров, заглушила двигатель. Она видела, как сержант что-то быстро, почти лихорадочно, докладывал Меглину. Видела, как лицо следователя оставалось каменным, но в глазах, даже на расстоянии, мелькнуло то самое — рабочее напряжение, мгновенное переключение. Он кивнул коротко, сержант отскочил. Окно поднялось. «Мерс» резко развернулся на узкой улице, почти не сбавляя хода, и рванул обратно, в сторону, откуда только что приехали.       Не в отдел. Вызов. Настоящий вызов. Она вцепилась в руль, завела машину и бросилась вдогонку. Теперь Меглин ехал быстрее, увереннее, знал куда. Она едва успевала, теряя его на поворотах, но находила снова.       Они мчались через весь район, пока не вырулили к старым пятиэтажкам на окраине. Там уже стояли машины следственной группы, мигалки отражались в лужах после ночного дождя. Люди в форме оцепляли подъезд, перешёптывались.       Она выскочила из машины и направилась к входу, но молодой оперативник перегородил ей дорогу:       — Гражданка, вам тут нельзя находиться.       — Я с ним, — Вероника кивнула в сторону Меглина, который уже поднимался по ступенькам, даже не оглянувшись.       — С кем? — оперативник скептически оглядел её потрёпанную куртку и простые джинсы.       Она собралась было что-то ответить, но в этот момент сверху раздался хриплый голос:       — Она со мной. Пусти.       Меглин стоял на лестнице, не оборачиваясь, но его слова сработали как пропуск. Оперативник тут же отпрянул, и Вероника быстро прошла вперёд.       В квартире на втором этаже пахло кровью, сыростью и лекарствами? Посреди гостиной лежала молодая женщина в позе покойницы: руки сложены на груди, а лицо выражало спокойствие, словно она спала.       Вероника замерла на пороге. В горле встал ком, но она сжала зубы и заставила себя смотреть.       Меглин уже сидел рядом с телом. Потом он поднял взгляд и медленно осмотрел комнату: разбросанную мебель, разбитую вазу, следы борьбы.       — Ну, юрист, осмотрись, — его голос прозвучал резко в тишине. — Что видишь?       Она перевела дух. Её взор кинулся к выходу, подойдя к двери, она задержалась на замочной скважине — дверь не взламывали. Затем она прошла к кухне, две чашки чая, один нетронутый… Убийца знал жертву?       Стычкина вернулась к трупу и Меглину. На этот раз она подошла ближе и присела на корточки. Атмосфера пугала её, но стало попривычнее.       — Жертва знала убийцу, — сказала Вероника, не позволяя голосу дрожать. — Дверь не взломана, значит, пустила сама. На кухне чашки, они пили чай, беседовали, а затем…затем…       Меглин не ответил, но его взгляд скользнул к прихожей. Затем снова вернулся к женщине на полу, аккуратно убрал руки с груди, где виднелся шов. Вероника вздрогнула, изучая зашитую рану.       — Дальше… — сухо протянул Родион, вынув из кармана складной нож, развернул его и аккуратно провел лезвием по шву, открывая рану, накопившаяся кровь внутри начала вытекать, пропитывая ковёр под телом.       — Убийца-медик? Провёл операцию… При нём было специальное оборудование… Швы грубые, неровные, он торопился, так как шов только на коже… — протянула она, наблюдая как из тела струилась жидкость чёрного цвета. Наклонившись ближе, Виктория, увидела, что нитки были хирургическими.       В комнате повисла тишина. Меглин медленно кивнул.       — Первое правильное наблюдение за сегодня, — изрек холодно Меглин. — Но ты не обратила внимание на самое главное, — палец коснулся шрама, который был рядом с разрезом.       — Рубец.       — Выясните, какую операцию проводили жертве и как давно. — обратился он к оперу, тот кивнул и покинул комнату. Но Меглин ещё не закончил, его холодный взгляд устремился на Веронику. — Запусти туда руку.       — Это не по протоколу. — она с изумлением смотрела на Родиона, в попытках понять, шутка ли это или на полном серьёзе?       — Руку суй, сказал, крови не боишься же.       Стычкина закатала рукав и взяв у судмедэксперта перчатки, медленно, нерешительно, в надежде, что он передумает и ей не придется это делать. Однако этого не произошло, Меглин лишь выжидающе смотрел на девушку.       Она коснулась холодной кожи, вздрогнула, но не отдернула руку, затем плавно запустила в рану пальцы, раздвигая края и проникая глубже.       — Чувствуешь что?       Она ощущала, как сильно этого не хотела делать, как мечтала быстрее это закончить. Но если так поступит, то можно забыть о стажировке, Меглин испытывал её, проверял, верна ли она своим вчерашним словам или это пустые слова.       — Ничего… — в ужасе произнесла Вероника, ощущая под ребром пустоту, — Нет сердца…       — Совсем?       Внутри была не только пустота, она шевельнула пальцами внутри, натыкаясь на что-то сыпучее.       — Песок? — протянула девушка полушёпотом, вытаскивая руку, на окровавленной перчатке виднелись мелкие крупицы смешанные с кровью.       Меглин присел напротив, впервые он был так близко, он не смотрел на перчатку или труп, он смотрел на девушку.       — Почему песок? — девушка постаралась отвести глаза, стараясь вернуться к делу. И о чём она думает, и почему именно в этот момент?       — Потому что пустоту нужно чем-то заполнять…. — прохрипел Родион, пристально изучая лицо девушки. — Пойдём.       Он не сказал, куда. Не спросил, готова ли она. Просто вышел, зная, что Вероника последует.       Быстро избавившись от крови перчатки и крови, девушка на минуту замерла перед зеркалом в ванной. Это было странно и абсурдно, первый день и уже такое… А что будет дальше?       Дождь начался снова, когда они вышли из дома. Меглин шёл к машине, не оглядываясь, но Вероника знала — он проверяет, последует ли она.       — Садись, — бросил он, когда шатенка поравнялась с его «мерсом».       Она молча открыла дверь и опустилась на потрёпанное пассажирское сиденье. В салоне пахло алкоголем, табаком и одеколоном.       Сидели в тишине, пока мужчина закуривал сигарету и пускал дым.       — Что думаешь? — и снова вопрос, на который следовало отвечать быстро и без колебаний.       — У неё был шов… Рядом с сердцем, которого не было… — Вероника задумалась и прикусила палец, пытаясь вновь представить женщину на полу, — Но зачем ему нужно было сердце…?       — В этом то и связь, это его гложет… Сердце не принадлежит жертве… — руки Меглина затряслись и он схватился за руль, сцены убийства мелькали в сознании, от чего бросило в пот.       Вероника взволнованно на него посмотрела, но мужчина бросил взгляд в ответ, придя в себя.       — Всё в порядке. — сухо ответил Меглин на немой вопрос. Он завёл мотор, когда рядом с подъездом не осталось машин.       — Куда едем? — осмелилась спросить Вероника.       — Морг, труп везут туда, — коротко ответил Меглин. — Хочешь быть следователем? Научись смотреть в глаза тому, что оставляют после себя убийцы.       Девушка сжала кулаки на коленях, но кивнула. 21 октября, 14.16       Холодный коридор городского морга встретил их эхом шагов. Патологоанатом, сутулый мужчина лет пятидесяти, уже ждал Меглина у двери секционной.       — Меглин, — кивнул он, затем взгляд скользнул к Веронике. — А это кто?       — Глаза и уши, — ответил Родион, не утруждая себя объяснениями. — Показывайте.       Тело женщины уже лежало на столе, прикрытое простынёй до груди. Вероника почувствовала, как по спине стекли капли холодного пота, но не отвела взгляда.       — Причина смерти — массивная кровопотеря, — начал патологоанатом, откидывая ткань и обнажая рану. — Но самое интересное вот здесь.       Он указал на края разреза.       — Резали профессионально. Почти хирургически. Значит, наш убийца либо медик, либо мясник.       — Или тот, кто учился, — тихо добавила Вероника.       Меглин повернул голову в её сторону.       — Почему?       — Потому что настоящий хирург сделал бы это чище, — она подошла ближе, стараясь не думать о том, что перед ней — мёртвый человек. — А здесь… Он резал медленно. Будто учился. Шил так же, впервые…       Патологоанатом поднял бровь.       — Девушка права. Видите неровности на краях? Это неуверенный разрез.       Меглин молча изучал рану, затем резко выпрямился.       — Ранее операция была на сердце?       — Да, ей делали пересадку… — тихо ответил седой мужчина, рассматривая документы. — Два года назад.       — В очереди была?       — Недолго… — бросил седой мужчина, отводя взор и тихо добавил. — Находилась в спец.списке… Что странно, в этом не было необходимости.       — Родители где? Ушли уже? — спросил Меглин, а патологоанатом кивнул. — Убийца имеет доступ к базе доноров… — констатировал он, взглянув на Веронику. — Какие мы выводы делаем?       — Убийца работает в больнице или в морге… Есть данные, кому делали пересадку раньше положенного… И он это исправляет?       — Восстанавливает справедливость…       — Жертве ввели какой-то препарат, на шее виден след от инъекции. Отправим в лабораторию для точного результата.       — Ввёл ей что-то перед… — она запнулась, снова взглянув труп бедной женщины. Вероника представила, как могла происходить сцена нападения, пальцы её похолодели, она видела, как ещё живая женщина боролось за жизнь, пока ей не вкололи препарат. — Нужно искать того, кто ещё имеет доступ к таким препаратам. Химик?       Меглин выпрямился, его лицо было невозмутимым, но в глазах горело холодное пламя, он злился, понимая мотив, понимая убийцу. Когда-то и он восстановил справедливость, расправившись с людьми, которые убили его родителей.       — Нет, это врач… С этим разберемся позже. Адрес родителей какой? Запиши и пошли… — после сказанного Меглин направился к выходу.       Вероника быстро записала в заметках адрес и побежала за следователем. Куда теперь?       — Я к родителям жертвы, — заявил Меглин, садясь за руль. — А ты… Возвращайся к месту, где убили женщину, расспроси соседей… Объяснять не нужно, что, сама знаешь.       — Знаю, — ответила Вероника.       — Посидишь. Послушаешь. Люди болтают. Иногда говорят полезное. — Он завел мотор. — Узнаешь что-то — скажешь. Не узнаешь — тоже скажешь. Поняла?       — Поняла, Родион Викторович.       Машина тронулась, оставив её на тротуаре. Дождь превратился в изморось. Вероника не сразу пошла к автобусной остановке. Она стояла, глядя вслед исчезающему ржавому «мерсу». Он дал ей задание. Настоящее. Пусть маленькое. Пусть странное. Но задание. И он доверил ей действовать одной.       Провалить было нельзя. Она не могла позволить себе роскошь ошибиться.       Вероника пошла к остановке, пряча улыбку в воротник куртки. Её стажировка превращалась в следование по лезвию ножа. И это было страшно. И невыносимо… правильно.

***

      Ранее. 10 октября, 11.37       Вероника стояла перед зеркалом в своей скромной квартирке, вглядываясь в собственное отражение.        — Ты уверен, что он поверит? — спросила она, сжимая в руке телефон.       Голос в трубке был спокойным, с наигранной лаской:       — Он поверит. Потому что ты — идеальная кандидатура. Умная, упёртая, без прошлого. И главное… Ты действительно понравишься ему.       Она вздрогнула:       — Я не…        — Не слушай себя, слушай мой голос. Мой голос. Ты следила за ним два месяца. Читала все его дела. Ты знаешь его лучше, чем он сам себя. И он это почувствует.       Пауза, она затаила дыхание, всё ещё изучая свое отражение зеркале.       Голос в динамике заговорил вновь, с мягкой настойчивостью, он всё ещё проверял её, ощупывал, пытаясь понять, на какую точку лучше надавить:       — Он сделал непростительную вещь… А преступники заслуживают наказание, не так ли?       — Д-да… — ответила она. Собеседник говорил, казалось бы, очевидные вещи, но они придавали уверенности. — Я это сделаю… Скоро выпускной… Пойду на стажировку к нему…       — Мне нравится ход твоих мыслей… Он начнёт доверять.       — Начнёт доверять…